Forwarded from SocialEvents (Alexander Filippov)
Презентация книги Карла Шмитта "Политическая теология II: Легенда об упразднении любой политической теологии" в переводе О. Кильдюшова. Книга только что вышла в издательстве "Владимир Даль", а представление состоялось в библиотеке Московской Высшей школы социальных и экономических наук (Шанинка).
👏8👍2
Forwarded from SocialEvents (Alexander Filippov)
😢1
Forwarded from SocialEvents (Alexander Filippov)
Еще одно или два слова о ПТ II.
————————-
На презентации О. В. Кильдюшов рассказал интересную историю своей личной Шмиттианы, в том числе, историю своих переводов. Среди прочего, меня зацепила его соображение, что этот текст Шмитта — не самый сложный для переводчика, здесь сравнительно более простой немецкий.
Конечно, мастеру виднее, но меня-то как раз порадовало, что этот текст никто ранее не взялся. С моей точки зрения, текст совсем не прост, он прямо-таки перенасыщен, как раствор идей и намеков, и разного всего. Когда пытаешься его читать и о нем думать, он кристаллизуется, и эти кристаллы буквально кромсают мозг изнутри, как прорастающие перья души у Платона.
Но, конечно, Шмитта надо уметь читать, а для этого требуются огромные усилия для воссоздания на русском того дискурсивного поля, в котором появилась эта небольшая книга.
Почему на русском?
А на каком еще?
Это, помните, Анненский писал о Гейне (Шмитт бы обиделся, а нам-то что?), мол, немцы не простят ему одного, поляки другого, французы третьего, так что он — для России. Ну, не так, конечно, нет так, но немцам был дан шанс, они его про... это самое. Кто знает, что может получиться в другом месте.
Правда, сразу скажем, что любителей диктатуры и прочих зверств просим не беспокоиться, здесь речь идет о другом.
Приведу хотя бы один пример, чтобы не быть голословным. Об этом же я говорил и вчера, но более чем кратко.
В самом конце ПТ II, там как раз, где Шмитт соблазнил многих малых своим стасисом, он довольно решительно высказывается о новизне. Дело в том, что ПТ II — ответ не только покойному Петерсону, но и вполне живому Блюменбергу, который незадолго до того (в 1966 г.) очень сильно приложил Шмитта в первом издании "Легитимности Нового времени". Если говорить совсем грубо, для Шмитта ключевые понятия эпохи модерна — те же богословские, только трансформированные. И его знаменитая формула про все строгие понятия теории государства из ПТ 1922 г. — как раз про это. Теологическое — это такой невидимый мотор всего модерна, точнее, и мотор, и встроенный навигатор. И пока мы не вскроем эту машинку, она не то что не поедет, куда мы хотим, а вообще будет ехать в совершенно непонятных и неожиданных направлениях. Блюменберг поступает как профессиональный махинатор модерна. Он говорит: смотрите, куда вы направили нашу прекрасную машинку! А раз так, то и вскрывать там нечего, только портить умеете. Говоря ближе к тексту, Новое время само себя легитимирует теоретическим любопытством. Поиск нового, а не старые способы легитимации — вот его исток и тайна.
Шмитт слегка ошалел. Он отвечал Блюменбергу, как Остап Бендер Корейко:
Подзащитный хотел узнать, что у меня внутри, конечно, из чистого любопытства.
Он указал молодому философу на некоторые несообразности (тот потом признал) и сам пошел в наступление. Послесловие к ПТ II как раз про то, что сулит нам такой поиск все нового. Шмитту кажется, что ничего хорошего он не сулит, и я просто воздержусь от того, чтобы цитировать. В другом месте в другой раз. Тем более, что и Блюменберг оказался не промах. Он в издании 1973 г. сильно усовершенствовал свою критику (есть русский перевод П. В. Резвых), а в "Работе над мифом" нанес несколько сокрушительных ударов по любимому поздним Шмиттом аргументу "Бог против Бога". Однако вот чего мы пока не замечаем. Аргумент от нового — вообще старый и опасный аргумент. Так, в "Положении человека в космосе" Макс Шелер еще в 1927 г. характеризует человека при помощи формулы Августина: "Bestia cupidissima rerum novarum" ("наиалчнейший до нового зверь"). Это примерно то самое время, когда Ханна Арендт принимается за свою диссертацию об Августине, которую пишет у Ясперса. Через тридцать лет она уже от себя, заново принимается за проблему человека — и что же она находит? Что он единственный во вселенной способен к творчеству нового. Имена Шелера и Арендт Шмитт не произносит: первого ненавидит, вторую, кажется боится и презирает. Но его стрелы летят не в одного Блюменберга.
Впрочем, на этом мы можем и прекратить дозволенные речи. Лучше купите себе книжку.
————————-
На презентации О. В. Кильдюшов рассказал интересную историю своей личной Шмиттианы, в том числе, историю своих переводов. Среди прочего, меня зацепила его соображение, что этот текст Шмитта — не самый сложный для переводчика, здесь сравнительно более простой немецкий.
Конечно, мастеру виднее, но меня-то как раз порадовало, что этот текст никто ранее не взялся. С моей точки зрения, текст совсем не прост, он прямо-таки перенасыщен, как раствор идей и намеков, и разного всего. Когда пытаешься его читать и о нем думать, он кристаллизуется, и эти кристаллы буквально кромсают мозг изнутри, как прорастающие перья души у Платона.
Но, конечно, Шмитта надо уметь читать, а для этого требуются огромные усилия для воссоздания на русском того дискурсивного поля, в котором появилась эта небольшая книга.
Почему на русском?
А на каком еще?
Это, помните, Анненский писал о Гейне (Шмитт бы обиделся, а нам-то что?), мол, немцы не простят ему одного, поляки другого, французы третьего, так что он — для России. Ну, не так, конечно, нет так, но немцам был дан шанс, они его про... это самое. Кто знает, что может получиться в другом месте.
Правда, сразу скажем, что любителей диктатуры и прочих зверств просим не беспокоиться, здесь речь идет о другом.
Приведу хотя бы один пример, чтобы не быть голословным. Об этом же я говорил и вчера, но более чем кратко.
В самом конце ПТ II, там как раз, где Шмитт соблазнил многих малых своим стасисом, он довольно решительно высказывается о новизне. Дело в том, что ПТ II — ответ не только покойному Петерсону, но и вполне живому Блюменбергу, который незадолго до того (в 1966 г.) очень сильно приложил Шмитта в первом издании "Легитимности Нового времени". Если говорить совсем грубо, для Шмитта ключевые понятия эпохи модерна — те же богословские, только трансформированные. И его знаменитая формула про все строгие понятия теории государства из ПТ 1922 г. — как раз про это. Теологическое — это такой невидимый мотор всего модерна, точнее, и мотор, и встроенный навигатор. И пока мы не вскроем эту машинку, она не то что не поедет, куда мы хотим, а вообще будет ехать в совершенно непонятных и неожиданных направлениях. Блюменберг поступает как профессиональный махинатор модерна. Он говорит: смотрите, куда вы направили нашу прекрасную машинку! А раз так, то и вскрывать там нечего, только портить умеете. Говоря ближе к тексту, Новое время само себя легитимирует теоретическим любопытством. Поиск нового, а не старые способы легитимации — вот его исток и тайна.
Шмитт слегка ошалел. Он отвечал Блюменбергу, как Остап Бендер Корейко:
Подзащитный хотел узнать, что у меня внутри, конечно, из чистого любопытства.
Он указал молодому философу на некоторые несообразности (тот потом признал) и сам пошел в наступление. Послесловие к ПТ II как раз про то, что сулит нам такой поиск все нового. Шмитту кажется, что ничего хорошего он не сулит, и я просто воздержусь от того, чтобы цитировать. В другом месте в другой раз. Тем более, что и Блюменберг оказался не промах. Он в издании 1973 г. сильно усовершенствовал свою критику (есть русский перевод П. В. Резвых), а в "Работе над мифом" нанес несколько сокрушительных ударов по любимому поздним Шмиттом аргументу "Бог против Бога". Однако вот чего мы пока не замечаем. Аргумент от нового — вообще старый и опасный аргумент. Так, в "Положении человека в космосе" Макс Шелер еще в 1927 г. характеризует человека при помощи формулы Августина: "Bestia cupidissima rerum novarum" ("наиалчнейший до нового зверь"). Это примерно то самое время, когда Ханна Арендт принимается за свою диссертацию об Августине, которую пишет у Ясперса. Через тридцать лет она уже от себя, заново принимается за проблему человека — и что же она находит? Что он единственный во вселенной способен к творчеству нового. Имена Шелера и Арендт Шмитт не произносит: первого ненавидит, вторую, кажется боится и презирает. Но его стрелы летят не в одного Блюменберга.
Впрочем, на этом мы можем и прекратить дозволенные речи. Лучше купите себе книжку.
👏11👍1😁1
Дни стояли туманные, странные: проходил мерзлой поступью ядовитый октябрь…и покорно лег на дорожках Летнего сада золотой шепот лиственный, и покорно ложился у ног шелестящий багрец, чтобы виться и гнаться у ног прохожего пешехода, и шушукать, сплетая из листьев желто-красные россыпи слов…
🔥7❤1
Forwarded from Децизионист (Sergey Rebrov)
Последний книжный гештальт этого года теперь закрыт. Вышло, конечно, очень дорого, но конкретно данная книга стоит своих денег. На мой взгляд, это однозначно лучшая работа Негри.
👍29
…Москва отходит теперь на второй план, чтобы уступить место явно претендующему на статус имперской столицы мира Санкт-Петербургу, в котором русская идея третьего Рима приобретает вторую, наднациональную и надконфессиональную жизнь. Теперь Москва станет своеобразным полюсом, в котором будет концентрироваться религиозно-национальное начало, а Санкт-Петербург станет выразителем начала универсально-формально-рассудочного. Даже в самом названии города сошлись воедино сразу три языка: Петер – от греческого «камень», Санкт – от латинского «святой», и «бург» – от немецкого «замок». Такое впечатление, что в имени умышленного, по словам Ф.М. Достоевского, города нам предоставлена возможность домыслить форму, в которой идея объективной свободы получит своё дальнейшее развитие. Однако под сенью формального закона, ибо этот закон есть уже предтеча истинного закона – «закона свободы» (Иак.1:25), рождается и настоящее, т.е. преодолевающее в себе самом всё сугубо преходяще-историческое, русское свободомыслие…
😁7🔥6👍1
…из готовящейся к изданию книги Александра Ломоносова.Советский Союз в сакральной истории Руси - России
👍4
…Лев Толстой неоднократно подчёркивал, что широко распространившиеся в его время «учения социалистические, коммунистические, анархические, суть не что иное, как только односторонние проявления отрицающего насилие христианского сознания в его истинном значении» (ПСС.Т.37.С.165).Однако в толстовском отрицании насилия выражается отнюдь не монашеский уход от действительности, а, наоборот, только утверждается разумная форма борьбы со злом, отрицающая внешние формы отрицания социалистов, анархистов и др.,которая может в итоге дать желаемое общественное благо, к которому бессознательно стремятся разные политические силы. Поэтому, будучи несогласным с теми ходячими представлениями о Толстом как проповеднике абстрактного ненасилия, привожу его собственное разъяснение: «Я говорил, что по учению Христа вся жизнь человека есть борьба со злом, противление злу разумом и любовью, но что из всех средств противления злу Христос исключает одно неразумное средство противления злу насилием, состоящее в том, чтобы бороться со злом злом же. И эти слова мои были поняты так, что я говорю, будто Христос учил тому, что не надо противиться злу. И все те, чья жизнь построена на насилии и кому поэтому дорого насилие, охотно приняли такое перетолкование моих слов и вместе с ним и слов Христа, и было признано, что учение о непротивлении злу есть учение неверное, нелепое, безбожное и зловредное. И люди спокойно продолжают под видом уничтожения зла производить и увеличивать его» (ПСС.Т.31.С.59).
🔥7