«Либерал только и мечтает, как бы не додумать до конца», говорит - Лев Тихомиров. Обратите внимание, как верно. «Мечтает!» То есть его тщедушная мечта идет раньше мысли и априори кастрирует его мысль. О том же говорит и Хайдеггер: настрой, решение изначальнее мысли, они предопределяют мысль. Либерализм не додумывает мысль, иначе ему пришлось бы расписаться в собственном ничтожестве. Поэтому он убивает мысль. Либеральные концепты не имеют никакого онтологического смысла, это мертворожденные концепты. Они небытийны. Либеральная философия оперирует с псевдомыслями, ложными мыслями. Она лжет. Дьявол – отец лжи. Воплощая ложь, либерализм, насилует и уничтожает бытие. Он нигилистичен, он исповедует Ничто. Можно бесконечно спорить о том, насколько мысль отвечает или не отвечает бытию, но в данном случае нет предмета для спора, поскольку самой мысли нет. Она сама себя уничтожает. Либерализм это философия и это религия импотентов, Иван Солоневич прав. И это не метафора, это медицинский факт. Они кастрировали себя и намерены кастрировать весь мир. Интернационал кастратов.
«И сколько темного несут они в себе, - говорит Розанов, - какие зародыши яда, если и заботы науки, и поэзию, ка¬кая еще осталась, они клонят только к больному, уродливому и преступному в человечестве, от всего же здорового и светлого непреодолимо отвращаются… это растет из самой истории, это неотделимо от нового человека, как тусклый свет его глаз, как его бессвязный лепет».
«Скоро уже труп будет очень трудно отличить от другого трупа», - резюмирует Константин Леонтьев, говоря о либералах.
По отношению к Бытию, либерализм стоит на стороне Ничто. Вся философия Хайдеггера только об этом. О нигилистической природе новоевропейского ума. Во многом нашего с вами ума, того самого ума, который мы впитывали со школьной скамьи. И по лекалам которого выстроена в том числе и современная российская государственность. Бибихин в статье «Свое. Собственное» недоумевает. Посмотрите, говорит он, у нас в Конституции высшей целью государства провозглашен принцип, уничтожающий государство: «права и свободы человека и гражданина». Тогда чему мы удивляемся, когда государство воспринимается, как средство удовлетворения наших эгоистических интересов, как кормушка. Мыши почти съели государство. Слава Богу, кое-что осталось.
Нынешняя война – война религиозная и война философская. В ней дух противостоит духу, идея сражается с идеей. В пору объявлять Священную войну. Русский православный джихад. «Одни — на колесницах, другие — на конях, а мы имя Господа Бога нашего призовем» Иер 17:7.
«И сколько темного несут они в себе, - говорит Розанов, - какие зародыши яда, если и заботы науки, и поэзию, ка¬кая еще осталась, они клонят только к больному, уродливому и преступному в человечестве, от всего же здорового и светлого непреодолимо отвращаются… это растет из самой истории, это неотделимо от нового человека, как тусклый свет его глаз, как его бессвязный лепет».
«Скоро уже труп будет очень трудно отличить от другого трупа», - резюмирует Константин Леонтьев, говоря о либералах.
По отношению к Бытию, либерализм стоит на стороне Ничто. Вся философия Хайдеггера только об этом. О нигилистической природе новоевропейского ума. Во многом нашего с вами ума, того самого ума, который мы впитывали со школьной скамьи. И по лекалам которого выстроена в том числе и современная российская государственность. Бибихин в статье «Свое. Собственное» недоумевает. Посмотрите, говорит он, у нас в Конституции высшей целью государства провозглашен принцип, уничтожающий государство: «права и свободы человека и гражданина». Тогда чему мы удивляемся, когда государство воспринимается, как средство удовлетворения наших эгоистических интересов, как кормушка. Мыши почти съели государство. Слава Богу, кое-что осталось.
Нынешняя война – война религиозная и война философская. В ней дух противостоит духу, идея сражается с идеей. В пору объявлять Священную войну. Русский православный джихад. «Одни — на колесницах, другие — на конях, а мы имя Господа Бога нашего призовем» Иер 17:7.
🤮7👍5❤1👎1🔥1
Родина - это не территория.
Это пространственно- временной континуум, населенный людьми с определенным, особенным, отличным от всех других языковым сознанием.
Не бытие определяет сознание, это расплывчатая формулировка.
Язык определяет сознание, рождает его и формирует, рождается и развивается вместе с ним.
В дословесном бытии не существует даже таких базовых, казалось бы изначально присущих понятий как "право" и "лево", "верх" и "низ", "отец" и "мать".
То, что не названо, для человека не существует. Камень или палка, пока они не названы, не обладают свойствами, пока они не названы - это не субъект и не объект, это всего лишь нечто, исчезающее сразу после того, как ты от него отвернулся.
Язык и есть тот самый тонкий и нерушимый покров, позволяющий некой территории, на которую он наброшен, стать Родиной, частью ума и сердца.
Поэзия же есть привилегированная часть языка, это драгоценная сталь ручной ковки, обладающая феноменальными, сочетанными свойствами гибкости и твердости.
Поэзия есть апофеоз языка, зримая демонстрация всей полноты его возможностей, то пространство, в котором язык осознает и исследует сам себя.
И когда я слышу восклицание вроде "Кому сейчас нужны стихи, ведь идет война", то вижу внутри него логически оформленный отказ не только от своего языка, но и от важнейших ценностных категорий, которые этот язык определяет.
По сути дела человек, произносящий "Кому нужна поэзия?", должен мычать и изъясняться жестами.
Не нужна поэзия, значит, и язык не нужен. А значит и воевать не за что.
Ну так возвращайтесь же в непонятно чьи пещеры и трением добывайте огонь, умники.
Это пространственно- временной континуум, населенный людьми с определенным, особенным, отличным от всех других языковым сознанием.
Не бытие определяет сознание, это расплывчатая формулировка.
Язык определяет сознание, рождает его и формирует, рождается и развивается вместе с ним.
В дословесном бытии не существует даже таких базовых, казалось бы изначально присущих понятий как "право" и "лево", "верх" и "низ", "отец" и "мать".
То, что не названо, для человека не существует. Камень или палка, пока они не названы, не обладают свойствами, пока они не названы - это не субъект и не объект, это всего лишь нечто, исчезающее сразу после того, как ты от него отвернулся.
Язык и есть тот самый тонкий и нерушимый покров, позволяющий некой территории, на которую он наброшен, стать Родиной, частью ума и сердца.
Поэзия же есть привилегированная часть языка, это драгоценная сталь ручной ковки, обладающая феноменальными, сочетанными свойствами гибкости и твердости.
Поэзия есть апофеоз языка, зримая демонстрация всей полноты его возможностей, то пространство, в котором язык осознает и исследует сам себя.
И когда я слышу восклицание вроде "Кому сейчас нужны стихи, ведь идет война", то вижу внутри него логически оформленный отказ не только от своего языка, но и от важнейших ценностных категорий, которые этот язык определяет.
По сути дела человек, произносящий "Кому нужна поэзия?", должен мычать и изъясняться жестами.
Не нужна поэзия, значит, и язык не нужен. А значит и воевать не за что.
Ну так возвращайтесь же в непонятно чьи пещеры и трением добывайте огонь, умники.
👍11🤮3
АНДРЕЙ ШИШКОВ написал ЖИТЬ!
Мертвых разбудить это неподъемная задача. Даже Христос бессилен разбудить мертвых. Христос сказал: «пусть мертвые хоронят своих мертвецов». Но если мертвые кого-то хоронят, значит они живы? Конечно живы, еще бы не живы, в этом-то вся и проблема. О том, что человек бывает мертв при жизни вслед за Христом нам говорят Святые отцы, об этом говорят Чаадаев, Гоголь, Толстой…
Понятие жизни изначально предполагает понятие границы. Все живое двуедино, оно одновременно пребывает и здесь, и там, в мире горнем и в мире дольнем, а между «здесь» и «там» граница. Но что такое граница? Граница не только разделяет, но и соединяет. Граница это тождество различенного. Божественного и тварного, ангельского и человеческого, духа и души, души и тела. Тело немыслимо без души, душа без духа, дух без Бога. Сам Бог пребывает в границах и потому жив. В Христианстве Бог почитается, как Живой. Христианская Троица нераздельна и неслиянна. Каждое из трех Лиц пребывают в своих границах и поэтому Лица неслиянны, но Они при этом нераздельны. Таково понятие границы, на котором основывается понятие жизни. Человек есть благодаря границе, отделяющей его от ангела. Тварный мир есть благодаря отличию от Творца. Но именно граница нас соединяет, уподобляя нас Творцу. Граница это целое, единство различенных. Граница это наше все. Поэтому-то изначальное мышление человека имеет символический, иконоподобный характер. В символе в иконе «то» открывается нам через «это». Человек сам есть икона Бога, образ и подобие. Но при одном условии, если он обращен к границе. К небесной тверди, разделяющей и соединяющей тот и этот миры. Само звездное небо является видимой иконой невидимого ангельского мира. Созерцание звездного неба есть начало всякой религии, философии. Жизнь вообще есть религиозный феномен. Отсюда и понимание культа, как высшей формы жизни. Об этом говорит Гегель, об этом говорит отец Павел Флоренский. Флоренским написана книга, которая так и называется «Философия культа». Уже у греков театр был тем местом, где человеку открывалось то, как боги участвуют в жизни смертных. У христиан таким местом является храм, в котором совершается символическое культовое действие, открывающее в видимых образах невидимый мир. В культе различное становится тождественным, жизнь достигает своей предельной полноты. В таинстве Причастия Бог начинает жить в человеке. Видимый человек становится причастен невидимому. В земное человеческое тело вселяется духовное тело. И человек живет. Если мы не причащаемся, значит живем за чужой счет, за счет наших отцов, которые причащались тысячу лет до нашего рождения. Мы своею мертвой жизнью гасим тот свет, что они передали нам по наследству, но он все еще в нас светит. Преподобный Симеон Новый Богослов говорит о мертвых: «Кто не верует, тот и не просит, не просящий не приемлет, а кто не приемлет (Духа Святого), тот мертв. О мертвом же кто не восплачет, так как он, будучи мертв, думает, что жив? Мертвые мертвых никоим образом, конечно, не могут ни видеть, ни оплакивать, живые же, видя их, оплакивают. Ибо они видят необычайное диво: умерщвленных - живыми и даже ходящими; слепых - мнящих, что они видят; и поистине глухих – думающих, что и слышат... Ибо можно жить и неживому, можно и зрячему не видеть, и слышащему не слышать».
Мертвых разбудить это неподъемная задача. Даже Христос бессилен разбудить мертвых. Христос сказал: «пусть мертвые хоронят своих мертвецов». Но если мертвые кого-то хоронят, значит они живы? Конечно живы, еще бы не живы, в этом-то вся и проблема. О том, что человек бывает мертв при жизни вслед за Христом нам говорят Святые отцы, об этом говорят Чаадаев, Гоголь, Толстой…
Понятие жизни изначально предполагает понятие границы. Все живое двуедино, оно одновременно пребывает и здесь, и там, в мире горнем и в мире дольнем, а между «здесь» и «там» граница. Но что такое граница? Граница не только разделяет, но и соединяет. Граница это тождество различенного. Божественного и тварного, ангельского и человеческого, духа и души, души и тела. Тело немыслимо без души, душа без духа, дух без Бога. Сам Бог пребывает в границах и потому жив. В Христианстве Бог почитается, как Живой. Христианская Троица нераздельна и неслиянна. Каждое из трех Лиц пребывают в своих границах и поэтому Лица неслиянны, но Они при этом нераздельны. Таково понятие границы, на котором основывается понятие жизни. Человек есть благодаря границе, отделяющей его от ангела. Тварный мир есть благодаря отличию от Творца. Но именно граница нас соединяет, уподобляя нас Творцу. Граница это целое, единство различенных. Граница это наше все. Поэтому-то изначальное мышление человека имеет символический, иконоподобный характер. В символе в иконе «то» открывается нам через «это». Человек сам есть икона Бога, образ и подобие. Но при одном условии, если он обращен к границе. К небесной тверди, разделяющей и соединяющей тот и этот миры. Само звездное небо является видимой иконой невидимого ангельского мира. Созерцание звездного неба есть начало всякой религии, философии. Жизнь вообще есть религиозный феномен. Отсюда и понимание культа, как высшей формы жизни. Об этом говорит Гегель, об этом говорит отец Павел Флоренский. Флоренским написана книга, которая так и называется «Философия культа». Уже у греков театр был тем местом, где человеку открывалось то, как боги участвуют в жизни смертных. У христиан таким местом является храм, в котором совершается символическое культовое действие, открывающее в видимых образах невидимый мир. В культе различное становится тождественным, жизнь достигает своей предельной полноты. В таинстве Причастия Бог начинает жить в человеке. Видимый человек становится причастен невидимому. В земное человеческое тело вселяется духовное тело. И человек живет. Если мы не причащаемся, значит живем за чужой счет, за счет наших отцов, которые причащались тысячу лет до нашего рождения. Мы своею мертвой жизнью гасим тот свет, что они передали нам по наследству, но он все еще в нас светит. Преподобный Симеон Новый Богослов говорит о мертвых: «Кто не верует, тот и не просит, не просящий не приемлет, а кто не приемлет (Духа Святого), тот мертв. О мертвом же кто не восплачет, так как он, будучи мертв, думает, что жив? Мертвые мертвых никоим образом, конечно, не могут ни видеть, ни оплакивать, живые же, видя их, оплакивают. Ибо они видят необычайное диво: умерщвленных - живыми и даже ходящими; слепых - мнящих, что они видят; и поистине глухих – думающих, что и слышат... Ибо можно жить и неживому, можно и зрячему не видеть, и слышащему не слышать».
👍6👎1👏1🤮1
Библейская Книга Бытия рассказывает о том, как творя мир, Бог полагает границы, разделяет соединяя. Тем самым он творит не отдельные стихии, не небо, землю, тварей небесных и земных, а именно мир. Разделенное преодолевает границы разделения любовью, благодатью, которая является первым и высшим даром Бога миру. Мир создан из любви. Жизнь и любовь это одно. В детстве мы это хорошо понимали. Ребенок испытывает религиозное благоговение перед миром, перед жизнью. Отсюда заповедь: станьте, как дети. Детям благодать дана даром. Дети для того, чтобы мы помнили о рае. В семье всегда должны быть маленькие дети, говорят Святые Отцы.
Жизнь это тайна, потому что есть граница, разделяющая видимое и невидимое. Человек есть тайна, поскольку в нем, кроме внешнего и внутреннего, есть третий внутреннейший человек. Ангельский человек. Бог видим и невидим, и человек видим и невидим. Бог непознаваем, говорит Григорий Палама, но он и ненепознаваем. Платон в диалоге «Парменид» говорит, что Единое, изливающееся в мир, непознаваемо, сверхбытийно, сверхумно, запредельно. Оно по ту сторону границы. Но именно поэтому оно открывает себя по эту сторону в формациях ума и души. Ключевым понятием философии Хайдеггера является понятие «онтологического различия» - различия между бытием, которое закрыто, и сущим, которое открыто. Дазайн, место человеческого присутствия – это граница, через которую невидимое изливается в видимое. «Зайн» изливается в «да», бытие в мир.
О том же самом говорит Евгений Авдеенко: «Плоть (человек) имеет из живоносной земли, ему даны силы роста и размножения, как у растений, как у животных, ему даны движения и ощущения, как у животных, свобода и разум , как у ангелов, он душа живая, бессмертная, причастная Духу Божию. То есть человек связь миров - видимого и невидимого».
Но что происходит с человеком после грехопадения? Человек выпадает из прежних границ, установленных Богом, и становится рабом новых границ, установленных смертью. Человек теперь в оковах времени и пространства. Время ничтожит, не возрождая, пространство разделяет, не соединяя. Если мы примем этот падший мир за чистую монету, понятие о том, что такое жизнь испарится. Жизнь будет представляться нам случайным проблеском в ночи, а смерть и время абсолютным господином. Наше индивидуальное существо, обособленное от других существ в пространстве, станет для нас абсолютным центром. Жизнь, которая была единством тождества и различия, станет для нас голимым различием самотождественных единиц, для которых все остальные единицы превратятся в нули.
Все предрассудки истребя,
Мы почитаем всех нулями,
А единицами — себя.
Мы все глядим в Наполеоны;
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно;
Нам чувство дико и смешно.
Вот мы и оказались в цивилизации живых трупов. Разумеется, даже в такой цивилизации память об истинной жизни сберегается, но только «некоторыми», как говорит Хайдеггер. То есть, маргиналами, погрязшими в предрассудках. В романе «Братья Карамазовы», написанном одним из таких маргиналов по фамилии Достоевский, сказано: «Многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высшим, да и корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных. Вот почему и говорят философы, что сущности вещей нельзя постичь на земле. Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле и взрастил сад свой, и взошло всё, что могло взойти, но взращенное живет и живо лишь чувством соприкосновения своего таинственным мирам иным; если ослабевает или уничтожается в тебе сие чувство, то умирает и взращенное в тебе. Тогда станешь к жизни равнодушен и даже возненавидишь ее. Мыслю так». Вот оно как сказано! Не просто равнодушен будешь, а возненавидишь жизнь. Современный мир не просто мертв, а еще и ненавидит жизнь. Как в воду глядел, Федор Михайлович.
Жизнь это тайна, потому что есть граница, разделяющая видимое и невидимое. Человек есть тайна, поскольку в нем, кроме внешнего и внутреннего, есть третий внутреннейший человек. Ангельский человек. Бог видим и невидим, и человек видим и невидим. Бог непознаваем, говорит Григорий Палама, но он и ненепознаваем. Платон в диалоге «Парменид» говорит, что Единое, изливающееся в мир, непознаваемо, сверхбытийно, сверхумно, запредельно. Оно по ту сторону границы. Но именно поэтому оно открывает себя по эту сторону в формациях ума и души. Ключевым понятием философии Хайдеггера является понятие «онтологического различия» - различия между бытием, которое закрыто, и сущим, которое открыто. Дазайн, место человеческого присутствия – это граница, через которую невидимое изливается в видимое. «Зайн» изливается в «да», бытие в мир.
О том же самом говорит Евгений Авдеенко: «Плоть (человек) имеет из живоносной земли, ему даны силы роста и размножения, как у растений, как у животных, ему даны движения и ощущения, как у животных, свобода и разум , как у ангелов, он душа живая, бессмертная, причастная Духу Божию. То есть человек связь миров - видимого и невидимого».
Но что происходит с человеком после грехопадения? Человек выпадает из прежних границ, установленных Богом, и становится рабом новых границ, установленных смертью. Человек теперь в оковах времени и пространства. Время ничтожит, не возрождая, пространство разделяет, не соединяя. Если мы примем этот падший мир за чистую монету, понятие о том, что такое жизнь испарится. Жизнь будет представляться нам случайным проблеском в ночи, а смерть и время абсолютным господином. Наше индивидуальное существо, обособленное от других существ в пространстве, станет для нас абсолютным центром. Жизнь, которая была единством тождества и различия, станет для нас голимым различием самотождественных единиц, для которых все остальные единицы превратятся в нули.
Все предрассудки истребя,
Мы почитаем всех нулями,
А единицами — себя.
Мы все глядим в Наполеоны;
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно;
Нам чувство дико и смешно.
Вот мы и оказались в цивилизации живых трупов. Разумеется, даже в такой цивилизации память об истинной жизни сберегается, но только «некоторыми», как говорит Хайдеггер. То есть, маргиналами, погрязшими в предрассудках. В романе «Братья Карамазовы», написанном одним из таких маргиналов по фамилии Достоевский, сказано: «Многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высшим, да и корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных. Вот почему и говорят философы, что сущности вещей нельзя постичь на земле. Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле и взрастил сад свой, и взошло всё, что могло взойти, но взращенное живет и живо лишь чувством соприкосновения своего таинственным мирам иным; если ослабевает или уничтожается в тебе сие чувство, то умирает и взращенное в тебе. Тогда станешь к жизни равнодушен и даже возненавидишь ее. Мыслю так». Вот оно как сказано! Не просто равнодушен будешь, а возненавидишь жизнь. Современный мир не просто мертв, а еще и ненавидит жизнь. Как в воду глядел, Федор Михайлович.
👍6🤮2👎1
Еще раз процитируем Евгения Авдеенко: «Твердь небесная есть первое условие жизни, потому что жизнь всегда дана в границах. И границы жизни нужно блюсти благоговейно, с религиозным чувством. Религиозное чувство жизни - это способность нашего сердца блюсти границы жизни, в которых жизнь дана. Не выходить из них. И не менять в них ничего».
«Приблизилось царствие небесное». Это значит границы времени и пространства разрываются. Прежние, установленные Богом границы, восстанавливаются. Подлинная Жизнь рядом, совсем рядом, ближе ближайшего. Дело за нами, нам надо сделать только шаг. Но кто же нас поведет?
Монахи, поэты, пророки, простые наши батюшки – это наши вожди. Они воссоединяют оба мира, горний и дольний, восстанавливая утраченные границы. Как будто не было грехопадения. Они соблюдают первую заповедь – любовь к Богу, любовь к истинной жизни. Высшая доблесть человека - в падшем мире, в мире, где господствуют время и пространство жить так, как будто нет никакого времени и пространства, нет земных границ, нет смерти. А есть только одна свобода, свобода быть с Богом. С Жизнью.
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.
К нам дуракам, которые, забыв о Жизни и о Свободе, копошатся в падшем мире, пытаясь с комфортом устроиться в пространстве и времени, в царстве смерти и Князя мира сего.
И бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».
«Приблизилось царствие небесное». Это значит границы времени и пространства разрываются. Прежние, установленные Богом границы, восстанавливаются. Подлинная Жизнь рядом, совсем рядом, ближе ближайшего. Дело за нами, нам надо сделать только шаг. Но кто же нас поведет?
Монахи, поэты, пророки, простые наши батюшки – это наши вожди. Они воссоединяют оба мира, горний и дольний, восстанавливая утраченные границы. Как будто не было грехопадения. Они соблюдают первую заповедь – любовь к Богу, любовь к истинной жизни. Высшая доблесть человека - в падшем мире, в мире, где господствуют время и пространство жить так, как будто нет никакого времени и пространства, нет земных границ, нет смерти. А есть только одна свобода, свобода быть с Богом. С Жизнью.
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.
К нам дуракам, которые, забыв о Жизни и о Свободе, копошатся в падшем мире, пытаясь с комфортом устроиться в пространстве и времени, в царстве смерти и Князя мира сего.
И бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».
👍6🤮2👎1
Федор ТЮТЧЕВ
«Ужасный сон отяготел над нами...»
Ужасный сон отяготел над нами,
Ужасный, безобразный сон:
В крови до пят, мы бьемся с мертвецами,
Воскресшими для новых похорон.
Осьмой уж месяц длятся эти битвы,
Геройский пыл, предательство и ложь,
Притон разбойничий в дому молитвы,
В одной руке распятие и нож.
И целый мир, как опьяненный ложью,
Все виды зла, все ухищренья зла!..
Нет, никогда так дерзко правду Божью
Людская кривда к бою не звала!..
И этот клич сочувствия слепого,
Всемирный клич к неистовой борьбе,
Разврат умов и искаженье слова –
Всё поднялось и всё грозит тебе,
О край родной! Такого ополченья
Мир не видал с первоначальных дней...
Велико, знать, о Русь, твое значенье!
Мужайся, стой, крепись и одолей!
Начало августа 1863 года.
«Ужасный сон отяготел над нами...»
Ужасный сон отяготел над нами,
Ужасный, безобразный сон:
В крови до пят, мы бьемся с мертвецами,
Воскресшими для новых похорон.
Осьмой уж месяц длятся эти битвы,
Геройский пыл, предательство и ложь,
Притон разбойничий в дому молитвы,
В одной руке распятие и нож.
И целый мир, как опьяненный ложью,
Все виды зла, все ухищренья зла!..
Нет, никогда так дерзко правду Божью
Людская кривда к бою не звала!..
И этот клич сочувствия слепого,
Всемирный клич к неистовой борьбе,
Разврат умов и искаженье слова –
Всё поднялось и всё грозит тебе,
О край родной! Такого ополченья
Мир не видал с первоначальных дней...
Велико, знать, о Русь, твое значенье!
Мужайся, стой, крепись и одолей!
Начало августа 1863 года.
👍12
"Россия гибнет от слишком заметного возобладания в ней типа самодовольной, оптимистической бюрократии.
Сидит себе в Северной Пальмире раззолоченный сановник, принимает доклады на слоновой бумаге, наслаждается раболепием толпы подведомственных чинов и в самом деле думает, что он маленький “царь и бог”, как любят величать себя даже захолустные исправники.
Никакой политики, кроме благополучной, он не признает, никаких глубоких и сложных процессов народного быта, а главное — никакой драмы. В тиши роскошного казенного кабинета его превосходительству искренне кажется, что ни в природе нет никаких океанов и ураганов, ни в государстве никакой политики дальше тридцати верст от городов.
Так как ведь над каждым изнеженным сановником есть другой, еще более нуждающийся в покое сановник, то каждая ступень табели о рангах старается дополнить собой лестницу общего благополучия, по крайней мере — “отчетного”.
Именно отсюда идет пагубная привычка петербургских сфер никак не реагировать на острые явления жизни и прятать их под сукно, как страусы в пустыне при виде неприятеля прячут голову под крыло. Именно этой пагубной привычке мы обязаны чудовищным разрастанием таких явлений, которые своевременно могли бы быть погашены легко и быстро".
Михаил Осипович Меньшиков, консервативный публицист, журналист. Статья "Долг Великороссии", 1914 год.
Сидит себе в Северной Пальмире раззолоченный сановник, принимает доклады на слоновой бумаге, наслаждается раболепием толпы подведомственных чинов и в самом деле думает, что он маленький “царь и бог”, как любят величать себя даже захолустные исправники.
Никакой политики, кроме благополучной, он не признает, никаких глубоких и сложных процессов народного быта, а главное — никакой драмы. В тиши роскошного казенного кабинета его превосходительству искренне кажется, что ни в природе нет никаких океанов и ураганов, ни в государстве никакой политики дальше тридцати верст от городов.
Так как ведь над каждым изнеженным сановником есть другой, еще более нуждающийся в покое сановник, то каждая ступень табели о рангах старается дополнить собой лестницу общего благополучия, по крайней мере — “отчетного”.
Именно отсюда идет пагубная привычка петербургских сфер никак не реагировать на острые явления жизни и прятать их под сукно, как страусы в пустыне при виде неприятеля прячут голову под крыло. Именно этой пагубной привычке мы обязаны чудовищным разрастанием таких явлений, которые своевременно могли бы быть погашены легко и быстро".
Михаил Осипович Меньшиков, консервативный публицист, журналист. Статья "Долг Великороссии", 1914 год.
👍7🤮3❤1🔥1
АНДРЕЙ ШИШКОВ написал : БАТЬКО! ГДЕ ТЫ? СЛЫШИШЬ ЛИ ТЫ?
Русские медленно просыпаются. Русская сила спит, как спала она 33 года в крестьянском сыне Илье Муромском. Русский человек до поры до времени не догадывается, какая невероятная и несокрушимая сила дремлет в нем. Закономерен вопрос, а когда же она просыпается, эта русская сила. Народный эпос говорит нам о том, что Илья обрел силу от калик перехожих тогда, когда она понадобилась киевскому князю Владимиру для защиты государства от лютых врагов. Миф это краткий очерк народной судьбы, глубинное зерно народного духа, которое оживает и прорастает в критические периоды народной истории. Те, кто понимают, что такое миф, делятся сегодня на две категории, одни спокойно и деловито готовятся к решающей битве, вторые бегут прочь из страны. Миф неистребим. Миф конституитивен. Миф провиденциален. Ни один народ не в силах выпростаться из лона своих основополагающих мифов. Народы живут мифами, а не рациональными схемами. Если тот или иной народ дорастает до ума, до разума, до философии, то его «логос» прорастает из его «мифоса». Не иначе. В доказательство этих тезисов можно ссылаться на научные школы Карла Юнга, Мирчи Элиадэ, Жильбера Дюрана. Но возможно лучшим их доказательством является 22-х томный труд Александра Дугина «Ноомахия. Войны ума». Единственное и беспрецедентное явление в истории мировой мысли. К сожалению, труды Дугина мало знакомы современным русским философам, которые в основном читают и пропагандируют в вузах идеи классиков постмодернизма Делеза и Фуко, но это нормально. Александра Дугина активно переводят и издают в Европе, в Иране, в Китае, в Южной Америке, даже в Африке. Но кто же будет читать тексты современного русского философа в России. Не философствовать по-русски это наша русская интеллектуальная традиция. Практически 300 лет мы, как государство, занимаемся мыслеподражанием. А академические философы являются у нас государственным сословием. С тех пор, как в России в чести либерализм, они как истовые государственники пропагандируют Фуко с Делезом. А раньше Маркса с Энгельсом. Дело привычное. Розанов говорит, что когда в конце 19 века в Россию приехал один любопытный японец и попросил дать ему книгу, прочитав которую, он все бы понял про Россию, ему дали перевод с английского 4-томной истории Бокля. Розанова самого начали читать в России, спустя 70 лет после его смерти. Потом, правда, бросили. Он же русский, не Хабермас, не Фуко, к тому же мракобес, монархист, в ангелов верил, перед смертью трижды причастился, поэтому думать правильно не способен.
А между тем, Розанов очень выразительно сказал о природе русского сна. О сказал, что, когда на соседней улице режут прохожего, то русский человек просыпается у себя на печке и спрашивает: «Что это там? Никак ветер в трубе гудит, или кошка в дымоход залезла? Ну не человека же режут». После чего поворачивается на другой бок и спокойно засыпает.
В период серьезных войн эта наша национальная сонливость выходит нам боком. Есть множество воспоминаний, написанных очевидцами, о том, как беззащитны были русские, проживающие на Кавказе в начале 90-х, когда там началась резня. При этом беззащитность русских была необъяснима. Были случаи, когда два-три боевика заходили в станицу и поочередно шли из дома в дом, издеваясь, грабя и убивая. Удивительным было то, что русские не оказывали ни малейшего сопротивления, не пытались помочь соседям, ничего не предпринимали для того, чтобы отстоять жизнь свою и других. «Каждый был сам за себя, все тряслись от страха, а некоторые умудрялись подводить под это дело идеологическую базу, мол, «мой дом - моя крепость».
Русские медленно просыпаются. Русская сила спит, как спала она 33 года в крестьянском сыне Илье Муромском. Русский человек до поры до времени не догадывается, какая невероятная и несокрушимая сила дремлет в нем. Закономерен вопрос, а когда же она просыпается, эта русская сила. Народный эпос говорит нам о том, что Илья обрел силу от калик перехожих тогда, когда она понадобилась киевскому князю Владимиру для защиты государства от лютых врагов. Миф это краткий очерк народной судьбы, глубинное зерно народного духа, которое оживает и прорастает в критические периоды народной истории. Те, кто понимают, что такое миф, делятся сегодня на две категории, одни спокойно и деловито готовятся к решающей битве, вторые бегут прочь из страны. Миф неистребим. Миф конституитивен. Миф провиденциален. Ни один народ не в силах выпростаться из лона своих основополагающих мифов. Народы живут мифами, а не рациональными схемами. Если тот или иной народ дорастает до ума, до разума, до философии, то его «логос» прорастает из его «мифоса». Не иначе. В доказательство этих тезисов можно ссылаться на научные школы Карла Юнга, Мирчи Элиадэ, Жильбера Дюрана. Но возможно лучшим их доказательством является 22-х томный труд Александра Дугина «Ноомахия. Войны ума». Единственное и беспрецедентное явление в истории мировой мысли. К сожалению, труды Дугина мало знакомы современным русским философам, которые в основном читают и пропагандируют в вузах идеи классиков постмодернизма Делеза и Фуко, но это нормально. Александра Дугина активно переводят и издают в Европе, в Иране, в Китае, в Южной Америке, даже в Африке. Но кто же будет читать тексты современного русского философа в России. Не философствовать по-русски это наша русская интеллектуальная традиция. Практически 300 лет мы, как государство, занимаемся мыслеподражанием. А академические философы являются у нас государственным сословием. С тех пор, как в России в чести либерализм, они как истовые государственники пропагандируют Фуко с Делезом. А раньше Маркса с Энгельсом. Дело привычное. Розанов говорит, что когда в конце 19 века в Россию приехал один любопытный японец и попросил дать ему книгу, прочитав которую, он все бы понял про Россию, ему дали перевод с английского 4-томной истории Бокля. Розанова самого начали читать в России, спустя 70 лет после его смерти. Потом, правда, бросили. Он же русский, не Хабермас, не Фуко, к тому же мракобес, монархист, в ангелов верил, перед смертью трижды причастился, поэтому думать правильно не способен.
А между тем, Розанов очень выразительно сказал о природе русского сна. О сказал, что, когда на соседней улице режут прохожего, то русский человек просыпается у себя на печке и спрашивает: «Что это там? Никак ветер в трубе гудит, или кошка в дымоход залезла? Ну не человека же режут». После чего поворачивается на другой бок и спокойно засыпает.
В период серьезных войн эта наша национальная сонливость выходит нам боком. Есть множество воспоминаний, написанных очевидцами, о том, как беззащитны были русские, проживающие на Кавказе в начале 90-х, когда там началась резня. При этом беззащитность русских была необъяснима. Были случаи, когда два-три боевика заходили в станицу и поочередно шли из дома в дом, издеваясь, грабя и убивая. Удивительным было то, что русские не оказывали ни малейшего сопротивления, не пытались помочь соседям, ничего не предпринимали для того, чтобы отстоять жизнь свою и других. «Каждый был сам за себя, все тряслись от страха, а некоторые умудрялись подводить под это дело идеологическую базу, мол, «мой дом - моя крепость».
👍4👎2❤1🔥1
Один из очевидцев тех событий пишет: «Потом приходит понимание, что ни чеченцы, ни армяне, ни евреи, в сущности, не виноваты. Они делают с нами лишь то, что мы сами позволяем с собой делать». Русский народный ум, крестьянский в своих корнях, исключает возможность Апокалипсиса и торжества зла в мире. Поэтому, когда зло сбрасывает маску и идет напролом, русский человек оказывается беззащитен. Русский истолковывает нерусское, как русское: «Ну не человека же режут». Но потом, когда начинаются всплески русского характера, ситуация меняется. Причем радикально.
Сергей Масленица, участник первой Чеченской войны, вспоминая бои в Грозном, рассказывает, как генерал Рохлин приказал собрать остатки разбитых в пух и прах майкопцев, которые прятались среди руин и в подвалах. Набралось около двух рот. После этого штаб генерала оказался в окружении. Тогда Лев Яковлевич приказал построить перепуганных и дрожащих от страха майкопцев и произнес речь. «Эту речь, - вспоминает Сергей Масленица, - я не забуду никогда. Самыми ласковыми выражениями генерала были: "ср…ные мартышки" и "пид…сы". В конце он сказал: "Боевики превосходят нас в численности в пятнадцать раз. И помощи нам ждать неоткуда. И если нам суждено здесь лечь - пусть каждого из нас найдут под кучей вражеских трупов. Давайте покажем, как умеют умирать русские бойцы и русские генералы! Не подведите, сынки...»
«А дальше был страшный, жуткий бой, в котором из моего взвода в 19 человек в живых осталось шестеро. И когда чеченцы прорвались в расположение и дело дошло до гранат, и мы поняли, что нам всем приходит конец - я увидел настоящих русских людей. Страха уже не было. Была какая-то весёлая злость, отрешённость от всего. В голове была одна мысль: "батя" просил не подвести". Раненые сами бинтовались, сами обкалывались промедолом и продолжали бой. Затем мы с вайнахами сошлись в рукопашной. И они побежали. Это был переломный момент боя за Грозный. Именно в тот момент я понял, что мы это можем. Этот твёрдый стержень в нас есть, его нужно только очистить... А потом нам зачитали радиоперехват - по радиосетям боевиков прошёл приказ Дудаева: "разведчиков из 8АК и спецназ ВДВ в плен не брать и не пытать, а сразу добивать и хоронить как воинов". Мы очень гордились этим приказом».
Этот текст должен присутствовать во всех школьных учебниках. Русский человек должен понимать, с кем он имеет дело в своем собственном лице. Все русские сказания и мифы невоинственны. Русский человек изначально живет в мире, а не на войне. Архетип русского это крестьянин, а не воин. Но среди множества народных русских убаюкивающих сказаний есть сказание о Илье Ивановиче Муромце. И этот любимый нашим народом русский мифический герой крестьянского рода вдруг просыпается к богатырству и едет в стольный град Киев выручать князя Владимира. «Батя попросил». По всему выходит, что история, рассказанная Сергеем Масленицей, является в буквальном смысле копией, иконой того оригинала, что хранится в глубинах народной души и в святцах Церкви нашей родной и спасительной.
Когда народ не просто живет и мирствует, но видит и понимает себя, когда он дорастает до ума, до философии, до логоса, тогда ему открываются границы, отмеренные историей и Богом, сберегающие и хранящие его жизнь и его предназначение. Тогда народ несет через череду поколений то, что было, есть и будет нетленным, то, что образует связь времен. Связь, побеждающую выпавшее из вечности время, как стихию распада и тления.
Сергей Масленица, участник первой Чеченской войны, вспоминая бои в Грозном, рассказывает, как генерал Рохлин приказал собрать остатки разбитых в пух и прах майкопцев, которые прятались среди руин и в подвалах. Набралось около двух рот. После этого штаб генерала оказался в окружении. Тогда Лев Яковлевич приказал построить перепуганных и дрожащих от страха майкопцев и произнес речь. «Эту речь, - вспоминает Сергей Масленица, - я не забуду никогда. Самыми ласковыми выражениями генерала были: "ср…ные мартышки" и "пид…сы". В конце он сказал: "Боевики превосходят нас в численности в пятнадцать раз. И помощи нам ждать неоткуда. И если нам суждено здесь лечь - пусть каждого из нас найдут под кучей вражеских трупов. Давайте покажем, как умеют умирать русские бойцы и русские генералы! Не подведите, сынки...»
«А дальше был страшный, жуткий бой, в котором из моего взвода в 19 человек в живых осталось шестеро. И когда чеченцы прорвались в расположение и дело дошло до гранат, и мы поняли, что нам всем приходит конец - я увидел настоящих русских людей. Страха уже не было. Была какая-то весёлая злость, отрешённость от всего. В голове была одна мысль: "батя" просил не подвести". Раненые сами бинтовались, сами обкалывались промедолом и продолжали бой. Затем мы с вайнахами сошлись в рукопашной. И они побежали. Это был переломный момент боя за Грозный. Именно в тот момент я понял, что мы это можем. Этот твёрдый стержень в нас есть, его нужно только очистить... А потом нам зачитали радиоперехват - по радиосетям боевиков прошёл приказ Дудаева: "разведчиков из 8АК и спецназ ВДВ в плен не брать и не пытать, а сразу добивать и хоронить как воинов". Мы очень гордились этим приказом».
Этот текст должен присутствовать во всех школьных учебниках. Русский человек должен понимать, с кем он имеет дело в своем собственном лице. Все русские сказания и мифы невоинственны. Русский человек изначально живет в мире, а не на войне. Архетип русского это крестьянин, а не воин. Но среди множества народных русских убаюкивающих сказаний есть сказание о Илье Ивановиче Муромце. И этот любимый нашим народом русский мифический герой крестьянского рода вдруг просыпается к богатырству и едет в стольный град Киев выручать князя Владимира. «Батя попросил». По всему выходит, что история, рассказанная Сергеем Масленицей, является в буквальном смысле копией, иконой того оригинала, что хранится в глубинах народной души и в святцах Церкви нашей родной и спасительной.
Когда народ не просто живет и мирствует, но видит и понимает себя, когда он дорастает до ума, до философии, до логоса, тогда ему открываются границы, отмеренные историей и Богом, сберегающие и хранящие его жизнь и его предназначение. Тогда народ несет через череду поколений то, что было, есть и будет нетленным, то, что образует связь времен. Связь, побеждающую выпавшее из вечности время, как стихию распада и тления.
👍9🤮2👎1
У святителя Николая сербского есть пронзительная молитва о врагах: «Благослови врагов моих, Господи. И я их благословляю и не кляну. Когда я считал себя мудрым, они называли меня безумцем. Когда я считал себя сильным, они смеялись надо мной, как над карликом. Когда я стремился быть первым, они теснили меня к последним. Когда стремился к богатству, они били меня по рукам наотмашь. Когда я собирался спать мирно, они будили меня ото сна… Враги открыли мне то, что немногим ведомо: нет у человека врагов, кроме него самого. Тот лишь ненавидит врагов, кто не познал, что враги не враги, но друзья взыскательные. Воистину, трудно сказать мне, кто сделал мне больше добра и кто причинил больше зла — враги или друзья. Посему благослови, Господи, и друзей, и врагов моих».
Русский сон спасителен, когда война прикидывается миром, когда государственная власть пытается вбить, как гвозди, в народные мозги так называемые либеральные понятия и ценности, чуждые русскому менталитету и русскому душевному складу. Но когда зло перестает скрывать себя под благообразной риторикой и становится откровенным, когда завтрашний день России ничем не гарантирован, кроме как победой над лютым врагом, когда демонстративно и показательно убивают наших детей, тогда Илья Иванович слазит с печи. Не хватает разве что одной великой малости. Чтобы «Батя попросил». Громко, внятно, убедительно. Чтобы стольный князь Владимир сказал свое огненное зовущее к смерти и к Победе слово. Не слова, а СЛОВО. И чтобы в нем прозвучали и «ср…ные мартышки» и «пид…сы». И «не подведите, сынки...» И «братья и сестры». И те памятные слова, сказанные государем Петром Алексеевичем перед Полтавской битвой: «Воины! Пришёл час, который должен решить судьбу Отечества. Вы не должны помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество, за православную нашу Веру и Церковь. Не должна вас смущать слава непобедимости неприятеля, которой ложь вы доказали не раз своими победами. Имейте в сражении перед собой Правду и Бога, защитника вашего. А о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога. Жила бы только Россия…».
И тогда русский человек, по словам Пушкина, станет «весь как Божья гроза».
«Уж убит куренной атаман Невылычкий, Задорожний убит, Черевиченко убит; но стоят казаки, не хотят умирать, не увидев тебя в очи, хотят, чтобы взглянул ты на них перед смертным часом».
«Батько¬! Где ты? Слышишь ли ты?»
Русский сон спасителен, когда война прикидывается миром, когда государственная власть пытается вбить, как гвозди, в народные мозги так называемые либеральные понятия и ценности, чуждые русскому менталитету и русскому душевному складу. Но когда зло перестает скрывать себя под благообразной риторикой и становится откровенным, когда завтрашний день России ничем не гарантирован, кроме как победой над лютым врагом, когда демонстративно и показательно убивают наших детей, тогда Илья Иванович слазит с печи. Не хватает разве что одной великой малости. Чтобы «Батя попросил». Громко, внятно, убедительно. Чтобы стольный князь Владимир сказал свое огненное зовущее к смерти и к Победе слово. Не слова, а СЛОВО. И чтобы в нем прозвучали и «ср…ные мартышки» и «пид…сы». И «не подведите, сынки...» И «братья и сестры». И те памятные слова, сказанные государем Петром Алексеевичем перед Полтавской битвой: «Воины! Пришёл час, который должен решить судьбу Отечества. Вы не должны помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество, за православную нашу Веру и Церковь. Не должна вас смущать слава непобедимости неприятеля, которой ложь вы доказали не раз своими победами. Имейте в сражении перед собой Правду и Бога, защитника вашего. А о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога. Жила бы только Россия…».
И тогда русский человек, по словам Пушкина, станет «весь как Божья гроза».
«Уж убит куренной атаман Невылычкий, Задорожний убит, Черевиченко убит; но стоят казаки, не хотят умирать, не увидев тебя в очи, хотят, чтобы взглянул ты на них перед смертным часом».
«Батько¬! Где ты? Слышишь ли ты?»
👍8🤮2❤1👎1🔥1
Встретился с Владимиром Борисовичем… Перевод С.Георге близится к завершению
👍17❤2🔥1
АНДРЕЙ ШИШКОВ написал : ВЫЖИВУТ ТОЛЬКО ТЕХНИКА И МУСОР
Не надо иллюзий. Спрятаться никому не удастся. Речь давно уже идет не о том, есть ли шанс на выживание у России и у каждого из нас. Шанса на выживание нет, ни малейшего. Выжить в этой войне может только Америка, но это ее не спасет. Спастись можно только в том случае, если мы откажемся от стратегии выживания и определим для себя другую цель. В мире не предусмотрена стратегия выживания. Тех, кто хочет выжить, мир вычеркивает.
Главной философской книгой 20 века по праву называют «Бытие и время» Мартина Хайдеггера. Хайдеггер понимает историю западного мира, как катастрофу, совершающуюся во времени. Главный труд Хайдеггера – это попытка разобраться в причинах происходящего. Современный западный мир, говорит Хайдеггер, вменяет себе в высшее достоинство то, что он, в отличие от прежних исторических эпох, неизмеримо более способен к выживанию. В своих более поздних трудах, Хайдеггер скажет, что в стремлении выжить Запад целиком и полностью полагается на технику. Технический прогресс это предмет гордости современной цивилизации. Но откуда сама техника? Исток технического мышления, хотя только в форме намека, Хайдеггер обнаруживает уже в Античности у досократиков, у Платона и Аристотеля. В Новое время то, что было когда-то намеком, приобрело форму стойкого предрассудка, не нуждающегося в осмыслении и обосновании. Новое время берет у прошлого не великое, а гнилое, и устанавливает его для себя в качестве образца и эталона. Сначала появляется желание выжить, потом техника. Техника – способ выживания. Выживание на языке западной метафизики звучит как «сохранять себя в наличии», в постоянстве присутствия. В том, что категория «наличного» становится определяющей для западного мышления, Хайдеггер видит суть совершающейся катастрофы. Почему?
Наличие это самая примитивная, самая ничтожная и самая мизерабельная определенность мысли и бытия, под крышкой которого может скрываться все, что угодно. Наличие как цель, как смысл, как предел желаний, предполагает абсолютное безразличие к содержанию того, что наличествует. Если человек зубами держится за себя, как наличие, он становится индифферентен к тому, чем это наличие заполнено. Следовательно, наличное будет заполнено мусором.
Само желание пребывать в «постоянстве присутствия», говорит Хайдеггер, вызвано страхом перед жизнью, поскольку жизнь устроена так, что в нее вплетена смерть. Пытаясь сбежать и закрепиться во что бы то ни стало в «наличии», в выживании, человек вроде как убегает от смерти, но на деле он бежит и от жизни. Он хочет жизни без смерти, но таковой в природе нет. Желая победить смерть, он побеждает жизнь. Человек Нового времени это трус. Это «дрожащая тварь». На языке социологии это буржуа. Хотя сам Хайдеггер не использует социологических определений, социологическая параллель здесь очевидна.
В «Бытии и времени», а позже в статье «Вещь» Хайдеггер обращает внимание на то, что с подачи новоевропейской метафизики человек определяется, прежде всего, как animal, как живое существо. Как не смертное, не способное к смерти, как не желающее знать о том, что оно смертно. В этом состоит отличие современного человека от человека традиционного общества – греки называли «смертными» (θάνατοι) одних только людей. Животные не способны умереть и не являются смертными, потому что они не знают о своей смертности, а человек знает. В оптике античного мифа смертность – главный признак и исток человеческого.
Не надо иллюзий. Спрятаться никому не удастся. Речь давно уже идет не о том, есть ли шанс на выживание у России и у каждого из нас. Шанса на выживание нет, ни малейшего. Выжить в этой войне может только Америка, но это ее не спасет. Спастись можно только в том случае, если мы откажемся от стратегии выживания и определим для себя другую цель. В мире не предусмотрена стратегия выживания. Тех, кто хочет выжить, мир вычеркивает.
Главной философской книгой 20 века по праву называют «Бытие и время» Мартина Хайдеггера. Хайдеггер понимает историю западного мира, как катастрофу, совершающуюся во времени. Главный труд Хайдеггера – это попытка разобраться в причинах происходящего. Современный западный мир, говорит Хайдеггер, вменяет себе в высшее достоинство то, что он, в отличие от прежних исторических эпох, неизмеримо более способен к выживанию. В своих более поздних трудах, Хайдеггер скажет, что в стремлении выжить Запад целиком и полностью полагается на технику. Технический прогресс это предмет гордости современной цивилизации. Но откуда сама техника? Исток технического мышления, хотя только в форме намека, Хайдеггер обнаруживает уже в Античности у досократиков, у Платона и Аристотеля. В Новое время то, что было когда-то намеком, приобрело форму стойкого предрассудка, не нуждающегося в осмыслении и обосновании. Новое время берет у прошлого не великое, а гнилое, и устанавливает его для себя в качестве образца и эталона. Сначала появляется желание выжить, потом техника. Техника – способ выживания. Выживание на языке западной метафизики звучит как «сохранять себя в наличии», в постоянстве присутствия. В том, что категория «наличного» становится определяющей для западного мышления, Хайдеггер видит суть совершающейся катастрофы. Почему?
Наличие это самая примитивная, самая ничтожная и самая мизерабельная определенность мысли и бытия, под крышкой которого может скрываться все, что угодно. Наличие как цель, как смысл, как предел желаний, предполагает абсолютное безразличие к содержанию того, что наличествует. Если человек зубами держится за себя, как наличие, он становится индифферентен к тому, чем это наличие заполнено. Следовательно, наличное будет заполнено мусором.
Само желание пребывать в «постоянстве присутствия», говорит Хайдеггер, вызвано страхом перед жизнью, поскольку жизнь устроена так, что в нее вплетена смерть. Пытаясь сбежать и закрепиться во что бы то ни стало в «наличии», в выживании, человек вроде как убегает от смерти, но на деле он бежит и от жизни. Он хочет жизни без смерти, но таковой в природе нет. Желая победить смерть, он побеждает жизнь. Человек Нового времени это трус. Это «дрожащая тварь». На языке социологии это буржуа. Хотя сам Хайдеггер не использует социологических определений, социологическая параллель здесь очевидна.
В «Бытии и времени», а позже в статье «Вещь» Хайдеггер обращает внимание на то, что с подачи новоевропейской метафизики человек определяется, прежде всего, как animal, как живое существо. Как не смертное, не способное к смерти, как не желающее знать о том, что оно смертно. В этом состоит отличие современного человека от человека традиционного общества – греки называли «смертными» (θάνατοι) одних только людей. Животные не способны умереть и не являются смертными, потому что они не знают о своей смертности, а человек знает. В оптике античного мифа смертность – главный признак и исток человеческого.
👍7🤮2👎1
Горизонт смертного – возвращение «отсюда» «туда». Горизонт animal – придя «сюда», оставаться здесь как можно дольше, в пределе - вечно. В материальном мире высшим законом является энтропия. Существовать вечно в этом мире – значит пребывать в состоянии рассеяния, распада, старения, тления, умирания… Но при этом не умирать, оставаясь в буквальном смысле бессмертным трупом. Борьбе со смертью – то есть с человеческим в человеке - подчинены современные технологии продления жизни, победы над старением, пересадки органов, замораживания и хранения умирающих в специальных капсулах. Желание победить смерть – обратная сторона ужаса перед смертью, которым до корней пропитана природа существа, идентифицирующего себя как animal.
Уже у Декарта человек понимается, как наличный и пребывающий в постоянстве присутствия. В работе «Основные понятия метафизики» Хайдеггер говорит, что в декартовой установке на сомнение «Присутствие Я (ego) вовсе не ставится под вопрос. Эта видимость и эта двусмысленность критической установки тянутся через всю новоевропейскую философию вплоть до последней современности… Она и с нею все философствование Нового времени начиная с Декарта вообще ничем не собираются рисковать». А в чем тут двусмысленность и в чем риск, о которых говорит Хайдеггер? В том, что человек, будучи смертным, всегда под вопросом и всегда рискует. А цивилизация выживания – это цивилизация бегства от смерти, следовательно и от жизни. Но куда она бежит? Режиссер Георгий Данелия попробовал ответить на этот вопрос в фильме «Кин-дза-дза». В цивилизации Кин-дза-дза ничего нет, ни мира, ни земли, ни воды, вообще ничего, кроме техники, но правда остаются еще какие-никакие люди. На самом деле, людей не будет, они тоже станут техникой. И еще останется мусор. Уже сейчас, не только окружающая нас среда, но сам человек превращается в технический мусор.
Курт Воннегут в «Завтраке для чемпиона» удивляется, сколько же никому не нужного мусора за время его жизни накопилось в его бедной голове. Все эти косинусы, тангенсы, котангенсы, «мысы доброй надежды», «чисбургеры», «гамбургеры», «удобные подтяжки», «ботинки от бруно магли», «чикаго победило детройт», «падение индекса доу джонса», «демократия в опасности», «пьяный мужчина выпрыгнул из окна», «энди хоу нашла себе нового бойфренда»…
Американский писатель Генри Миллер, посетивший накануне Второй мировой войны Грецию, писал: «Когда грек уходит, после него остается пустота. После американца же остается груда мусора – шнурки, пуговицы с рубашки, бритвенные лезвия, канистры из-под бензина, баночки из-под вазелина и прочее». Проблема в том, что эталоном в современном мире является вовсе не грек, а именно американец, в том числе для самого грека. Мусор проникает всюду – в головы, на художественные выставки, на сцену, на экран, на рекламные баннеры, в политику, в экономику, в детские мультики. Мусорная лава движется по своей стихийной траектории, не ведомой человеку. Античный рок в Новое время приобрел очертания мусорного потопа. Производятся даже мусорные смыслы, призванные создавать иллюзию того, что все под контролем. Теории хаоса и проч. Но производство смыслов для особей, которые вне смысла, это то же самое по меткому замечанию Олега Ясинского, что «фабрика оргазмов для импотентов». Не надо иллюзий, в мире, где доминирует стратегия выживания, выживут только техника и мусор.
Уже у Декарта человек понимается, как наличный и пребывающий в постоянстве присутствия. В работе «Основные понятия метафизики» Хайдеггер говорит, что в декартовой установке на сомнение «Присутствие Я (ego) вовсе не ставится под вопрос. Эта видимость и эта двусмысленность критической установки тянутся через всю новоевропейскую философию вплоть до последней современности… Она и с нею все философствование Нового времени начиная с Декарта вообще ничем не собираются рисковать». А в чем тут двусмысленность и в чем риск, о которых говорит Хайдеггер? В том, что человек, будучи смертным, всегда под вопросом и всегда рискует. А цивилизация выживания – это цивилизация бегства от смерти, следовательно и от жизни. Но куда она бежит? Режиссер Георгий Данелия попробовал ответить на этот вопрос в фильме «Кин-дза-дза». В цивилизации Кин-дза-дза ничего нет, ни мира, ни земли, ни воды, вообще ничего, кроме техники, но правда остаются еще какие-никакие люди. На самом деле, людей не будет, они тоже станут техникой. И еще останется мусор. Уже сейчас, не только окружающая нас среда, но сам человек превращается в технический мусор.
Курт Воннегут в «Завтраке для чемпиона» удивляется, сколько же никому не нужного мусора за время его жизни накопилось в его бедной голове. Все эти косинусы, тангенсы, котангенсы, «мысы доброй надежды», «чисбургеры», «гамбургеры», «удобные подтяжки», «ботинки от бруно магли», «чикаго победило детройт», «падение индекса доу джонса», «демократия в опасности», «пьяный мужчина выпрыгнул из окна», «энди хоу нашла себе нового бойфренда»…
Американский писатель Генри Миллер, посетивший накануне Второй мировой войны Грецию, писал: «Когда грек уходит, после него остается пустота. После американца же остается груда мусора – шнурки, пуговицы с рубашки, бритвенные лезвия, канистры из-под бензина, баночки из-под вазелина и прочее». Проблема в том, что эталоном в современном мире является вовсе не грек, а именно американец, в том числе для самого грека. Мусор проникает всюду – в головы, на художественные выставки, на сцену, на экран, на рекламные баннеры, в политику, в экономику, в детские мультики. Мусорная лава движется по своей стихийной траектории, не ведомой человеку. Античный рок в Новое время приобрел очертания мусорного потопа. Производятся даже мусорные смыслы, призванные создавать иллюзию того, что все под контролем. Теории хаоса и проч. Но производство смыслов для особей, которые вне смысла, это то же самое по меткому замечанию Олега Ясинского, что «фабрика оргазмов для импотентов». Не надо иллюзий, в мире, где доминирует стратегия выживания, выживут только техника и мусор.
👍6🤮2👎1
У Хайдеггера свой язык, язык феноменологии. Если перевести термин «наличное» Хайдеггера на привычный язык классической метафизики, то получим «атом», «индивид». Тот, кто держится за себя, как за наличие, держится за неживое в себе. Всякий, кто говорит о выживании, о желании как можно дольше удерживать себя в наличии, на деле говорит о том, о чем он, бедолага, даже не подозревает. В частности, он говорит о том, что его вполне можно заменить на другое наличное. Современные существа, отождествляющие свое присутствие с наличием, взаимозаменяемы. Ценность наличного определяется исключительно его подручностью, говорит Хайдеггер. Как ценность молотка, гвоздя, ботинка. Если гвоздь погнулся, выбросим, возьмем другой. В эпоху Постмодерна подручнее иметь не людей, обремененных атавистическими комплексами, а киборгов, роботов. Хорош тот человек, который ближе к роботу. Человек для современной технической цивилизации становится слишком обременителен и затратен, поэтому Четвертая технологическая революция объявляет в качестве своей цели переход к более совершенным существам. Человек устарел, как жиклер в автомобилестроении. Человек это пережиток прошлого. Человек это давно уже не модно. Такое уже не носят.
Владимир Бибихин в своей посмертно изданной книге "Лес" специально разбирает современную западную мифологию, особенно в той ее части, которая касается вопросов биологии. Бибихин показывает, что даже современная биологическая наука в лице тех ее представителей, которые способны думать не только о технологиях, но об истине, давно уже ушла от примитивных представлений, проецирующих на природу законы функционирования либерального общества. В природе нет особей, которые бы функционировали по принципу индивида и главной заботой которых являлось бы выживание. Выживание предполагает все равно какую жизнь. А законом для природы является жизнь только в одном ее измерении - "жизнь как горение, пожар, служение". Мир природы не хочет оставаться в наличии, она рвется к своему истинному бытию, к своему истинному роду. Природа не хочет быть «при-родой», она хочет стать «при-раем». Фюзис тянется к логосу, как говорили греки. Но чтобы процвести, чтобы стать «при-раем», природа жертвует своим наличием. Не дорожит им, не стремится к выживанию. «Аще не умрет, не воскреснет».
«Что такое борьба за выживание страны, как не та же биологическая стратегия, распространенная на крупный социальный субъект?» - спрашивает Бибихин. Но такая биологическая стратегия существует только в либеральном сознании. Цель жизни – процвести и сгореть, но при этом во что бы то ни стало родить полноту и красоту. Цель жизни – Победа.
В русской культуре, в русской традиции, в русском менталитете отсутствует стратегия выживания. Но есть традиция Победы.
Комбату приказали в этот день
Взять высоту и к сопкам пристреляться.
Он может умереть на высоте,
Но раньше должен на нее подняться.
И высота была взята,
И знают уцелевшие солдаты —
У каждого есть в жизни высота,
Которую он должен взять когда-то,
А если по дороге мы умрем,
Своею смертью разрывая доты,
То пусть нас похоронят на высотах,
Которые мы все-таки берем.
Михаил Львов, 1944.
Владимир Бибихин в своей посмертно изданной книге "Лес" специально разбирает современную западную мифологию, особенно в той ее части, которая касается вопросов биологии. Бибихин показывает, что даже современная биологическая наука в лице тех ее представителей, которые способны думать не только о технологиях, но об истине, давно уже ушла от примитивных представлений, проецирующих на природу законы функционирования либерального общества. В природе нет особей, которые бы функционировали по принципу индивида и главной заботой которых являлось бы выживание. Выживание предполагает все равно какую жизнь. А законом для природы является жизнь только в одном ее измерении - "жизнь как горение, пожар, служение". Мир природы не хочет оставаться в наличии, она рвется к своему истинному бытию, к своему истинному роду. Природа не хочет быть «при-родой», она хочет стать «при-раем». Фюзис тянется к логосу, как говорили греки. Но чтобы процвести, чтобы стать «при-раем», природа жертвует своим наличием. Не дорожит им, не стремится к выживанию. «Аще не умрет, не воскреснет».
«Что такое борьба за выживание страны, как не та же биологическая стратегия, распространенная на крупный социальный субъект?» - спрашивает Бибихин. Но такая биологическая стратегия существует только в либеральном сознании. Цель жизни – процвести и сгореть, но при этом во что бы то ни стало родить полноту и красоту. Цель жизни – Победа.
В русской культуре, в русской традиции, в русском менталитете отсутствует стратегия выживания. Но есть традиция Победы.
Комбату приказали в этот день
Взять высоту и к сопкам пристреляться.
Он может умереть на высоте,
Но раньше должен на нее подняться.
И высота была взята,
И знают уцелевшие солдаты —
У каждого есть в жизни высота,
Которую он должен взять когда-то,
А если по дороге мы умрем,
Своею смертью разрывая доты,
То пусть нас похоронят на высотах,
Которые мы все-таки берем.
Михаил Львов, 1944.
👏9🤮2❤1👎1