Федор ТЮТЧЕВ
«Ужасный сон отяготел над нами...»
Ужасный сон отяготел над нами,
Ужасный, безобразный сон:
В крови до пят, мы бьемся с мертвецами,
Воскресшими для новых похорон.
Осьмой уж месяц длятся эти битвы,
Геройский пыл, предательство и ложь,
Притон разбойничий в дому молитвы,
В одной руке распятие и нож.
И целый мир, как опьяненный ложью,
Все виды зла, все ухищренья зла!..
Нет, никогда так дерзко правду Божью
Людская кривда к бою не звала!..
И этот клич сочувствия слепого,
Всемирный клич к неистовой борьбе,
Разврат умов и искаженье слова –
Всё поднялось и всё грозит тебе,
О край родной! Такого ополченья
Мир не видал с первоначальных дней...
Велико, знать, о Русь, твое значенье!
Мужайся, стой, крепись и одолей!
Начало августа 1863 года.
«Ужасный сон отяготел над нами...»
Ужасный сон отяготел над нами,
Ужасный, безобразный сон:
В крови до пят, мы бьемся с мертвецами,
Воскресшими для новых похорон.
Осьмой уж месяц длятся эти битвы,
Геройский пыл, предательство и ложь,
Притон разбойничий в дому молитвы,
В одной руке распятие и нож.
И целый мир, как опьяненный ложью,
Все виды зла, все ухищренья зла!..
Нет, никогда так дерзко правду Божью
Людская кривда к бою не звала!..
И этот клич сочувствия слепого,
Всемирный клич к неистовой борьбе,
Разврат умов и искаженье слова –
Всё поднялось и всё грозит тебе,
О край родной! Такого ополченья
Мир не видал с первоначальных дней...
Велико, знать, о Русь, твое значенье!
Мужайся, стой, крепись и одолей!
Начало августа 1863 года.
👍12
"Россия гибнет от слишком заметного возобладания в ней типа самодовольной, оптимистической бюрократии.
Сидит себе в Северной Пальмире раззолоченный сановник, принимает доклады на слоновой бумаге, наслаждается раболепием толпы подведомственных чинов и в самом деле думает, что он маленький “царь и бог”, как любят величать себя даже захолустные исправники.
Никакой политики, кроме благополучной, он не признает, никаких глубоких и сложных процессов народного быта, а главное — никакой драмы. В тиши роскошного казенного кабинета его превосходительству искренне кажется, что ни в природе нет никаких океанов и ураганов, ни в государстве никакой политики дальше тридцати верст от городов.
Так как ведь над каждым изнеженным сановником есть другой, еще более нуждающийся в покое сановник, то каждая ступень табели о рангах старается дополнить собой лестницу общего благополучия, по крайней мере — “отчетного”.
Именно отсюда идет пагубная привычка петербургских сфер никак не реагировать на острые явления жизни и прятать их под сукно, как страусы в пустыне при виде неприятеля прячут голову под крыло. Именно этой пагубной привычке мы обязаны чудовищным разрастанием таких явлений, которые своевременно могли бы быть погашены легко и быстро".
Михаил Осипович Меньшиков, консервативный публицист, журналист. Статья "Долг Великороссии", 1914 год.
Сидит себе в Северной Пальмире раззолоченный сановник, принимает доклады на слоновой бумаге, наслаждается раболепием толпы подведомственных чинов и в самом деле думает, что он маленький “царь и бог”, как любят величать себя даже захолустные исправники.
Никакой политики, кроме благополучной, он не признает, никаких глубоких и сложных процессов народного быта, а главное — никакой драмы. В тиши роскошного казенного кабинета его превосходительству искренне кажется, что ни в природе нет никаких океанов и ураганов, ни в государстве никакой политики дальше тридцати верст от городов.
Так как ведь над каждым изнеженным сановником есть другой, еще более нуждающийся в покое сановник, то каждая ступень табели о рангах старается дополнить собой лестницу общего благополучия, по крайней мере — “отчетного”.
Именно отсюда идет пагубная привычка петербургских сфер никак не реагировать на острые явления жизни и прятать их под сукно, как страусы в пустыне при виде неприятеля прячут голову под крыло. Именно этой пагубной привычке мы обязаны чудовищным разрастанием таких явлений, которые своевременно могли бы быть погашены легко и быстро".
Михаил Осипович Меньшиков, консервативный публицист, журналист. Статья "Долг Великороссии", 1914 год.
👍7🤮3❤1🔥1
АНДРЕЙ ШИШКОВ написал : БАТЬКО! ГДЕ ТЫ? СЛЫШИШЬ ЛИ ТЫ?
Русские медленно просыпаются. Русская сила спит, как спала она 33 года в крестьянском сыне Илье Муромском. Русский человек до поры до времени не догадывается, какая невероятная и несокрушимая сила дремлет в нем. Закономерен вопрос, а когда же она просыпается, эта русская сила. Народный эпос говорит нам о том, что Илья обрел силу от калик перехожих тогда, когда она понадобилась киевскому князю Владимиру для защиты государства от лютых врагов. Миф это краткий очерк народной судьбы, глубинное зерно народного духа, которое оживает и прорастает в критические периоды народной истории. Те, кто понимают, что такое миф, делятся сегодня на две категории, одни спокойно и деловито готовятся к решающей битве, вторые бегут прочь из страны. Миф неистребим. Миф конституитивен. Миф провиденциален. Ни один народ не в силах выпростаться из лона своих основополагающих мифов. Народы живут мифами, а не рациональными схемами. Если тот или иной народ дорастает до ума, до разума, до философии, то его «логос» прорастает из его «мифоса». Не иначе. В доказательство этих тезисов можно ссылаться на научные школы Карла Юнга, Мирчи Элиадэ, Жильбера Дюрана. Но возможно лучшим их доказательством является 22-х томный труд Александра Дугина «Ноомахия. Войны ума». Единственное и беспрецедентное явление в истории мировой мысли. К сожалению, труды Дугина мало знакомы современным русским философам, которые в основном читают и пропагандируют в вузах идеи классиков постмодернизма Делеза и Фуко, но это нормально. Александра Дугина активно переводят и издают в Европе, в Иране, в Китае, в Южной Америке, даже в Африке. Но кто же будет читать тексты современного русского философа в России. Не философствовать по-русски это наша русская интеллектуальная традиция. Практически 300 лет мы, как государство, занимаемся мыслеподражанием. А академические философы являются у нас государственным сословием. С тех пор, как в России в чести либерализм, они как истовые государственники пропагандируют Фуко с Делезом. А раньше Маркса с Энгельсом. Дело привычное. Розанов говорит, что когда в конце 19 века в Россию приехал один любопытный японец и попросил дать ему книгу, прочитав которую, он все бы понял про Россию, ему дали перевод с английского 4-томной истории Бокля. Розанова самого начали читать в России, спустя 70 лет после его смерти. Потом, правда, бросили. Он же русский, не Хабермас, не Фуко, к тому же мракобес, монархист, в ангелов верил, перед смертью трижды причастился, поэтому думать правильно не способен.
А между тем, Розанов очень выразительно сказал о природе русского сна. О сказал, что, когда на соседней улице режут прохожего, то русский человек просыпается у себя на печке и спрашивает: «Что это там? Никак ветер в трубе гудит, или кошка в дымоход залезла? Ну не человека же режут». После чего поворачивается на другой бок и спокойно засыпает.
В период серьезных войн эта наша национальная сонливость выходит нам боком. Есть множество воспоминаний, написанных очевидцами, о том, как беззащитны были русские, проживающие на Кавказе в начале 90-х, когда там началась резня. При этом беззащитность русских была необъяснима. Были случаи, когда два-три боевика заходили в станицу и поочередно шли из дома в дом, издеваясь, грабя и убивая. Удивительным было то, что русские не оказывали ни малейшего сопротивления, не пытались помочь соседям, ничего не предпринимали для того, чтобы отстоять жизнь свою и других. «Каждый был сам за себя, все тряслись от страха, а некоторые умудрялись подводить под это дело идеологическую базу, мол, «мой дом - моя крепость».
Русские медленно просыпаются. Русская сила спит, как спала она 33 года в крестьянском сыне Илье Муромском. Русский человек до поры до времени не догадывается, какая невероятная и несокрушимая сила дремлет в нем. Закономерен вопрос, а когда же она просыпается, эта русская сила. Народный эпос говорит нам о том, что Илья обрел силу от калик перехожих тогда, когда она понадобилась киевскому князю Владимиру для защиты государства от лютых врагов. Миф это краткий очерк народной судьбы, глубинное зерно народного духа, которое оживает и прорастает в критические периоды народной истории. Те, кто понимают, что такое миф, делятся сегодня на две категории, одни спокойно и деловито готовятся к решающей битве, вторые бегут прочь из страны. Миф неистребим. Миф конституитивен. Миф провиденциален. Ни один народ не в силах выпростаться из лона своих основополагающих мифов. Народы живут мифами, а не рациональными схемами. Если тот или иной народ дорастает до ума, до разума, до философии, то его «логос» прорастает из его «мифоса». Не иначе. В доказательство этих тезисов можно ссылаться на научные школы Карла Юнга, Мирчи Элиадэ, Жильбера Дюрана. Но возможно лучшим их доказательством является 22-х томный труд Александра Дугина «Ноомахия. Войны ума». Единственное и беспрецедентное явление в истории мировой мысли. К сожалению, труды Дугина мало знакомы современным русским философам, которые в основном читают и пропагандируют в вузах идеи классиков постмодернизма Делеза и Фуко, но это нормально. Александра Дугина активно переводят и издают в Европе, в Иране, в Китае, в Южной Америке, даже в Африке. Но кто же будет читать тексты современного русского философа в России. Не философствовать по-русски это наша русская интеллектуальная традиция. Практически 300 лет мы, как государство, занимаемся мыслеподражанием. А академические философы являются у нас государственным сословием. С тех пор, как в России в чести либерализм, они как истовые государственники пропагандируют Фуко с Делезом. А раньше Маркса с Энгельсом. Дело привычное. Розанов говорит, что когда в конце 19 века в Россию приехал один любопытный японец и попросил дать ему книгу, прочитав которую, он все бы понял про Россию, ему дали перевод с английского 4-томной истории Бокля. Розанова самого начали читать в России, спустя 70 лет после его смерти. Потом, правда, бросили. Он же русский, не Хабермас, не Фуко, к тому же мракобес, монархист, в ангелов верил, перед смертью трижды причастился, поэтому думать правильно не способен.
А между тем, Розанов очень выразительно сказал о природе русского сна. О сказал, что, когда на соседней улице режут прохожего, то русский человек просыпается у себя на печке и спрашивает: «Что это там? Никак ветер в трубе гудит, или кошка в дымоход залезла? Ну не человека же режут». После чего поворачивается на другой бок и спокойно засыпает.
В период серьезных войн эта наша национальная сонливость выходит нам боком. Есть множество воспоминаний, написанных очевидцами, о том, как беззащитны были русские, проживающие на Кавказе в начале 90-х, когда там началась резня. При этом беззащитность русских была необъяснима. Были случаи, когда два-три боевика заходили в станицу и поочередно шли из дома в дом, издеваясь, грабя и убивая. Удивительным было то, что русские не оказывали ни малейшего сопротивления, не пытались помочь соседям, ничего не предпринимали для того, чтобы отстоять жизнь свою и других. «Каждый был сам за себя, все тряслись от страха, а некоторые умудрялись подводить под это дело идеологическую базу, мол, «мой дом - моя крепость».
👍4👎2❤1🔥1
Один из очевидцев тех событий пишет: «Потом приходит понимание, что ни чеченцы, ни армяне, ни евреи, в сущности, не виноваты. Они делают с нами лишь то, что мы сами позволяем с собой делать». Русский народный ум, крестьянский в своих корнях, исключает возможность Апокалипсиса и торжества зла в мире. Поэтому, когда зло сбрасывает маску и идет напролом, русский человек оказывается беззащитен. Русский истолковывает нерусское, как русское: «Ну не человека же режут». Но потом, когда начинаются всплески русского характера, ситуация меняется. Причем радикально.
Сергей Масленица, участник первой Чеченской войны, вспоминая бои в Грозном, рассказывает, как генерал Рохлин приказал собрать остатки разбитых в пух и прах майкопцев, которые прятались среди руин и в подвалах. Набралось около двух рот. После этого штаб генерала оказался в окружении. Тогда Лев Яковлевич приказал построить перепуганных и дрожащих от страха майкопцев и произнес речь. «Эту речь, - вспоминает Сергей Масленица, - я не забуду никогда. Самыми ласковыми выражениями генерала были: "ср…ные мартышки" и "пид…сы". В конце он сказал: "Боевики превосходят нас в численности в пятнадцать раз. И помощи нам ждать неоткуда. И если нам суждено здесь лечь - пусть каждого из нас найдут под кучей вражеских трупов. Давайте покажем, как умеют умирать русские бойцы и русские генералы! Не подведите, сынки...»
«А дальше был страшный, жуткий бой, в котором из моего взвода в 19 человек в живых осталось шестеро. И когда чеченцы прорвались в расположение и дело дошло до гранат, и мы поняли, что нам всем приходит конец - я увидел настоящих русских людей. Страха уже не было. Была какая-то весёлая злость, отрешённость от всего. В голове была одна мысль: "батя" просил не подвести". Раненые сами бинтовались, сами обкалывались промедолом и продолжали бой. Затем мы с вайнахами сошлись в рукопашной. И они побежали. Это был переломный момент боя за Грозный. Именно в тот момент я понял, что мы это можем. Этот твёрдый стержень в нас есть, его нужно только очистить... А потом нам зачитали радиоперехват - по радиосетям боевиков прошёл приказ Дудаева: "разведчиков из 8АК и спецназ ВДВ в плен не брать и не пытать, а сразу добивать и хоронить как воинов". Мы очень гордились этим приказом».
Этот текст должен присутствовать во всех школьных учебниках. Русский человек должен понимать, с кем он имеет дело в своем собственном лице. Все русские сказания и мифы невоинственны. Русский человек изначально живет в мире, а не на войне. Архетип русского это крестьянин, а не воин. Но среди множества народных русских убаюкивающих сказаний есть сказание о Илье Ивановиче Муромце. И этот любимый нашим народом русский мифический герой крестьянского рода вдруг просыпается к богатырству и едет в стольный град Киев выручать князя Владимира. «Батя попросил». По всему выходит, что история, рассказанная Сергеем Масленицей, является в буквальном смысле копией, иконой того оригинала, что хранится в глубинах народной души и в святцах Церкви нашей родной и спасительной.
Когда народ не просто живет и мирствует, но видит и понимает себя, когда он дорастает до ума, до философии, до логоса, тогда ему открываются границы, отмеренные историей и Богом, сберегающие и хранящие его жизнь и его предназначение. Тогда народ несет через череду поколений то, что было, есть и будет нетленным, то, что образует связь времен. Связь, побеждающую выпавшее из вечности время, как стихию распада и тления.
Сергей Масленица, участник первой Чеченской войны, вспоминая бои в Грозном, рассказывает, как генерал Рохлин приказал собрать остатки разбитых в пух и прах майкопцев, которые прятались среди руин и в подвалах. Набралось около двух рот. После этого штаб генерала оказался в окружении. Тогда Лев Яковлевич приказал построить перепуганных и дрожащих от страха майкопцев и произнес речь. «Эту речь, - вспоминает Сергей Масленица, - я не забуду никогда. Самыми ласковыми выражениями генерала были: "ср…ные мартышки" и "пид…сы". В конце он сказал: "Боевики превосходят нас в численности в пятнадцать раз. И помощи нам ждать неоткуда. И если нам суждено здесь лечь - пусть каждого из нас найдут под кучей вражеских трупов. Давайте покажем, как умеют умирать русские бойцы и русские генералы! Не подведите, сынки...»
«А дальше был страшный, жуткий бой, в котором из моего взвода в 19 человек в живых осталось шестеро. И когда чеченцы прорвались в расположение и дело дошло до гранат, и мы поняли, что нам всем приходит конец - я увидел настоящих русских людей. Страха уже не было. Была какая-то весёлая злость, отрешённость от всего. В голове была одна мысль: "батя" просил не подвести". Раненые сами бинтовались, сами обкалывались промедолом и продолжали бой. Затем мы с вайнахами сошлись в рукопашной. И они побежали. Это был переломный момент боя за Грозный. Именно в тот момент я понял, что мы это можем. Этот твёрдый стержень в нас есть, его нужно только очистить... А потом нам зачитали радиоперехват - по радиосетям боевиков прошёл приказ Дудаева: "разведчиков из 8АК и спецназ ВДВ в плен не брать и не пытать, а сразу добивать и хоронить как воинов". Мы очень гордились этим приказом».
Этот текст должен присутствовать во всех школьных учебниках. Русский человек должен понимать, с кем он имеет дело в своем собственном лице. Все русские сказания и мифы невоинственны. Русский человек изначально живет в мире, а не на войне. Архетип русского это крестьянин, а не воин. Но среди множества народных русских убаюкивающих сказаний есть сказание о Илье Ивановиче Муромце. И этот любимый нашим народом русский мифический герой крестьянского рода вдруг просыпается к богатырству и едет в стольный град Киев выручать князя Владимира. «Батя попросил». По всему выходит, что история, рассказанная Сергеем Масленицей, является в буквальном смысле копией, иконой того оригинала, что хранится в глубинах народной души и в святцах Церкви нашей родной и спасительной.
Когда народ не просто живет и мирствует, но видит и понимает себя, когда он дорастает до ума, до философии, до логоса, тогда ему открываются границы, отмеренные историей и Богом, сберегающие и хранящие его жизнь и его предназначение. Тогда народ несет через череду поколений то, что было, есть и будет нетленным, то, что образует связь времен. Связь, побеждающую выпавшее из вечности время, как стихию распада и тления.
👍9🤮2👎1
У святителя Николая сербского есть пронзительная молитва о врагах: «Благослови врагов моих, Господи. И я их благословляю и не кляну. Когда я считал себя мудрым, они называли меня безумцем. Когда я считал себя сильным, они смеялись надо мной, как над карликом. Когда я стремился быть первым, они теснили меня к последним. Когда стремился к богатству, они били меня по рукам наотмашь. Когда я собирался спать мирно, они будили меня ото сна… Враги открыли мне то, что немногим ведомо: нет у человека врагов, кроме него самого. Тот лишь ненавидит врагов, кто не познал, что враги не враги, но друзья взыскательные. Воистину, трудно сказать мне, кто сделал мне больше добра и кто причинил больше зла — враги или друзья. Посему благослови, Господи, и друзей, и врагов моих».
Русский сон спасителен, когда война прикидывается миром, когда государственная власть пытается вбить, как гвозди, в народные мозги так называемые либеральные понятия и ценности, чуждые русскому менталитету и русскому душевному складу. Но когда зло перестает скрывать себя под благообразной риторикой и становится откровенным, когда завтрашний день России ничем не гарантирован, кроме как победой над лютым врагом, когда демонстративно и показательно убивают наших детей, тогда Илья Иванович слазит с печи. Не хватает разве что одной великой малости. Чтобы «Батя попросил». Громко, внятно, убедительно. Чтобы стольный князь Владимир сказал свое огненное зовущее к смерти и к Победе слово. Не слова, а СЛОВО. И чтобы в нем прозвучали и «ср…ные мартышки» и «пид…сы». И «не подведите, сынки...» И «братья и сестры». И те памятные слова, сказанные государем Петром Алексеевичем перед Полтавской битвой: «Воины! Пришёл час, который должен решить судьбу Отечества. Вы не должны помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество, за православную нашу Веру и Церковь. Не должна вас смущать слава непобедимости неприятеля, которой ложь вы доказали не раз своими победами. Имейте в сражении перед собой Правду и Бога, защитника вашего. А о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога. Жила бы только Россия…».
И тогда русский человек, по словам Пушкина, станет «весь как Божья гроза».
«Уж убит куренной атаман Невылычкий, Задорожний убит, Черевиченко убит; но стоят казаки, не хотят умирать, не увидев тебя в очи, хотят, чтобы взглянул ты на них перед смертным часом».
«Батько¬! Где ты? Слышишь ли ты?»
Русский сон спасителен, когда война прикидывается миром, когда государственная власть пытается вбить, как гвозди, в народные мозги так называемые либеральные понятия и ценности, чуждые русскому менталитету и русскому душевному складу. Но когда зло перестает скрывать себя под благообразной риторикой и становится откровенным, когда завтрашний день России ничем не гарантирован, кроме как победой над лютым врагом, когда демонстративно и показательно убивают наших детей, тогда Илья Иванович слазит с печи. Не хватает разве что одной великой малости. Чтобы «Батя попросил». Громко, внятно, убедительно. Чтобы стольный князь Владимир сказал свое огненное зовущее к смерти и к Победе слово. Не слова, а СЛОВО. И чтобы в нем прозвучали и «ср…ные мартышки» и «пид…сы». И «не подведите, сынки...» И «братья и сестры». И те памятные слова, сказанные государем Петром Алексеевичем перед Полтавской битвой: «Воины! Пришёл час, который должен решить судьбу Отечества. Вы не должны помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество, за православную нашу Веру и Церковь. Не должна вас смущать слава непобедимости неприятеля, которой ложь вы доказали не раз своими победами. Имейте в сражении перед собой Правду и Бога, защитника вашего. А о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога. Жила бы только Россия…».
И тогда русский человек, по словам Пушкина, станет «весь как Божья гроза».
«Уж убит куренной атаман Невылычкий, Задорожний убит, Черевиченко убит; но стоят казаки, не хотят умирать, не увидев тебя в очи, хотят, чтобы взглянул ты на них перед смертным часом».
«Батько¬! Где ты? Слышишь ли ты?»
👍8🤮2❤1👎1🔥1
Встретился с Владимиром Борисовичем… Перевод С.Георге близится к завершению
👍17❤2🔥1
АНДРЕЙ ШИШКОВ написал : ВЫЖИВУТ ТОЛЬКО ТЕХНИКА И МУСОР
Не надо иллюзий. Спрятаться никому не удастся. Речь давно уже идет не о том, есть ли шанс на выживание у России и у каждого из нас. Шанса на выживание нет, ни малейшего. Выжить в этой войне может только Америка, но это ее не спасет. Спастись можно только в том случае, если мы откажемся от стратегии выживания и определим для себя другую цель. В мире не предусмотрена стратегия выживания. Тех, кто хочет выжить, мир вычеркивает.
Главной философской книгой 20 века по праву называют «Бытие и время» Мартина Хайдеггера. Хайдеггер понимает историю западного мира, как катастрофу, совершающуюся во времени. Главный труд Хайдеггера – это попытка разобраться в причинах происходящего. Современный западный мир, говорит Хайдеггер, вменяет себе в высшее достоинство то, что он, в отличие от прежних исторических эпох, неизмеримо более способен к выживанию. В своих более поздних трудах, Хайдеггер скажет, что в стремлении выжить Запад целиком и полностью полагается на технику. Технический прогресс это предмет гордости современной цивилизации. Но откуда сама техника? Исток технического мышления, хотя только в форме намека, Хайдеггер обнаруживает уже в Античности у досократиков, у Платона и Аристотеля. В Новое время то, что было когда-то намеком, приобрело форму стойкого предрассудка, не нуждающегося в осмыслении и обосновании. Новое время берет у прошлого не великое, а гнилое, и устанавливает его для себя в качестве образца и эталона. Сначала появляется желание выжить, потом техника. Техника – способ выживания. Выживание на языке западной метафизики звучит как «сохранять себя в наличии», в постоянстве присутствия. В том, что категория «наличного» становится определяющей для западного мышления, Хайдеггер видит суть совершающейся катастрофы. Почему?
Наличие это самая примитивная, самая ничтожная и самая мизерабельная определенность мысли и бытия, под крышкой которого может скрываться все, что угодно. Наличие как цель, как смысл, как предел желаний, предполагает абсолютное безразличие к содержанию того, что наличествует. Если человек зубами держится за себя, как наличие, он становится индифферентен к тому, чем это наличие заполнено. Следовательно, наличное будет заполнено мусором.
Само желание пребывать в «постоянстве присутствия», говорит Хайдеггер, вызвано страхом перед жизнью, поскольку жизнь устроена так, что в нее вплетена смерть. Пытаясь сбежать и закрепиться во что бы то ни стало в «наличии», в выживании, человек вроде как убегает от смерти, но на деле он бежит и от жизни. Он хочет жизни без смерти, но таковой в природе нет. Желая победить смерть, он побеждает жизнь. Человек Нового времени это трус. Это «дрожащая тварь». На языке социологии это буржуа. Хотя сам Хайдеггер не использует социологических определений, социологическая параллель здесь очевидна.
В «Бытии и времени», а позже в статье «Вещь» Хайдеггер обращает внимание на то, что с подачи новоевропейской метафизики человек определяется, прежде всего, как animal, как живое существо. Как не смертное, не способное к смерти, как не желающее знать о том, что оно смертно. В этом состоит отличие современного человека от человека традиционного общества – греки называли «смертными» (θάνατοι) одних только людей. Животные не способны умереть и не являются смертными, потому что они не знают о своей смертности, а человек знает. В оптике античного мифа смертность – главный признак и исток человеческого.
Не надо иллюзий. Спрятаться никому не удастся. Речь давно уже идет не о том, есть ли шанс на выживание у России и у каждого из нас. Шанса на выживание нет, ни малейшего. Выжить в этой войне может только Америка, но это ее не спасет. Спастись можно только в том случае, если мы откажемся от стратегии выживания и определим для себя другую цель. В мире не предусмотрена стратегия выживания. Тех, кто хочет выжить, мир вычеркивает.
Главной философской книгой 20 века по праву называют «Бытие и время» Мартина Хайдеггера. Хайдеггер понимает историю западного мира, как катастрофу, совершающуюся во времени. Главный труд Хайдеггера – это попытка разобраться в причинах происходящего. Современный западный мир, говорит Хайдеггер, вменяет себе в высшее достоинство то, что он, в отличие от прежних исторических эпох, неизмеримо более способен к выживанию. В своих более поздних трудах, Хайдеггер скажет, что в стремлении выжить Запад целиком и полностью полагается на технику. Технический прогресс это предмет гордости современной цивилизации. Но откуда сама техника? Исток технического мышления, хотя только в форме намека, Хайдеггер обнаруживает уже в Античности у досократиков, у Платона и Аристотеля. В Новое время то, что было когда-то намеком, приобрело форму стойкого предрассудка, не нуждающегося в осмыслении и обосновании. Новое время берет у прошлого не великое, а гнилое, и устанавливает его для себя в качестве образца и эталона. Сначала появляется желание выжить, потом техника. Техника – способ выживания. Выживание на языке западной метафизики звучит как «сохранять себя в наличии», в постоянстве присутствия. В том, что категория «наличного» становится определяющей для западного мышления, Хайдеггер видит суть совершающейся катастрофы. Почему?
Наличие это самая примитивная, самая ничтожная и самая мизерабельная определенность мысли и бытия, под крышкой которого может скрываться все, что угодно. Наличие как цель, как смысл, как предел желаний, предполагает абсолютное безразличие к содержанию того, что наличествует. Если человек зубами держится за себя, как наличие, он становится индифферентен к тому, чем это наличие заполнено. Следовательно, наличное будет заполнено мусором.
Само желание пребывать в «постоянстве присутствия», говорит Хайдеггер, вызвано страхом перед жизнью, поскольку жизнь устроена так, что в нее вплетена смерть. Пытаясь сбежать и закрепиться во что бы то ни стало в «наличии», в выживании, человек вроде как убегает от смерти, но на деле он бежит и от жизни. Он хочет жизни без смерти, но таковой в природе нет. Желая победить смерть, он побеждает жизнь. Человек Нового времени это трус. Это «дрожащая тварь». На языке социологии это буржуа. Хотя сам Хайдеггер не использует социологических определений, социологическая параллель здесь очевидна.
В «Бытии и времени», а позже в статье «Вещь» Хайдеггер обращает внимание на то, что с подачи новоевропейской метафизики человек определяется, прежде всего, как animal, как живое существо. Как не смертное, не способное к смерти, как не желающее знать о том, что оно смертно. В этом состоит отличие современного человека от человека традиционного общества – греки называли «смертными» (θάνατοι) одних только людей. Животные не способны умереть и не являются смертными, потому что они не знают о своей смертности, а человек знает. В оптике античного мифа смертность – главный признак и исток человеческого.
👍7🤮2👎1
Горизонт смертного – возвращение «отсюда» «туда». Горизонт animal – придя «сюда», оставаться здесь как можно дольше, в пределе - вечно. В материальном мире высшим законом является энтропия. Существовать вечно в этом мире – значит пребывать в состоянии рассеяния, распада, старения, тления, умирания… Но при этом не умирать, оставаясь в буквальном смысле бессмертным трупом. Борьбе со смертью – то есть с человеческим в человеке - подчинены современные технологии продления жизни, победы над старением, пересадки органов, замораживания и хранения умирающих в специальных капсулах. Желание победить смерть – обратная сторона ужаса перед смертью, которым до корней пропитана природа существа, идентифицирующего себя как animal.
Уже у Декарта человек понимается, как наличный и пребывающий в постоянстве присутствия. В работе «Основные понятия метафизики» Хайдеггер говорит, что в декартовой установке на сомнение «Присутствие Я (ego) вовсе не ставится под вопрос. Эта видимость и эта двусмысленность критической установки тянутся через всю новоевропейскую философию вплоть до последней современности… Она и с нею все философствование Нового времени начиная с Декарта вообще ничем не собираются рисковать». А в чем тут двусмысленность и в чем риск, о которых говорит Хайдеггер? В том, что человек, будучи смертным, всегда под вопросом и всегда рискует. А цивилизация выживания – это цивилизация бегства от смерти, следовательно и от жизни. Но куда она бежит? Режиссер Георгий Данелия попробовал ответить на этот вопрос в фильме «Кин-дза-дза». В цивилизации Кин-дза-дза ничего нет, ни мира, ни земли, ни воды, вообще ничего, кроме техники, но правда остаются еще какие-никакие люди. На самом деле, людей не будет, они тоже станут техникой. И еще останется мусор. Уже сейчас, не только окружающая нас среда, но сам человек превращается в технический мусор.
Курт Воннегут в «Завтраке для чемпиона» удивляется, сколько же никому не нужного мусора за время его жизни накопилось в его бедной голове. Все эти косинусы, тангенсы, котангенсы, «мысы доброй надежды», «чисбургеры», «гамбургеры», «удобные подтяжки», «ботинки от бруно магли», «чикаго победило детройт», «падение индекса доу джонса», «демократия в опасности», «пьяный мужчина выпрыгнул из окна», «энди хоу нашла себе нового бойфренда»…
Американский писатель Генри Миллер, посетивший накануне Второй мировой войны Грецию, писал: «Когда грек уходит, после него остается пустота. После американца же остается груда мусора – шнурки, пуговицы с рубашки, бритвенные лезвия, канистры из-под бензина, баночки из-под вазелина и прочее». Проблема в том, что эталоном в современном мире является вовсе не грек, а именно американец, в том числе для самого грека. Мусор проникает всюду – в головы, на художественные выставки, на сцену, на экран, на рекламные баннеры, в политику, в экономику, в детские мультики. Мусорная лава движется по своей стихийной траектории, не ведомой человеку. Античный рок в Новое время приобрел очертания мусорного потопа. Производятся даже мусорные смыслы, призванные создавать иллюзию того, что все под контролем. Теории хаоса и проч. Но производство смыслов для особей, которые вне смысла, это то же самое по меткому замечанию Олега Ясинского, что «фабрика оргазмов для импотентов». Не надо иллюзий, в мире, где доминирует стратегия выживания, выживут только техника и мусор.
Уже у Декарта человек понимается, как наличный и пребывающий в постоянстве присутствия. В работе «Основные понятия метафизики» Хайдеггер говорит, что в декартовой установке на сомнение «Присутствие Я (ego) вовсе не ставится под вопрос. Эта видимость и эта двусмысленность критической установки тянутся через всю новоевропейскую философию вплоть до последней современности… Она и с нею все философствование Нового времени начиная с Декарта вообще ничем не собираются рисковать». А в чем тут двусмысленность и в чем риск, о которых говорит Хайдеггер? В том, что человек, будучи смертным, всегда под вопросом и всегда рискует. А цивилизация выживания – это цивилизация бегства от смерти, следовательно и от жизни. Но куда она бежит? Режиссер Георгий Данелия попробовал ответить на этот вопрос в фильме «Кин-дза-дза». В цивилизации Кин-дза-дза ничего нет, ни мира, ни земли, ни воды, вообще ничего, кроме техники, но правда остаются еще какие-никакие люди. На самом деле, людей не будет, они тоже станут техникой. И еще останется мусор. Уже сейчас, не только окружающая нас среда, но сам человек превращается в технический мусор.
Курт Воннегут в «Завтраке для чемпиона» удивляется, сколько же никому не нужного мусора за время его жизни накопилось в его бедной голове. Все эти косинусы, тангенсы, котангенсы, «мысы доброй надежды», «чисбургеры», «гамбургеры», «удобные подтяжки», «ботинки от бруно магли», «чикаго победило детройт», «падение индекса доу джонса», «демократия в опасности», «пьяный мужчина выпрыгнул из окна», «энди хоу нашла себе нового бойфренда»…
Американский писатель Генри Миллер, посетивший накануне Второй мировой войны Грецию, писал: «Когда грек уходит, после него остается пустота. После американца же остается груда мусора – шнурки, пуговицы с рубашки, бритвенные лезвия, канистры из-под бензина, баночки из-под вазелина и прочее». Проблема в том, что эталоном в современном мире является вовсе не грек, а именно американец, в том числе для самого грека. Мусор проникает всюду – в головы, на художественные выставки, на сцену, на экран, на рекламные баннеры, в политику, в экономику, в детские мультики. Мусорная лава движется по своей стихийной траектории, не ведомой человеку. Античный рок в Новое время приобрел очертания мусорного потопа. Производятся даже мусорные смыслы, призванные создавать иллюзию того, что все под контролем. Теории хаоса и проч. Но производство смыслов для особей, которые вне смысла, это то же самое по меткому замечанию Олега Ясинского, что «фабрика оргазмов для импотентов». Не надо иллюзий, в мире, где доминирует стратегия выживания, выживут только техника и мусор.
👍6🤮2👎1
У Хайдеггера свой язык, язык феноменологии. Если перевести термин «наличное» Хайдеггера на привычный язык классической метафизики, то получим «атом», «индивид». Тот, кто держится за себя, как за наличие, держится за неживое в себе. Всякий, кто говорит о выживании, о желании как можно дольше удерживать себя в наличии, на деле говорит о том, о чем он, бедолага, даже не подозревает. В частности, он говорит о том, что его вполне можно заменить на другое наличное. Современные существа, отождествляющие свое присутствие с наличием, взаимозаменяемы. Ценность наличного определяется исключительно его подручностью, говорит Хайдеггер. Как ценность молотка, гвоздя, ботинка. Если гвоздь погнулся, выбросим, возьмем другой. В эпоху Постмодерна подручнее иметь не людей, обремененных атавистическими комплексами, а киборгов, роботов. Хорош тот человек, который ближе к роботу. Человек для современной технической цивилизации становится слишком обременителен и затратен, поэтому Четвертая технологическая революция объявляет в качестве своей цели переход к более совершенным существам. Человек устарел, как жиклер в автомобилестроении. Человек это пережиток прошлого. Человек это давно уже не модно. Такое уже не носят.
Владимир Бибихин в своей посмертно изданной книге "Лес" специально разбирает современную западную мифологию, особенно в той ее части, которая касается вопросов биологии. Бибихин показывает, что даже современная биологическая наука в лице тех ее представителей, которые способны думать не только о технологиях, но об истине, давно уже ушла от примитивных представлений, проецирующих на природу законы функционирования либерального общества. В природе нет особей, которые бы функционировали по принципу индивида и главной заботой которых являлось бы выживание. Выживание предполагает все равно какую жизнь. А законом для природы является жизнь только в одном ее измерении - "жизнь как горение, пожар, служение". Мир природы не хочет оставаться в наличии, она рвется к своему истинному бытию, к своему истинному роду. Природа не хочет быть «при-родой», она хочет стать «при-раем». Фюзис тянется к логосу, как говорили греки. Но чтобы процвести, чтобы стать «при-раем», природа жертвует своим наличием. Не дорожит им, не стремится к выживанию. «Аще не умрет, не воскреснет».
«Что такое борьба за выживание страны, как не та же биологическая стратегия, распространенная на крупный социальный субъект?» - спрашивает Бибихин. Но такая биологическая стратегия существует только в либеральном сознании. Цель жизни – процвести и сгореть, но при этом во что бы то ни стало родить полноту и красоту. Цель жизни – Победа.
В русской культуре, в русской традиции, в русском менталитете отсутствует стратегия выживания. Но есть традиция Победы.
Комбату приказали в этот день
Взять высоту и к сопкам пристреляться.
Он может умереть на высоте,
Но раньше должен на нее подняться.
И высота была взята,
И знают уцелевшие солдаты —
У каждого есть в жизни высота,
Которую он должен взять когда-то,
А если по дороге мы умрем,
Своею смертью разрывая доты,
То пусть нас похоронят на высотах,
Которые мы все-таки берем.
Михаил Львов, 1944.
Владимир Бибихин в своей посмертно изданной книге "Лес" специально разбирает современную западную мифологию, особенно в той ее части, которая касается вопросов биологии. Бибихин показывает, что даже современная биологическая наука в лице тех ее представителей, которые способны думать не только о технологиях, но об истине, давно уже ушла от примитивных представлений, проецирующих на природу законы функционирования либерального общества. В природе нет особей, которые бы функционировали по принципу индивида и главной заботой которых являлось бы выживание. Выживание предполагает все равно какую жизнь. А законом для природы является жизнь только в одном ее измерении - "жизнь как горение, пожар, служение". Мир природы не хочет оставаться в наличии, она рвется к своему истинному бытию, к своему истинному роду. Природа не хочет быть «при-родой», она хочет стать «при-раем». Фюзис тянется к логосу, как говорили греки. Но чтобы процвести, чтобы стать «при-раем», природа жертвует своим наличием. Не дорожит им, не стремится к выживанию. «Аще не умрет, не воскреснет».
«Что такое борьба за выживание страны, как не та же биологическая стратегия, распространенная на крупный социальный субъект?» - спрашивает Бибихин. Но такая биологическая стратегия существует только в либеральном сознании. Цель жизни – процвести и сгореть, но при этом во что бы то ни стало родить полноту и красоту. Цель жизни – Победа.
В русской культуре, в русской традиции, в русском менталитете отсутствует стратегия выживания. Но есть традиция Победы.
Комбату приказали в этот день
Взять высоту и к сопкам пристреляться.
Он может умереть на высоте,
Но раньше должен на нее подняться.
И высота была взята,
И знают уцелевшие солдаты —
У каждого есть в жизни высота,
Которую он должен взять когда-то,
А если по дороге мы умрем,
Своею смертью разрывая доты,
То пусть нас похоронят на высотах,
Которые мы все-таки берем.
Михаил Львов, 1944.
👏9🤮2❤1👎1
АНДРЕЙ ШИШКОВ ЛОГИКА «ГОЛОЙ ЖИЗНИ»
Выбор, перед которым стоит Россия, это выбор между Победой, чреватой смертью, и - выживанием. Россия давно уже вместе со всем прогрессивным человечеством настроена на выживание, поэтому так трудно ей дается альтернативное решение, чреватое смертью. Наше государство никак не может определиться, с кем оно – с теми, кто настроен выживать или с теми, кто согласен воевать и идти на смерть ради Победы.
Для того, чтобы человек был настроен на выживание, с ним должна произойти чудовищная катастрофа. Вдумаемся, как такое возможно, чтобы тебе было открыто и дано высшее достоинство, вся полнота жизни, какая только может быть доступна тварному существу. Божественное достоинство. А ты вместо этого выбираешь существование по соседству с одноклеточной амебой. Вместо максимума ты выбираешь абсолютный минимум.
Жизнь открыта живому изнутри в форме чувства. Единица несет в себе свое иное, свой род, и это присутствие рода в единице открыто ей как чувство жизни. Через мелкоскоп видно, что даже амебы находятся в состоянии эйфории. Еще бы! Разумеется, у кота это чувство богаче, чем у амебы. А у человека, способного к высшей духовной форме жизни, еще богаче. Святые светятся, а свет, взятый как звук, это песня, это гимн. Святой соткан из гимна, из песни, из света, и это, конечно же, совсем другое чувство жизни, чем у амебы. Но когда человек становится амебой, чувство эйфории, свойственное натуральной амебе исчезает. Еще бы ему не исчезнуть, когда ты недавно был вон кем, и вдруг стал вот кем.
Воля к выживанию это есть воля к наличию, к постоянству присутствия и максимальной длительности. Итальянский философ Джорджо Агамбен называет жизнь, взятую в определенности минимума, «голой жизнью». Жизнь ради жизни, жизнь во что бы то ни стало, жизнь как чистая длительность. Эталоном «голой жизни», согласно Агамбену, является концлагерь. Именно этот эталон стал общей меркой для современной цивилизации, ее первичным политическим элементом. Агамбен иллюстрируют долгую историю концлагерей, возникших задолго до Холокоста: лагерей для индейцев в 1830-е годы в США, концлагерей, созданных Британией во времена второй англо-бурской войны и т.д. Концлагерь – это биополитическая парадигма западного мира, утверждает Агамбен. Чтобы концлагерь, как модель, приобрел планетарный масштаб, нужны технически совершенные средства контроля. После чего на людей можно надевать намордники, окончательно запугивая их и изолируя друг от друга под предлогом карантина, репрессивных санкций и т.п. Концлагерь, в котором каждый заключенный сидит в одиночной камере – идеальный концлагерь. В нем каждый выживает в одиночку.
Но чтобы воля к выживанию приобрела статус всеобщего тренда, человек должен быть подготовлен к этому. Каким образом? Воле к выживанию предшествует воля быть рабом. Выживание – это идея, которая может родиться только в голове раба. Необходимо, чтобы человек не только смирился с ролью раба, но воспринимал ее, как предел человеческих желаний. Это главное условие. Об этом Агамбен не говорит. Но о том, что такое «понятие раба» нам говорит Гегель.
Гегель вводит две философские фигуры - Господина и Раба. Господин является таковым, поскольку идет на смерть, жертвует жизнью ради свободы. Господин смотрит в лицо смерти, он знает, что жизнь удержать нельзя, что она не в его власти, что он может умереть в кровати, даже не дожив до сражения. А Раб мыслит в полном согласии с нашей Конституцией, в которой записано, что каждый гражданин «имеет право на жизнь». Раб становится Рабом, говорит Гегель, не потому, что кто-то ограничивает его свободу, а потому, что перед лицом смерти он выбирает жизнь. Раб это тот, чьим господином является смерть. Его ярмом является не господин, а страх перед смертью. Однако, пока присутствует Господин, для Раба ничто не потеряно. Аристократия, как справедливо замечает Юлиус Эвола, нужна не самим аристократам, а рабам. Существование Господина – это возможность для Раба самому стать свободным. Пока на свете есть свободные люди, дело свободы не проиграно.
Выбор, перед которым стоит Россия, это выбор между Победой, чреватой смертью, и - выживанием. Россия давно уже вместе со всем прогрессивным человечеством настроена на выживание, поэтому так трудно ей дается альтернативное решение, чреватое смертью. Наше государство никак не может определиться, с кем оно – с теми, кто настроен выживать или с теми, кто согласен воевать и идти на смерть ради Победы.
Для того, чтобы человек был настроен на выживание, с ним должна произойти чудовищная катастрофа. Вдумаемся, как такое возможно, чтобы тебе было открыто и дано высшее достоинство, вся полнота жизни, какая только может быть доступна тварному существу. Божественное достоинство. А ты вместо этого выбираешь существование по соседству с одноклеточной амебой. Вместо максимума ты выбираешь абсолютный минимум.
Жизнь открыта живому изнутри в форме чувства. Единица несет в себе свое иное, свой род, и это присутствие рода в единице открыто ей как чувство жизни. Через мелкоскоп видно, что даже амебы находятся в состоянии эйфории. Еще бы! Разумеется, у кота это чувство богаче, чем у амебы. А у человека, способного к высшей духовной форме жизни, еще богаче. Святые светятся, а свет, взятый как звук, это песня, это гимн. Святой соткан из гимна, из песни, из света, и это, конечно же, совсем другое чувство жизни, чем у амебы. Но когда человек становится амебой, чувство эйфории, свойственное натуральной амебе исчезает. Еще бы ему не исчезнуть, когда ты недавно был вон кем, и вдруг стал вот кем.
Воля к выживанию это есть воля к наличию, к постоянству присутствия и максимальной длительности. Итальянский философ Джорджо Агамбен называет жизнь, взятую в определенности минимума, «голой жизнью». Жизнь ради жизни, жизнь во что бы то ни стало, жизнь как чистая длительность. Эталоном «голой жизни», согласно Агамбену, является концлагерь. Именно этот эталон стал общей меркой для современной цивилизации, ее первичным политическим элементом. Агамбен иллюстрируют долгую историю концлагерей, возникших задолго до Холокоста: лагерей для индейцев в 1830-е годы в США, концлагерей, созданных Британией во времена второй англо-бурской войны и т.д. Концлагерь – это биополитическая парадигма западного мира, утверждает Агамбен. Чтобы концлагерь, как модель, приобрел планетарный масштаб, нужны технически совершенные средства контроля. После чего на людей можно надевать намордники, окончательно запугивая их и изолируя друг от друга под предлогом карантина, репрессивных санкций и т.п. Концлагерь, в котором каждый заключенный сидит в одиночной камере – идеальный концлагерь. В нем каждый выживает в одиночку.
Но чтобы воля к выживанию приобрела статус всеобщего тренда, человек должен быть подготовлен к этому. Каким образом? Воле к выживанию предшествует воля быть рабом. Выживание – это идея, которая может родиться только в голове раба. Необходимо, чтобы человек не только смирился с ролью раба, но воспринимал ее, как предел человеческих желаний. Это главное условие. Об этом Агамбен не говорит. Но о том, что такое «понятие раба» нам говорит Гегель.
Гегель вводит две философские фигуры - Господина и Раба. Господин является таковым, поскольку идет на смерть, жертвует жизнью ради свободы. Господин смотрит в лицо смерти, он знает, что жизнь удержать нельзя, что она не в его власти, что он может умереть в кровати, даже не дожив до сражения. А Раб мыслит в полном согласии с нашей Конституцией, в которой записано, что каждый гражданин «имеет право на жизнь». Раб становится Рабом, говорит Гегель, не потому, что кто-то ограничивает его свободу, а потому, что перед лицом смерти он выбирает жизнь. Раб это тот, чьим господином является смерть. Его ярмом является не господин, а страх перед смертью. Однако, пока присутствует Господин, для Раба ничто не потеряно. Аристократия, как справедливо замечает Юлиус Эвола, нужна не самим аристократам, а рабам. Существование Господина – это возможность для Раба самому стать свободным. Пока на свете есть свободные люди, дело свободы не проиграно.
👍9🤮2👎1
Но что будет, если рабы свергнут Господина или же сам Господин превратится в «фарисея», будет всего лишь притворяться Господином, а по сути станет тем же рабом. Тогда человечество может спасти только Бог. Что Он и делает. Христос приходит не к лицемерам, не к первым, а к последним, к рабам, чтобы сделать их свободными.
Но что же будет, если мы отвергнем Бога. Если с нами случится то, о чем говорит Ницше: «Бог умер. Мы его убили, вы и я». Тогда место Бога займет Левиафан, Чудовище, «Земной Бог», чьим апостолом и наместником станет «сверхчеловек», движимый волей к власти. Раб, свергнувший господина и ставший самым счастливым рабом в мире, Левиафан, сверхчеловек, воля к власти - все это ключевые идеи новоевропейской философии, определяющие ход западной истории и формирующие политическую конфигурацию современного мира.
Итак. Сначала раб. Далее, раб, потерявший господина. Далее, убийство Бога. Далее, возвращение «господина» в лице сверхчеловека, мотивированного волей к власти. Далее, превращение раба в объект, над которым устанавливается тотальное, претендующее на планетарный размах, господство. И наконец, низведение человека к плинтусу «голой жизни». Нынешний Господин мира, персональный и коллективный, как и его подданные - все рабы. Все сверху донизу. «Голая жизнь» в виде ли комфорта или физической нищеты доминирует на всех этажах современной цивилизации. Все держатся за жизнь любой ценой. Без перечисленных посредующих звеньев понятия «голой жизни» было бы невозможно. Если в нашей голове присутствует такое понятие, значит все предшествующие ступени, нами уже пройдены.
Очень сильно и очень образно о том, кто является носителем «голой жизни» сказал русский писатель Варлам Шаламов, за плечами у которого 20 лет сталинских лагерей. Это «курва с котелком». Между миллиардером и рядовым обывателем разница только в том, что у одной курвы большой котелок, а у другой маленький.
Когда приходит «голая жизнь» как воля к выживанию, исчезает тот, кто живет. Есть только амеба и страх перестать быть амебой. Даже не амеба, а амебность. Человек отпадает, вместо него слепая амебность ищет, как ей себя сохранить. Если надо, она мутирует, если надо станет рептилией, тараканом, пауком. Как у Дарвина. Уже не человек, а логика «голой жизни» решает, кому и чем стать. Дарвин первый новоевропейский теоретик, разработавший методологию оборотничества нацеленного на выживание.
Надо убить в русском человеке все русское, – веру, культуру, традицию, - для того, чтобы он захотел выживать. Как, впрочем, и в европейце. Еще каких-то 80 лет назад тех русских, что пожелали выживать любой ценой, вешали прилюдно на площадях или они сами вешались от стыда и душевной муки. Есть замечательный фильм Ларисы Шепитько на тему выживания, называется «Восхождение». Война это спасительная лестница, которую Господь опускает нам с небес, чтобы мы, очнувшись от морока выживания, могли проснуться и спастись. Хорошо бы сделать это не по одиночке, а всем народом, но для этого надо, чтобы проснулась власть. Но она пока медлит, пока решает. Чтобы спасти народ, необходимо вводить военное положение в стране со всеми его атрибутами – идеологией жертвенной Победы, всеобщей мобилизацией, военно-полевыми судами и т.д. А чтобы выживать, надо продолжать мутировать, приспосабливаясь к меняющейся мировой ситуации, пассивно дрейфуя между напирающими айсбергами.
Тот, кто не хочет быть рабом, не хочет упасть в «голую жизнь», должен повернуться лицом к смерти. Это главное условие Победы. Послушаем поэта. Поэты, по словам Хайдеггера, всегда на шаг ближе к смерти и потому говорят с нами из будущего.
Я был пехотой в поле чистом,
в грязи окопной и в огне.
Я стал бродягой-журналистом
в последний год на той войне.
В каких я странах побывал:
Считать – не сосчитать!
Какой в Берлине был привал –
Мечтать вам и мечтать!
С каким весельем я служил –
Огонь был не огонь!
С какой свободою дружил! –
Ты памяти не тронь…
Но если снова воевать...
Таков уже закон:
пускай меня пошлют опять
в стрелковый батальон.
Но что же будет, если мы отвергнем Бога. Если с нами случится то, о чем говорит Ницше: «Бог умер. Мы его убили, вы и я». Тогда место Бога займет Левиафан, Чудовище, «Земной Бог», чьим апостолом и наместником станет «сверхчеловек», движимый волей к власти. Раб, свергнувший господина и ставший самым счастливым рабом в мире, Левиафан, сверхчеловек, воля к власти - все это ключевые идеи новоевропейской философии, определяющие ход западной истории и формирующие политическую конфигурацию современного мира.
Итак. Сначала раб. Далее, раб, потерявший господина. Далее, убийство Бога. Далее, возвращение «господина» в лице сверхчеловека, мотивированного волей к власти. Далее, превращение раба в объект, над которым устанавливается тотальное, претендующее на планетарный размах, господство. И наконец, низведение человека к плинтусу «голой жизни». Нынешний Господин мира, персональный и коллективный, как и его подданные - все рабы. Все сверху донизу. «Голая жизнь» в виде ли комфорта или физической нищеты доминирует на всех этажах современной цивилизации. Все держатся за жизнь любой ценой. Без перечисленных посредующих звеньев понятия «голой жизни» было бы невозможно. Если в нашей голове присутствует такое понятие, значит все предшествующие ступени, нами уже пройдены.
Очень сильно и очень образно о том, кто является носителем «голой жизни» сказал русский писатель Варлам Шаламов, за плечами у которого 20 лет сталинских лагерей. Это «курва с котелком». Между миллиардером и рядовым обывателем разница только в том, что у одной курвы большой котелок, а у другой маленький.
Когда приходит «голая жизнь» как воля к выживанию, исчезает тот, кто живет. Есть только амеба и страх перестать быть амебой. Даже не амеба, а амебность. Человек отпадает, вместо него слепая амебность ищет, как ей себя сохранить. Если надо, она мутирует, если надо станет рептилией, тараканом, пауком. Как у Дарвина. Уже не человек, а логика «голой жизни» решает, кому и чем стать. Дарвин первый новоевропейский теоретик, разработавший методологию оборотничества нацеленного на выживание.
Надо убить в русском человеке все русское, – веру, культуру, традицию, - для того, чтобы он захотел выживать. Как, впрочем, и в европейце. Еще каких-то 80 лет назад тех русских, что пожелали выживать любой ценой, вешали прилюдно на площадях или они сами вешались от стыда и душевной муки. Есть замечательный фильм Ларисы Шепитько на тему выживания, называется «Восхождение». Война это спасительная лестница, которую Господь опускает нам с небес, чтобы мы, очнувшись от морока выживания, могли проснуться и спастись. Хорошо бы сделать это не по одиночке, а всем народом, но для этого надо, чтобы проснулась власть. Но она пока медлит, пока решает. Чтобы спасти народ, необходимо вводить военное положение в стране со всеми его атрибутами – идеологией жертвенной Победы, всеобщей мобилизацией, военно-полевыми судами и т.д. А чтобы выживать, надо продолжать мутировать, приспосабливаясь к меняющейся мировой ситуации, пассивно дрейфуя между напирающими айсбергами.
Тот, кто не хочет быть рабом, не хочет упасть в «голую жизнь», должен повернуться лицом к смерти. Это главное условие Победы. Послушаем поэта. Поэты, по словам Хайдеггера, всегда на шаг ближе к смерти и потому говорят с нами из будущего.
Я был пехотой в поле чистом,
в грязи окопной и в огне.
Я стал бродягой-журналистом
в последний год на той войне.
В каких я странах побывал:
Считать – не сосчитать!
Какой в Берлине был привал –
Мечтать вам и мечтать!
С каким весельем я служил –
Огонь был не огонь!
С какой свободою дружил! –
Ты памяти не тронь…
Но если снова воевать...
Таков уже закон:
пускай меня пошлют опять
в стрелковый батальон.
👍7👎1🤮1
Быть под началом у старшин
хотя бы треть пути,
потом могу я с тех вершин
в поэзию сойти.
Семен Гудзенко, 1943-1944 гг.
хотя бы треть пути,
потом могу я с тех вершин
в поэзию сойти.
Семен Гудзенко, 1943-1944 гг.
👍7
АНДРЕЙ ШИШКОВ ЗДЕСЬ НАШ СТАЛИНГРАД
Когда Запад принимает нас в свои дружественные объятия, мы гибнем, когда он объявляет нас врагом, мы выздоравливаем. Когда Запад нас проклинает, это хорошо, когда он нас хвалит, это плохо. Запад нас расчеловечивает, когда мы протягиваем ему руку «партнерства», и Запад способствует нашему возрождению, когда мы объявляем ему войну.
Запад относится к нам, как недо-Западу. Самого себя он видит совершеннейшим из всех когда-либо существовавших в человеческой истории социальных миров. Сутью и целью прошлого для него является его собственное настоящее, а целью и сутью незападного является западное. Иначе говоря, Запад мыслит себя квинтэссенцией всемирного как в пространственно-географическом, так и в историко-временном аспекте. Неполноценными в глазах Запада являются не только современные незападные государства и народы, но и все цивилизации, существовавшие в прошлом. В глазах современного Запада его собственное прошлое является неполноценным. Подобного рода мировоззрение называется расистским.
10 лет назад был издан фундаментальный труд Джона Хобсона The Eurocentric Conception of World Politics, в котором автор разбирает западные концепции международных отношений, начиная с эпохи Просвещения и кончая современностью. И приходит к выводу, что все они за редчайшим исключением носят расистский характер. Методологической базой расизма, как показывает Хобсон, является сформировавшаяся в Новое время прогрессистская концепция истории, как движения от дикости через ступень варварства к цивилизации. При этом только цивилизованный, т.е. западный человек признается в этой модели полноценным человеком, а варвары и дикари предстают как унтерменши. Дикарь понимается, как аналог животного. Запад видит свою миссию в том, чтобы цивилизовать дикие, исторически отсталые народы, превращая зверей в людей. «На Запад, - констатирует Хобсон, - возложена империалистическая цивилизаторская миссия по внедрению необходимых рациональных институтов в восточные общества, что, таким образом, пробудит их разум, и тем самым даст толчок их прогрессивному развитию в современности».
В глазах абсолютного большинства западных интеллектуалов история человечества имеет евроцентристский характер. Движение от дикости к цивилизации рассматривается, как универсальный закон. Парадигма западного мышления основана на тезисе, что «все общества будут развиваться только по образцу «естественного западного пути», который был изобретен европейцами благодаря своей «исключительной одаренности».
Собственно, Хобсон ничего нового нам не открыл, многие из этих догм мы впитали еще со школьной скамьи. Хобсон лишь показал, что основой подобного рода мышления является чистый расизм. Причем он свойственен всем трем современным идеологиям – марксизму, фашизму, либерализму. Применительно к фашизму это очевидно. Однако либерализм и коммунизм тоже не являются исключением. Различие между ними заключается лишь в том, что либеральный евроцентризм настаивает на том, что движение от дикости к цивилизации завершится построением всемирного гражданского общества во главе с мировым правительством, а для марксизма финалом истории, к которому следует стремиться, является коммунизм. Но для всех этих идеологий недочеловеческие стадии дикости и варварства подлежат обязательному преодолению. Соответственно сегодня, когда единственно верной идеологией в мировом масштабе признан либерализм, в разряд недолюдей попадают все, кто еще не дорос до эталонов, воплощенных в западно-либеральном сообществе. Если где-нибудь в Непале сидит на завалинке задумчивый мужичок и в ночь перед новолунием в весеннем месяце пхалгун курит марихуану в честь бога Шивы, его ни в коем случае нельзя оставлять в покое. Его следует признать неполноценным, «пробудить его разум» и заняться его развитием «по естественному западному пути». А если будет сопротивляться, то ради его же блага вполне уместно применить напалм или бомбы с обедненным ураном. Это не пожелание, это миссия и нравственный долг белого человека.
Когда Запад принимает нас в свои дружественные объятия, мы гибнем, когда он объявляет нас врагом, мы выздоравливаем. Когда Запад нас проклинает, это хорошо, когда он нас хвалит, это плохо. Запад нас расчеловечивает, когда мы протягиваем ему руку «партнерства», и Запад способствует нашему возрождению, когда мы объявляем ему войну.
Запад относится к нам, как недо-Западу. Самого себя он видит совершеннейшим из всех когда-либо существовавших в человеческой истории социальных миров. Сутью и целью прошлого для него является его собственное настоящее, а целью и сутью незападного является западное. Иначе говоря, Запад мыслит себя квинтэссенцией всемирного как в пространственно-географическом, так и в историко-временном аспекте. Неполноценными в глазах Запада являются не только современные незападные государства и народы, но и все цивилизации, существовавшие в прошлом. В глазах современного Запада его собственное прошлое является неполноценным. Подобного рода мировоззрение называется расистским.
10 лет назад был издан фундаментальный труд Джона Хобсона The Eurocentric Conception of World Politics, в котором автор разбирает западные концепции международных отношений, начиная с эпохи Просвещения и кончая современностью. И приходит к выводу, что все они за редчайшим исключением носят расистский характер. Методологической базой расизма, как показывает Хобсон, является сформировавшаяся в Новое время прогрессистская концепция истории, как движения от дикости через ступень варварства к цивилизации. При этом только цивилизованный, т.е. западный человек признается в этой модели полноценным человеком, а варвары и дикари предстают как унтерменши. Дикарь понимается, как аналог животного. Запад видит свою миссию в том, чтобы цивилизовать дикие, исторически отсталые народы, превращая зверей в людей. «На Запад, - констатирует Хобсон, - возложена империалистическая цивилизаторская миссия по внедрению необходимых рациональных институтов в восточные общества, что, таким образом, пробудит их разум, и тем самым даст толчок их прогрессивному развитию в современности».
В глазах абсолютного большинства западных интеллектуалов история человечества имеет евроцентристский характер. Движение от дикости к цивилизации рассматривается, как универсальный закон. Парадигма западного мышления основана на тезисе, что «все общества будут развиваться только по образцу «естественного западного пути», который был изобретен европейцами благодаря своей «исключительной одаренности».
Собственно, Хобсон ничего нового нам не открыл, многие из этих догм мы впитали еще со школьной скамьи. Хобсон лишь показал, что основой подобного рода мышления является чистый расизм. Причем он свойственен всем трем современным идеологиям – марксизму, фашизму, либерализму. Применительно к фашизму это очевидно. Однако либерализм и коммунизм тоже не являются исключением. Различие между ними заключается лишь в том, что либеральный евроцентризм настаивает на том, что движение от дикости к цивилизации завершится построением всемирного гражданского общества во главе с мировым правительством, а для марксизма финалом истории, к которому следует стремиться, является коммунизм. Но для всех этих идеологий недочеловеческие стадии дикости и варварства подлежат обязательному преодолению. Соответственно сегодня, когда единственно верной идеологией в мировом масштабе признан либерализм, в разряд недолюдей попадают все, кто еще не дорос до эталонов, воплощенных в западно-либеральном сообществе. Если где-нибудь в Непале сидит на завалинке задумчивый мужичок и в ночь перед новолунием в весеннем месяце пхалгун курит марихуану в честь бога Шивы, его ни в коем случае нельзя оставлять в покое. Его следует признать неполноценным, «пробудить его разум» и заняться его развитием «по естественному западному пути». А если будет сопротивляться, то ради его же блага вполне уместно применить напалм или бомбы с обедненным ураном. Это не пожелание, это миссия и нравственный долг белого человека.
👍6🤮3
Белого, потому что цивилизация имеет цвет. У цивилизации цвет белый, у варварства желтый, у дикости черный. Однако это не тот цвет, который видит глаз, это цвет, который видит ум. Если человек с черной или желтой кожей принадлежит цивилизации, он все равно белый. Как Обама или Кондолиза Райс. Если же человек живет в России или в Бразилии, он «желтый», даже если окрашен в ослепительно белый цвет. А вот японец наоборот «белый». Таджик – тоже «желтый», хотя он чистокровный ариец. Наполеон говорил: «Поскребите русского, и вы обнаружите татарина», т.е. «желтого». Расизм в плане распределения границ и иерархий очень щепетилен.
Разумеется, никаких доказательств истинности «научного расизма» нет и быть не может. Это чистой воды догма, принятая за само собой разумеющуюся норму. Но если в фашизме она выражается открыто, то в либеральном сознании она правит, по словам Хобсона, в режиме «латентного евроцентризма», «скрытого дискурса». Публично либерал открещивается от фашизма, но по сути они неразличимы. В обнаженном виде расистская суть либерализма проявилась в Югославии, в Ираке, в Ливии, а теперь и на Украине.
Россия в мировой табели о рангах занимает вторую строку, т.е. мы относимся к разряду «желтых». Мы «великая сырьевая держава», ниже нас располагаются «великие банановые державы». Нашим главным национальным вожделением и официальным символом веры последних 30-ти лет была мечта о переходе из числа «желтых» в разряд «белых». Но еще полтора века назад Федор Тютчев нас предупреждал, что эта идея неосуществима:
Как перед ней ни гнитесь, господа,
Вам не снискать признанья от Европы:
В ее глазах вы будете всегда
Не слуги просвещенья, а холопы.
Тютчев разглядел, что оборотной стороной «евроцентризма» является холопство местечковых элит. Которые воспроизводят на местном уровне все догматы цивилизованного «научного расизма».
Догмат о свободном рынке. С точки зрения «еврорасистского» концепта все экономические модели, кроме рыночной, рассматриваются как варварские и заслуживающие презрения. Согласно рыночной логике только варвары могут подчинять низшее высшему, материальное духовному, экономическое культурному. Правильная, цивилизованная экономика должна быть подчинена интересам торговли и максимального извлечения материальной прибыли. Если мы будем, не считаясь с материальными затратами, строить храмы, монастыри, вкладываться в культуру, в здравоохранение, издавать классиков, а не порнографию, то тем самым мы докажем свою дикость и отсталость. Даже сейчас во время войны мы никак не можем отодвинуть убийственные для нас рыночные механизмы и включить государственно-мобилизационные. Почему? Потому что мы почти «белые» люди, а не какие-нибудь там… Ну или хотим быть «белыми». Хотя государственное планирование экономически неизмеримо более эффективно, что доказывает сегодня тот же Китай, мы не можем идти в ногу с «желтыми», потому что мы «белые». Ну или хотим быть таковыми.
Расистский догмат о технике, как главном критерии цивилизованности. Раз их мерседесы гораздо лучше наших жигулей, значит они во всех отношениях неизмеримо более совершенные люди, чем мы. Техника – это главный козырь «евроцентризма» и «научного расизма». Когда «желтый» человек приобретает ландкрузер, он приобщается к «белой» цивилизации и растет в своих глазах. Если человек на «белом» автомобиле нарушает правила дорожного движения, то все равно виноват тот, кто едет на «желтом».
Разумеется, никаких доказательств истинности «научного расизма» нет и быть не может. Это чистой воды догма, принятая за само собой разумеющуюся норму. Но если в фашизме она выражается открыто, то в либеральном сознании она правит, по словам Хобсона, в режиме «латентного евроцентризма», «скрытого дискурса». Публично либерал открещивается от фашизма, но по сути они неразличимы. В обнаженном виде расистская суть либерализма проявилась в Югославии, в Ираке, в Ливии, а теперь и на Украине.
Россия в мировой табели о рангах занимает вторую строку, т.е. мы относимся к разряду «желтых». Мы «великая сырьевая держава», ниже нас располагаются «великие банановые державы». Нашим главным национальным вожделением и официальным символом веры последних 30-ти лет была мечта о переходе из числа «желтых» в разряд «белых». Но еще полтора века назад Федор Тютчев нас предупреждал, что эта идея неосуществима:
Как перед ней ни гнитесь, господа,
Вам не снискать признанья от Европы:
В ее глазах вы будете всегда
Не слуги просвещенья, а холопы.
Тютчев разглядел, что оборотной стороной «евроцентризма» является холопство местечковых элит. Которые воспроизводят на местном уровне все догматы цивилизованного «научного расизма».
Догмат о свободном рынке. С точки зрения «еврорасистского» концепта все экономические модели, кроме рыночной, рассматриваются как варварские и заслуживающие презрения. Согласно рыночной логике только варвары могут подчинять низшее высшему, материальное духовному, экономическое культурному. Правильная, цивилизованная экономика должна быть подчинена интересам торговли и максимального извлечения материальной прибыли. Если мы будем, не считаясь с материальными затратами, строить храмы, монастыри, вкладываться в культуру, в здравоохранение, издавать классиков, а не порнографию, то тем самым мы докажем свою дикость и отсталость. Даже сейчас во время войны мы никак не можем отодвинуть убийственные для нас рыночные механизмы и включить государственно-мобилизационные. Почему? Потому что мы почти «белые» люди, а не какие-нибудь там… Ну или хотим быть «белыми». Хотя государственное планирование экономически неизмеримо более эффективно, что доказывает сегодня тот же Китай, мы не можем идти в ногу с «желтыми», потому что мы «белые». Ну или хотим быть таковыми.
Расистский догмат о технике, как главном критерии цивилизованности. Раз их мерседесы гораздо лучше наших жигулей, значит они во всех отношениях неизмеримо более совершенные люди, чем мы. Техника – это главный козырь «евроцентризма» и «научного расизма». Когда «желтый» человек приобретает ландкрузер, он приобщается к «белой» цивилизации и растет в своих глазах. Если человек на «белом» автомобиле нарушает правила дорожного движения, то все равно виноват тот, кто едет на «желтом».
👍5🤮3❤1
Расистский догмат о правильной социальной структуре. «Белые» люди не признают никакой коллективной идентичности – ни государственной, ни национальной, ни семейной, ни половой. Они свободны в индивидуальном выборе, поэтому они постоянно трансмутируют, изменяя внешность, пол, стиль, место пребывания… Варварские страны не могут самостоятельно отказаться от различных форм коллективной идентичности, поэтому они нуждаются в помощи. Цивилизаторская функция внутри диких социумов ложится на так называемый «креативный класс», который формирует «белые» эталоны поведения. Социальная стратификация недоразвитых обществ такова. «Креативный класс» - это «белые» люди, «средний класс» - «желтые», все остальные 90 процентов – «черные». Расистская глобалистская матрица на русской почве.
Еще одна догма, которую мы вслепую заимствовали у старших «белых» братьев – это догма о превосходстве города над деревней. Цивилизованные люди живут в городе, варвары в деревне. Городской человек, который лежит часами, упершись в идиотский «ящик», выматывает нервы в пробках, дышит пылью и гарью, ест и пьет отраву, давится у банкоматов, вычисляет курс синей бумаги в отношении к зеленой, смотрит «Камеди» и болеет за «Спартак». Этот человек обязан считать себя стоящим на неизмеримо более высокой ступени развития, чем бабушка из саратовской Святославки. В деревне живут дикие лузеры. Деревня это ареал, где обитают даже не «желтые», а «черные». Когда-то Хрущев добил русскую деревню на пути сближения ее с городом. Сегодня в кругу цивилизованных людей о состоянии российской глубинки вспоминать неприлично. Пушкинское восклицание «О, Русь! О, деревня!» - чистое недоразумение, его следует вычеркнуть из школьных учебников.
Все эти и многие другие либеральные догматы не поддаются логическому опровержению, поскольку за ними стоит не логика, а желание «черно-желтых» элит стать «белыми», как Обама. Спрашивать у наших прозападных «элит», почему они выбирают рынок и Евромайдан, это то же самое, что спрашивать у Майкла Джексона, зачем он отбеливал кожу. «Когда у общества нет цветовой дифференциации штанов - то нет цели!», - говорит герой фильма «Кин-дза-дза». За цветовой дифференциацией штанов стоит цветовая дифференциация мозгов.
Василий Розанов еще в начале прошлого века, задолго до Освенцима, писал, что, если мы не дадим немцам душу, они, спустя время, будут сжигать людей в печах по графику. Такая прозорливость. О том, чтобы дать душу не немцам, а англосаксам Розанов ничего не сказал, видимо, предполагая, что это невозможно, что уже поздно. Расизм это исконно английская идея, покорившая мир. Что касается русской идеи, то ее вектор направлен в противоположную сторону. В сторону очеловечивания расчеловечивших себя народов, в сторону по словам Розанова «давания души» тем, кто ее потерял.
Известно, что Россия это страна, которую невозможно победить извне, как Ирак или Югославию, Россию можно победить только изнутри. Внешняя зависимость от Запада является продолжением нашей внутренней зависимости. Источником этой зависимости является интеллектуальная агрессия по перекрашиванию наших мозгов. Надо вдребезги разбить либеральную машину агитпропа, транслирующую либеральный «символ веры» по всем российским ТВ-каналам, иначе нас не спасут ни наши подводные лодки, ни ядерные боеголовки. Главная линяя фронта проходит сегодня в мозгах. Здесь наш Сталинград.
Еще одна догма, которую мы вслепую заимствовали у старших «белых» братьев – это догма о превосходстве города над деревней. Цивилизованные люди живут в городе, варвары в деревне. Городской человек, который лежит часами, упершись в идиотский «ящик», выматывает нервы в пробках, дышит пылью и гарью, ест и пьет отраву, давится у банкоматов, вычисляет курс синей бумаги в отношении к зеленой, смотрит «Камеди» и болеет за «Спартак». Этот человек обязан считать себя стоящим на неизмеримо более высокой ступени развития, чем бабушка из саратовской Святославки. В деревне живут дикие лузеры. Деревня это ареал, где обитают даже не «желтые», а «черные». Когда-то Хрущев добил русскую деревню на пути сближения ее с городом. Сегодня в кругу цивилизованных людей о состоянии российской глубинки вспоминать неприлично. Пушкинское восклицание «О, Русь! О, деревня!» - чистое недоразумение, его следует вычеркнуть из школьных учебников.
Все эти и многие другие либеральные догматы не поддаются логическому опровержению, поскольку за ними стоит не логика, а желание «черно-желтых» элит стать «белыми», как Обама. Спрашивать у наших прозападных «элит», почему они выбирают рынок и Евромайдан, это то же самое, что спрашивать у Майкла Джексона, зачем он отбеливал кожу. «Когда у общества нет цветовой дифференциации штанов - то нет цели!», - говорит герой фильма «Кин-дза-дза». За цветовой дифференциацией штанов стоит цветовая дифференциация мозгов.
Василий Розанов еще в начале прошлого века, задолго до Освенцима, писал, что, если мы не дадим немцам душу, они, спустя время, будут сжигать людей в печах по графику. Такая прозорливость. О том, чтобы дать душу не немцам, а англосаксам Розанов ничего не сказал, видимо, предполагая, что это невозможно, что уже поздно. Расизм это исконно английская идея, покорившая мир. Что касается русской идеи, то ее вектор направлен в противоположную сторону. В сторону очеловечивания расчеловечивших себя народов, в сторону по словам Розанова «давания души» тем, кто ее потерял.
Известно, что Россия это страна, которую невозможно победить извне, как Ирак или Югославию, Россию можно победить только изнутри. Внешняя зависимость от Запада является продолжением нашей внутренней зависимости. Источником этой зависимости является интеллектуальная агрессия по перекрашиванию наших мозгов. Надо вдребезги разбить либеральную машину агитпропа, транслирующую либеральный «символ веры» по всем российским ТВ-каналам, иначе нас не спасут ни наши подводные лодки, ни ядерные боеголовки. Главная линяя фронта проходит сегодня в мозгах. Здесь наш Сталинград.
👍7🤮4❤1🤔1