Современный человек понятия не имеет о том, что такое дом и что такое город. Мы живем не в домах, не в городах, а согласно теоретику современного градостроения Ле Корбюзье, в «машинах для жилья». В многоэтажных «запорожцах» и «жигулях». Настоящий дом устроен по образу сакрального космоса, а современный город представляет собой нагромождение безжизненных, не наполненных даже мизерабельным смыслом, абстрактных форм. Всюду господствует «форма информанта», мертвая и тоталитарная. Вид современного города, утверждают японские психологи, разрушает психику, вгоняя ее в состояние перманентного невроза. В качестве лекарства используются развлечения (алкоголь, наркотики, «музон», экран и т.д.). А развлечения это материальный процесс, сутью которого является рассеивание. Развлекаясь, душа становится все более и более периферийна по отношению к своему духовному истоку, безнадежно падая в Ничто. Пространство современного города – это пространство безысходности.
Храм изымает профанную территорию из сферы доминации небытия. Это пока еще не рай, но место возвращения в рай. Храм освещает окружное пространство, так же как день, в который совершается таинство Литургии, освещает всю грядущую неделю. Священное своим присутствием освещает не только пространство, но и время. Структурирует их, разделяет, привносит в мир начало борьбы, «полемоса», спора. Священное воюет с профанным, не позволяя тьме восторжествовать над светом. Афиняне, ведомые небесной богиней Афродитой, сражаются с атлантами, ведомыми Тартаром. Священное время, отмеченное вторжением вечности, греки называли именем «кайрос» в противоположность «хроносу», т.е. времени, выпавшему из вечности, из Священного предания. «Кайрос» - время афинян, «хронос» - атлантов. Нынешнее время, по законам которого живет современный мир, время Ньютона, время, абсолютно индифферентное к тому содержанию, которым оно наполнено, это именно «хронос». Маятник тикает, и ему совершенно безразлично, что в этом времени совершается. Бесконечная равнодушная длительность. Время тоски и смертельной скуки. «Мы играем не из денег, а только б вечность проводить», - говорит у Пушкина смерть, занятая игрой в карты. Вечность «хроноса» - вечность смерти, вечность Тартара. Не важно для чего и чем я живу, лишь бы подольше. Тот, кто хочет продлить свой «хронос» уже мертв.
То ли дело «кайрос», он строится по закону: теперь или никогда. Если не сейчас, не сию минуту, то никакого времени уже не будет. «Пора!» - если следовать бибихинскому переводу греческого «кайрос». Инфернальная тоскливая вечность «хроноса» никуда не торопится, она уверена в аннигиляции мира. Небесная вечность, творящая «кайрос», не ждет.
А без нас ребята
Драка не случится.
Надо ж нам когда-то
С жизнью разлучиться.
«Пора» будет не завтра и не послезавтра, «пора» всегда. Сражаться надо прямо сейчас. Вопреки всем, кто верит в бесконечно длящийся «хронос», время отмерено. «Мир сей» и человеческая история конечны. «Внезапно Судия приидет». Священное зовет нас всегда. «Много званых». Но в наши глухие времена его зов расслышать все труднее труднее. Тем более откликнуться на него. «Мало избраных». Афиняне, перестав отзываться на зов Священного, превращаются в атлантов, в граждан глобального мегаполиса, для которого нет ни Европы, ни России, ни Украины. Но «кайрос» неумолим, его природа огненна. Он сжигает безысходную тоску «хроноса», а пепел выбрасывает в помойное ведро.
Для России наступило время, когда больше времени нет. Есть одна только вечность. Русское время и пространство обрели новое измерение. Русский человек сегодня, как никогда свободен от привычных земных забот. От смартфона, от футбола, от Малахова, от похода в баню… Если русский не откликнется на зов Священного, не будет ни бани, ни его самого. Сегодня, по словам Евгения Авдеенко, время высшей свободы, доступной человеку: «Не свобода пойти мне налево или направо, а наша свобода окончательного решения с Богом мы или нет».
Храм изымает профанную территорию из сферы доминации небытия. Это пока еще не рай, но место возвращения в рай. Храм освещает окружное пространство, так же как день, в который совершается таинство Литургии, освещает всю грядущую неделю. Священное своим присутствием освещает не только пространство, но и время. Структурирует их, разделяет, привносит в мир начало борьбы, «полемоса», спора. Священное воюет с профанным, не позволяя тьме восторжествовать над светом. Афиняне, ведомые небесной богиней Афродитой, сражаются с атлантами, ведомыми Тартаром. Священное время, отмеченное вторжением вечности, греки называли именем «кайрос» в противоположность «хроносу», т.е. времени, выпавшему из вечности, из Священного предания. «Кайрос» - время афинян, «хронос» - атлантов. Нынешнее время, по законам которого живет современный мир, время Ньютона, время, абсолютно индифферентное к тому содержанию, которым оно наполнено, это именно «хронос». Маятник тикает, и ему совершенно безразлично, что в этом времени совершается. Бесконечная равнодушная длительность. Время тоски и смертельной скуки. «Мы играем не из денег, а только б вечность проводить», - говорит у Пушкина смерть, занятая игрой в карты. Вечность «хроноса» - вечность смерти, вечность Тартара. Не важно для чего и чем я живу, лишь бы подольше. Тот, кто хочет продлить свой «хронос» уже мертв.
То ли дело «кайрос», он строится по закону: теперь или никогда. Если не сейчас, не сию минуту, то никакого времени уже не будет. «Пора!» - если следовать бибихинскому переводу греческого «кайрос». Инфернальная тоскливая вечность «хроноса» никуда не торопится, она уверена в аннигиляции мира. Небесная вечность, творящая «кайрос», не ждет.
А без нас ребята
Драка не случится.
Надо ж нам когда-то
С жизнью разлучиться.
«Пора» будет не завтра и не послезавтра, «пора» всегда. Сражаться надо прямо сейчас. Вопреки всем, кто верит в бесконечно длящийся «хронос», время отмерено. «Мир сей» и человеческая история конечны. «Внезапно Судия приидет». Священное зовет нас всегда. «Много званых». Но в наши глухие времена его зов расслышать все труднее труднее. Тем более откликнуться на него. «Мало избраных». Афиняне, перестав отзываться на зов Священного, превращаются в атлантов, в граждан глобального мегаполиса, для которого нет ни Европы, ни России, ни Украины. Но «кайрос» неумолим, его природа огненна. Он сжигает безысходную тоску «хроноса», а пепел выбрасывает в помойное ведро.
Для России наступило время, когда больше времени нет. Есть одна только вечность. Русское время и пространство обрели новое измерение. Русский человек сегодня, как никогда свободен от привычных земных забот. От смартфона, от футбола, от Малахова, от похода в баню… Если русский не откликнется на зов Священного, не будет ни бани, ни его самого. Сегодня, по словам Евгения Авдеенко, время высшей свободы, доступной человеку: «Не свобода пойти мне налево или направо, а наша свобода окончательного решения с Богом мы или нет».
👍8👎4
Те, кто слышат зов Священного, поют сегодня две песни. Первая: «Гудбай, Америка!» Вторая: «А тем, кто ложится спать - спокойного сна. Спокойная ночь!»
👍9👎3
Forwarded from Deleted Account
https://yandex.ru/video/preview/9206390058312854640
Кинчев. Спокойная ночь (1992г) - поиск Яндекса по видео
Кинчев. Спокойная ночь (1992г) - поиск Яндекса по видео
Яндекс — поиск по видео
Кинчев. Спокойная ночь (1992г)
Сериалы, клипы, фильмы – любые ролики найдутся в Яндексе
👍5
АНДРЕЙ ШИШКОВ написал : МЫСЛИ ПО ПОВОДУ ОБЪЯВЛЕННОЙ МОБИЛИЗАЦИИ
По сути, религия и философия, о чем бы они не говорили, говорят об одном. О жизни, взятой в ее предельной полноте, а, следовательно, о смерти. Или можно сказать иначе. Религия и философия всегда говорят о главном - о вере, об истине, о свободе, о любви, о вечности, о времени, о небе, о земле, о бессмертии, а, следовательно, о смерти. Человек может и должен многого не знать, но то, о чем говорят религия и философия, человек знать обязан. Человек должен быть посвящен в собственно человеческое. А к собственно человеческому, к сугубо человеческому относится в первую очередь смерть. Во всей вселенной смертен только человек. Одному только человеку открыто, что он конечен и что он прейдет. Ни солнце, ни звезды, ни небо, ни земля, ни все твари, населяющие землю, не знают о смерти, а человек знает. И этим он выделен из всего сущего. Этим он отмечен особо. Когда человек рождается, вместе с жизнью ему дается смерть. «Когда рождается младенец, - говорит Розанов, - то с ним рождается и жизнь, и смерть. И около колыбельки тенью стоит и гроб, в том самом отдалении, как это будет». И мы, люди, об этом знаем, нам единственным это открыто. И если это так, значит от этого факта нельзя отмахнуться, как от чего-то неважного и второстепенно. Смерть первостепенна, смерть это единственный научный факт, как справедливо замечает Александр Дугин. Смерть это сверх-факт, перед значимостью которого все остальное можно поставить под сомнение.
Казалось бы, Розанов и мы вместе с ним, говорим о простых и очевидных вещах. Жизнь и смерть – это два в одном, а не два на разных полках, когда жизнь сама по себе, а смерть сама по себе. Жизнь и смерть каким-то таинственным образом между собой переплетены. Нет такого, чтобы человек жил себе и жил, а потом вдруг умер. Такого нет. Человек сразу начинает умирать со дня его рождения. Человек смертен. Точка!
Но тут мы сталкиваемся с парадоксальным явлением в лице нашей с вами современности. В современной цивилизации смерть табуирована. Цивилизованные люди вроде как и знают о смерти, но при этом не хотят о ней знать. Смерть изгнана из публичного пространства. Современный город вытеснил кладбища на периферию, чтобы смерть лишний раз не напоминала о себе и не портила нам жизнерадостное настроение. Исчезают траурные процессии, сопровождаемый духовыми оркестрами. Если в СМИ появляется информация о чьей-то смерти, она мгновенно затирается другими новостями и жизнерадостной рекламой. На тему табуированности смерти в современном мире много написано и сказано, не будем задерживаться на этом моменте. Наша задача – обозначить его. Главное для нас увидеть, что смерть не вписана в конституцию современного цивилизованного общества. В его идею. В его замысел.
Если мы обратимся к традиции, то там смерть вполне конституционна. Так, например, русский человек традиционно в буквальном смысле планировал смерть. Он заранее изготавливал гроб, подбирал соответствующую одежду, копил похоронные деньги. У Пушкина план на остаток дней был таким: «деревня, религия, смерть». Сегодня трудно найти человека, который бы строил подобные планы.
По сути, религия и философия, о чем бы они не говорили, говорят об одном. О жизни, взятой в ее предельной полноте, а, следовательно, о смерти. Или можно сказать иначе. Религия и философия всегда говорят о главном - о вере, об истине, о свободе, о любви, о вечности, о времени, о небе, о земле, о бессмертии, а, следовательно, о смерти. Человек может и должен многого не знать, но то, о чем говорят религия и философия, человек знать обязан. Человек должен быть посвящен в собственно человеческое. А к собственно человеческому, к сугубо человеческому относится в первую очередь смерть. Во всей вселенной смертен только человек. Одному только человеку открыто, что он конечен и что он прейдет. Ни солнце, ни звезды, ни небо, ни земля, ни все твари, населяющие землю, не знают о смерти, а человек знает. И этим он выделен из всего сущего. Этим он отмечен особо. Когда человек рождается, вместе с жизнью ему дается смерть. «Когда рождается младенец, - говорит Розанов, - то с ним рождается и жизнь, и смерть. И около колыбельки тенью стоит и гроб, в том самом отдалении, как это будет». И мы, люди, об этом знаем, нам единственным это открыто. И если это так, значит от этого факта нельзя отмахнуться, как от чего-то неважного и второстепенно. Смерть первостепенна, смерть это единственный научный факт, как справедливо замечает Александр Дугин. Смерть это сверх-факт, перед значимостью которого все остальное можно поставить под сомнение.
Казалось бы, Розанов и мы вместе с ним, говорим о простых и очевидных вещах. Жизнь и смерть – это два в одном, а не два на разных полках, когда жизнь сама по себе, а смерть сама по себе. Жизнь и смерть каким-то таинственным образом между собой переплетены. Нет такого, чтобы человек жил себе и жил, а потом вдруг умер. Такого нет. Человек сразу начинает умирать со дня его рождения. Человек смертен. Точка!
Но тут мы сталкиваемся с парадоксальным явлением в лице нашей с вами современности. В современной цивилизации смерть табуирована. Цивилизованные люди вроде как и знают о смерти, но при этом не хотят о ней знать. Смерть изгнана из публичного пространства. Современный город вытеснил кладбища на периферию, чтобы смерть лишний раз не напоминала о себе и не портила нам жизнерадостное настроение. Исчезают траурные процессии, сопровождаемый духовыми оркестрами. Если в СМИ появляется информация о чьей-то смерти, она мгновенно затирается другими новостями и жизнерадостной рекламой. На тему табуированности смерти в современном мире много написано и сказано, не будем задерживаться на этом моменте. Наша задача – обозначить его. Главное для нас увидеть, что смерть не вписана в конституцию современного цивилизованного общества. В его идею. В его замысел.
Если мы обратимся к традиции, то там смерть вполне конституционна. Так, например, русский человек традиционно в буквальном смысле планировал смерть. Он заранее изготавливал гроб, подбирал соответствующую одежду, копил похоронные деньги. У Пушкина план на остаток дней был таким: «деревня, религия, смерть». Сегодня трудно найти человека, который бы строил подобные планы.
👍7
Из-за того, что человек не планирует смерть, говорит Хайдеггер, человеческое присутствие перестает быть целым, из целого оно становится обрезанным, кастрированным. Прямым результатом подобного рода «обрезанности» является, как говорит Хайдеггер, несвобода человека для смерти. Аутентичное отношение к смерти предполагает, что человек ожидает ее, готовится к ней, высвобождает в своей жизни место для смерти. Но для современного человека в его жизни нет места смерти. Смерть для него где-то там далеко. Она может прийти, а может нет. О том, что смерть может прийти в любое мгновение, человек не думает, как тот же Берлиоз у Булгакова. Человек не думает о смерти не потому что глуп, а потому что он вписан в ментальное поле, налагающее запрет на мысли о смерти. Конституция современного общества исключает мысль о смерти. Мало того, если современного человека обратить лицом к смерти, то та цивилизация, внутри которой мы существуем, эта цивилизация, вынуждена будет исчезнуть. Почему? На этот вопрос очень подробно и въедливо отвечает Гегель в «Феноменологии».
Для того, чтобы человек так бездарно и бессмысленно избегал смерти, надо чтобы он был уверен, что его жизнь, как и жизнь других людей, исчерпывается их единичным существованием. Этому нас учат современная школа и современная наука. В советские годы со школьной скамьи в головы вбивали тезис Энгельса о том, что «Жизнь – это способ существования белковых тел». Но жизнь это не естественнонаучное понятие. Позитивная новоевропейская наука не знает и не может знать, что такое жизнь. Несмотря на то, что современная биология со времен Гегеля сделала ряд «выдающихся открытий» и готова штамповать человеческие особи на принтерах, это ни о чем не говорит. Она понятия не имеет о том, что она готовится штамповать. Платон 2,5 тысячи лет назад знал, что такое жизнь, а современная наука не знает. Для того, чтобы понять, что такое жизнь, мало кромсать скальпелями лягушек и собак, или копаться в хромосомах. Начало и исток жизни – род, а не его единичные представители. А род это то, что невидимо, то что существует не в мире телесных воплощений, а в мире идей.
Есенин, обращаясь к собаке Качалова, говорит: «Ведь ты не знаешь, что такое жизнь, не знаешь ты, что жить на свете стоит». Собака, вот эта единичная собака по имени Джим, не знает, что она в своей единичности несет род и только потому жива. Она жива не потому что она единица, а потому что ее питает и оживляет род, идея собаки, как сказал бы Платон. В отличие от Джима Сергей Есенин знает, что такое жизнь. Он о жизни и поет, о том, что больше него, как единицы. О Боге, о России, о народе. Но именно поэтому Есенин знает, что такое смерть. Единичность, как иное рода, как его периферия, есть начало смерти, начало исчезновения. Гегель говорит, что, если бы животная особь увидела, что она в своей единичности есть род, она перестала бы быть природой и стала мыслью, духом. Духовная, то есть воистину живая единичность, является таковой, поскольку она целиком отдает себя своей родовой сущности. Ничего себе не оставляет. Жертвует собой. Побеждая в себе начало единичности, она побеждает смерть. Воистину живая единичность та, которая «свободна для смерти» по словам Хайдеггера. Те, кто идут сегодня на войну, навстречу смерти, зачастую не дожидаясь повесток, идут в жизнь. «Их не догнать, уже не догнать». А тем, кто бежит от повесток в Казахстан и Грузию, пытаясь любой ценой спасти свою никчемную единичность, тем: «Спокойная ночь, спокойного сна!» Они бегут в смерть. Они предают жизнь.
Для того, чтобы человек так бездарно и бессмысленно избегал смерти, надо чтобы он был уверен, что его жизнь, как и жизнь других людей, исчерпывается их единичным существованием. Этому нас учат современная школа и современная наука. В советские годы со школьной скамьи в головы вбивали тезис Энгельса о том, что «Жизнь – это способ существования белковых тел». Но жизнь это не естественнонаучное понятие. Позитивная новоевропейская наука не знает и не может знать, что такое жизнь. Несмотря на то, что современная биология со времен Гегеля сделала ряд «выдающихся открытий» и готова штамповать человеческие особи на принтерах, это ни о чем не говорит. Она понятия не имеет о том, что она готовится штамповать. Платон 2,5 тысячи лет назад знал, что такое жизнь, а современная наука не знает. Для того, чтобы понять, что такое жизнь, мало кромсать скальпелями лягушек и собак, или копаться в хромосомах. Начало и исток жизни – род, а не его единичные представители. А род это то, что невидимо, то что существует не в мире телесных воплощений, а в мире идей.
Есенин, обращаясь к собаке Качалова, говорит: «Ведь ты не знаешь, что такое жизнь, не знаешь ты, что жить на свете стоит». Собака, вот эта единичная собака по имени Джим, не знает, что она в своей единичности несет род и только потому жива. Она жива не потому что она единица, а потому что ее питает и оживляет род, идея собаки, как сказал бы Платон. В отличие от Джима Сергей Есенин знает, что такое жизнь. Он о жизни и поет, о том, что больше него, как единицы. О Боге, о России, о народе. Но именно поэтому Есенин знает, что такое смерть. Единичность, как иное рода, как его периферия, есть начало смерти, начало исчезновения. Гегель говорит, что, если бы животная особь увидела, что она в своей единичности есть род, она перестала бы быть природой и стала мыслью, духом. Духовная, то есть воистину живая единичность, является таковой, поскольку она целиком отдает себя своей родовой сущности. Ничего себе не оставляет. Жертвует собой. Побеждая в себе начало единичности, она побеждает смерть. Воистину живая единичность та, которая «свободна для смерти» по словам Хайдеггера. Те, кто идут сегодня на войну, навстречу смерти, зачастую не дожидаясь повесток, идут в жизнь. «Их не догнать, уже не догнать». А тем, кто бежит от повесток в Казахстан и Грузию, пытаясь любой ценой спасти свою никчемную единичность, тем: «Спокойная ночь, спокойного сна!» Они бегут в смерть. Они предают жизнь.
👍10
Животное царство, говорит Гегель, это состояние равновесия между родом и индивидом, в котором имеет место дурная бесконечность рождений и смертей. Животная единичность не может вместить в себя род, но не способна и противопоставить себя роду. А человек на это способен. Одна из глав «Феноменологии» так и называется «Духовное животное царство». Только духовное существо может встать в оппозицию к истоку своего бытия, настаивая на автономии собственной единичности. Священная история иудеев, христиан и мусульман говорит нам, что первым таким существом был верховный ангел Денница, он же Люцифер, Сатана, Дьявол, низвергнутый Богом с небес за его гордыню. Отсюда такой казалось бы странный заголовок у Гегеля «Духовное животное царство». Люцифер это Зверь, но природа его духовна. Соответственно и царство его духовно, но одновременно зверино. Князь мира сего. Согласно Библии это царство допотопно, оно существовало, но было уничтожено Потопом, который был делом рук Божиих. В античной мифологии подобного рода царство называлось царством атлантов, которых тоже смыл потоп. В Новое время это царство вернулось, но теперь уже потопа не будет, а будет Апокалипсис. И Суд. Не случайно тот же Бердяев называет современную либеральную цивилизацию, основанную на принципе самодовлеющих единичностей, реакционным явлением. Вопреки убеждению самого либерализма, заявляющего о том, что он исповедует прогресс. На деле, конечно же либерализм реакционен, допотопен, он воскрешает древнюю и архаическую тьму.
Но Гегель оптимист, он считает, что общество, основанное на доминации индивидов, которые мнят себя свободными, будет преодолено. Возможно так оно и есть, мы и никто этого не знает. Возможно, либерализм, приобретший глобальные размеры, это еще не Конец Света. Наше дело верить и бороться, а там как Бог даст. И вот Гегель полагает, что общество «абсолютной свободы» будет преодолено откровением об ужасе. Поскольку индивид, оторванный и противопоставивший себя началу рода, началу всеобщности, своему божественному истоку, самой жизни, пройдя через череду катастроф, через разрушение и хаотизацию социального строя, через гражданские и мировые войны, через тоталитаризм без краев, через уничтожение природы, этот индивид на собственном опыте убедится в том, что так называемая единичная жизнь ничего в себе не несет, кроме смерти. «Никакого положительного произведения или действия всеобщая свобода создать не может; ей остается только негативное действование; она есть лишь фурия исчезновения». Сильно сказано. Фурия исчезновения! Фурии в античной мифологии – богини возмездия. Женские божества с кровавыми глазами. И вот Гегель полагал, что человек, преданный своей смертоносной единичности, увидит ту бездну кровавого ужаса, которую он в себе несет и отшатнется от самого себя. И начнет выгребать назад, начнет возвращаться к истокам жизни и света. Не случайно следующая по порядку глава у Гегеля носит название «Моральное мировоззрение», а следом «Религия».
Но всего того, на что надеялся Гегель, не случилось. Ни морального сознания, ни религии. А случилось то, что констатировал Ницше, спустя несколько десятилетий после Гегеля. «Бог умер». А это означает, что возвращаться из ада некуда, ворота рая закрыты. И уже через 120 лет после «Феноменологии» Хайдеггер, продолжая продумывать пути возможного выходя из тупика, скажет в «Бытии и времени», что возвращения к бытию из царства забвения о бытии не произошло по той причине, что современное человечество научилось выбрасывать мысль о смерти за борт своего сознания. Но оно все равно вынуждено будет вернуться к этой мысли. Тогда, когда торжество смерти станет тотальным: «Прежде чем сможет наступить событие Бытия в его изначальной истине, должно сперва надломиться бытие как воля, мир должен быть принужден к крушению, земля — к опустошению и человек — к пустому труду. Только после этого заката сбудется через долгое время внезапная тишина Начала».
Но Гегель оптимист, он считает, что общество, основанное на доминации индивидов, которые мнят себя свободными, будет преодолено. Возможно так оно и есть, мы и никто этого не знает. Возможно, либерализм, приобретший глобальные размеры, это еще не Конец Света. Наше дело верить и бороться, а там как Бог даст. И вот Гегель полагает, что общество «абсолютной свободы» будет преодолено откровением об ужасе. Поскольку индивид, оторванный и противопоставивший себя началу рода, началу всеобщности, своему божественному истоку, самой жизни, пройдя через череду катастроф, через разрушение и хаотизацию социального строя, через гражданские и мировые войны, через тоталитаризм без краев, через уничтожение природы, этот индивид на собственном опыте убедится в том, что так называемая единичная жизнь ничего в себе не несет, кроме смерти. «Никакого положительного произведения или действия всеобщая свобода создать не может; ей остается только негативное действование; она есть лишь фурия исчезновения». Сильно сказано. Фурия исчезновения! Фурии в античной мифологии – богини возмездия. Женские божества с кровавыми глазами. И вот Гегель полагал, что человек, преданный своей смертоносной единичности, увидит ту бездну кровавого ужаса, которую он в себе несет и отшатнется от самого себя. И начнет выгребать назад, начнет возвращаться к истокам жизни и света. Не случайно следующая по порядку глава у Гегеля носит название «Моральное мировоззрение», а следом «Религия».
Но всего того, на что надеялся Гегель, не случилось. Ни морального сознания, ни религии. А случилось то, что констатировал Ницше, спустя несколько десятилетий после Гегеля. «Бог умер». А это означает, что возвращаться из ада некуда, ворота рая закрыты. И уже через 120 лет после «Феноменологии» Хайдеггер, продолжая продумывать пути возможного выходя из тупика, скажет в «Бытии и времени», что возвращения к бытию из царства забвения о бытии не произошло по той причине, что современное человечество научилось выбрасывать мысль о смерти за борт своего сознания. Но оно все равно вынуждено будет вернуться к этой мысли. Тогда, когда торжество смерти станет тотальным: «Прежде чем сможет наступить событие Бытия в его изначальной истине, должно сперва надломиться бытие как воля, мир должен быть принужден к крушению, земля — к опустошению и человек — к пустому труду. Только после этого заката сбудется через долгое время внезапная тишина Начала».
👍7🤮2
Истина бытия за порогом смерти. Поэтому определяющим экзистенциалом нашего присутствия должно быть «бытие к смерти». Обратите внимание на то, о чем говорит Хайдеггер. Он говорит, что не наша никчемная единичность зовет нас к смерти, за порогом которой истинная жизнь. Но само бытие зовет нас к смерти. Если бы Хайдеггер был русским, он бы сказал: «Родина мать зовет!»
В нас есть суровая свобода:
На слезы обрекая мать,
Бессмертье своего народа
Своею смертью покупать.
В нас есть суровая свобода:
На слезы обрекая мать,
Бессмертье своего народа
Своею смертью покупать.
👍8🤮3🔥1
От праздников духоподъемных
до мыслей самых вероломных,
как оказалось, - только шаг.
Кто дрогнул - падает во мрак,
и вот уже в недобрый путь
отправился куда-нибудь.
Куда-нибудь, где небо ясно,
и кажется, что безопасно.
Под солнцем юга я и сам
бродил в местах благословенных,
но серый цвет моим глазам
привычнее. Первостепенно
значенье холода для нас.
Даль сумрачна, река угрюма.
Но то, что Бог о нас задумал,
да сбудется в урочный час.
до мыслей самых вероломных,
как оказалось, - только шаг.
Кто дрогнул - падает во мрак,
и вот уже в недобрый путь
отправился куда-нибудь.
Куда-нибудь, где небо ясно,
и кажется, что безопасно.
Под солнцем юга я и сам
бродил в местах благословенных,
но серый цвет моим глазам
привычнее. Первостепенно
значенье холода для нас.
Даль сумрачна, река угрюма.
Но то, что Бог о нас задумал,
да сбудется в урочный час.
👍9
95] Дильтей - графу Йорку.
29 февраля 1892
Мой дорогой друг!
К Вашему завтрашнему Дню рождения я шлю уже сегодня, в ранние часы перед лекциями, мои искренние, сердечные пожелания. Пусть у Вас в кругу Вашей семьи и на Вашей работе будут только радостные новости. Кто знает, не в этом ли году Ваш Генрих приведет в дом невесту? И наверняка ведь произойдет, что Ваша работа будет сделана до самого конца! А что означает итог здесь, в философии, насколько трудно его достичь, насколько многих усилий это требует сегодня, с нашей точки зрения; сколько усилий можно самоотверженно положить на сегодняшние труды, жертвуя всем - все это может постичь лишь тот, кто прилагает искренние желания и стремления.
Насколько продвинутся в этом году наши общественные дела, от которых зависит настрой наших сердец, не под силу угадать даже пророку - и даже наполовину.
После многих разговоров, которые я провел с различнейшими персонами в Министерстве культуры, науки и религии, а также в Палате депутатов, выяснилось, что идея правительства о том, чтобы закон о школах подвергся бы дефинитивному пониманию у католических епископов (Копп) и, следовательно, обсужден в Центре, поддержан - и для его реализации на деле могут быть сосредоточены все силы. Нечто подобное ведь слышится и в тональности кайзеровской речи. Однако даже большинство чиновников Министерства культуры, науки и религии не придерживается этой точки зрения. Они полагают, что закон о школе есть ошибочное предложеине, но все они считают, что лучше пусть остается Седлик, которого человеческая открытость и деловой тон, по всеобщему мнению, выгодно отличают от Госслера. Так что ныне совещания длятся и длятся, и, вероятно, придет в итоге какое-то решение, которое позволит вещам развиваться далее без кризисов. Мое впечатление от персон в Министерстве культуры - удручающее. Два дня назад говорил с Шмольтмюллером - и как только такой чуткий флюгер может играть такую роль при принятии решений, остается только дивиться.
В такие времена вдвойне ощущается, что только из философского самоопределения может прийти углубление наивысших классов. Вам оно может послужить для прямого обоснования религиозной жизни. Для меня же все направлено на то, чтобы повысить самостоятельную силу в области духовных наук, благодаря чему обращается больше внимания на самостоятельное значение нравственно- религиозных мотивов. В каникулы я хотел бы разработать основы теоретико-познавательной логики, а после некоторые главные главы второго тома - и, после долгих размышлений - предложить их в конце апреля вниманию Академии.
Я все еще работаю над продолжением исторической партии. На протяжении долгого времени мне довелось формулировать литературно-исторические подходы, и я все же мог бы начать к весне передавать их в печать. Вы должны мне помочь статьей о современной поэзии, которая итожит все, начинаясь с Диккенса и английского романа; в противном случае книга лишится актуальности. Так вот тост «Всё должно быть за нас!», выражая наше жизнелюбивое желание, заставил меня обсуждать с Вами наши проблемы и занятия. Идеи стимулируются такими разговорами, приводятся в движение.
Судьба повелит нам на этот раз сделать все так, как мы задумали - и мы проведем у Вас новые прекрасные часы, вспоминая затем с удовольствием Кляйн-Оэлс - если наша троица - моя супруга, Мар и я - не покажется Вам обременительной.
29 февраля 1892
Мой дорогой друг!
К Вашему завтрашнему Дню рождения я шлю уже сегодня, в ранние часы перед лекциями, мои искренние, сердечные пожелания. Пусть у Вас в кругу Вашей семьи и на Вашей работе будут только радостные новости. Кто знает, не в этом ли году Ваш Генрих приведет в дом невесту? И наверняка ведь произойдет, что Ваша работа будет сделана до самого конца! А что означает итог здесь, в философии, насколько трудно его достичь, насколько многих усилий это требует сегодня, с нашей точки зрения; сколько усилий можно самоотверженно положить на сегодняшние труды, жертвуя всем - все это может постичь лишь тот, кто прилагает искренние желания и стремления.
Насколько продвинутся в этом году наши общественные дела, от которых зависит настрой наших сердец, не под силу угадать даже пророку - и даже наполовину.
После многих разговоров, которые я провел с различнейшими персонами в Министерстве культуры, науки и религии, а также в Палате депутатов, выяснилось, что идея правительства о том, чтобы закон о школах подвергся бы дефинитивному пониманию у католических епископов (Копп) и, следовательно, обсужден в Центре, поддержан - и для его реализации на деле могут быть сосредоточены все силы. Нечто подобное ведь слышится и в тональности кайзеровской речи. Однако даже большинство чиновников Министерства культуры, науки и религии не придерживается этой точки зрения. Они полагают, что закон о школе есть ошибочное предложеине, но все они считают, что лучше пусть остается Седлик, которого человеческая открытость и деловой тон, по всеобщему мнению, выгодно отличают от Госслера. Так что ныне совещания длятся и длятся, и, вероятно, придет в итоге какое-то решение, которое позволит вещам развиваться далее без кризисов. Мое впечатление от персон в Министерстве культуры - удручающее. Два дня назад говорил с Шмольтмюллером - и как только такой чуткий флюгер может играть такую роль при принятии решений, остается только дивиться.
В такие времена вдвойне ощущается, что только из философского самоопределения может прийти углубление наивысших классов. Вам оно может послужить для прямого обоснования религиозной жизни. Для меня же все направлено на то, чтобы повысить самостоятельную силу в области духовных наук, благодаря чему обращается больше внимания на самостоятельное значение нравственно- религиозных мотивов. В каникулы я хотел бы разработать основы теоретико-познавательной логики, а после некоторые главные главы второго тома - и, после долгих размышлений - предложить их в конце апреля вниманию Академии.
Я все еще работаю над продолжением исторической партии. На протяжении долгого времени мне довелось формулировать литературно-исторические подходы, и я все же мог бы начать к весне передавать их в печать. Вы должны мне помочь статьей о современной поэзии, которая итожит все, начинаясь с Диккенса и английского романа; в противном случае книга лишится актуальности. Так вот тост «Всё должно быть за нас!», выражая наше жизнелюбивое желание, заставил меня обсуждать с Вами наши проблемы и занятия. Идеи стимулируются такими разговорами, приводятся в движение.
Судьба повелит нам на этот раз сделать все так, как мы задумали - и мы проведем у Вас новые прекрасные часы, вспоминая затем с удовольствием Кляйн-Оэлс - если наша троица - моя супруга, Мар и я - не покажется Вам обременительной.
👍2
АНДРЕЙ ШИШКОВА написал : БАЛКОН ПОКА ЕЩЕ НЕ УПАЛ
В Священном Писании нам сказано не об одной, а о двух смертях. Первая смерть эта та, которая для нас является привычным делом. Как правило, ее люди и считают единственной. Но есть и вторая смерть, которую Святые Отцы истолковывают, как смерть духовную. Это смерть как таковая. В Откровении от Иоанна сказано: «Боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою. Это смерть вторая».
Понятие второй смерти связано с религиозным и философским понятием жизни. Можно понять и увидеть, как живое становится мертвым. Но невозможно показать и объяснить, как из мертвого рождается живое. Задача, которую ставит перед собой современная наука, неразрешима. Наука в своих основаниях философична, но не знает об этом. Хайдеггер говорит, что условием существования современной науки является то, что она не знает своих оснований. Математика не знает, что такое число. Физика, что такое тело. Биология, что такое жизнь и т.д. Если бы наука обратилась к своим основаниям, она бы перестала быть наукой в том виде, в которой мы ее знаем. Откуда же она черпает свои основополагающие понятия? Из тех предпосылок, которые сформулированы отцами новоевропейской философии – Галилеем, Декартом, Ньютоном, Юмом… А основополагающим принципом новейшей философии является понимание мира, как мертвого механизма. Понимание мира как мертвого – это новоевропейская парадигма, это предрассудок, который принимается априори до всяких рассуждений и научных изысканий. Это само собой и не нуждается в доказательствах. Большинство людей, в том числе ученых никогда не читали Декарта, но это совершенно не важно. Современная наука не имеет отношения к познанию истины, она имеет отношение к технике. Наука, как говорит Хайдеггер, это большое производственное предприятие. Невозможно технически осваивать мир, если он живой. Задача философа – помочь в родах, открыть шлюзы, а когда они открыты философ уже не нужен, о нем никто не вспоминает. Но главное сделал философ, он сказал первым, что мир есть не что иное, как мертвая протяженность. Или мир есть не что иное, как атомы и пустота. После этого эмпирическая наука может тысячу раз убедиться, что в опыте нет ни атомов, ни пустоты, но это вообще ничего не решает. Ученый, как и обыкновенный обыватель, все равно будут мыслить так, как будто атомы и пустота есть. Как будто мир мертв. Потому что человек, не важно ученый он или нет, априори является философом. Тысячи ученых ежегодно могут наблюдать нисхождение Благодатного огня в Иерусалиме, но это их ни в чем не убеждает. Человек это не эмпирик, это философ. Все современные люди философы и все картезианцы, даже если не подозреваем об этом. Или ньютонианцы, Ньютон учил об атомах. Поэтому бывает так трудно понять, о чем говорит платонизм и отцы Церкви. Наука – это всего лишь навык. Ученые это всего лишь особым образом натренированные люди. Весь вопрос в том, для чего они натренированы. Со школьной скамьи все мы натренированы объяснять мир снизу вверх, от мертвого к живому, от материи к сознанию, от природы к духу. Проблема в том, что все мы родом из того мира, где жили люди, которые сплошь были платониками и христианами. Или мусульманами. Или буддистами. У многих из нас еще бабушки и дедушки были платониками, людьми, которые понимали мир не снизу вверх, а сверху вниз. И в нас это живо, но всего лишь на уровне подсознания, на уровне знаменателя. В знаменателе мы платоники, а в числителе ньютонианцы. И наша задача в том, чтобы убрать числитель и выпустить на волю знаменатель. Но для этого необходимо проделать ту же работу, связанную с навыками и тренировкой. Когда человек молится и участвует в таинствах, он тренирует возрождает не только ум, но саму жизнь, свой обессиленный дух. А дух это не нечто потустороннее, как это представляется тому же ньютонианцу. Дух это высшая форма жизни. Культивируя дух, мы культивируем жизнь в ее предельной полноте. И даже запредельной.
В Священном Писании нам сказано не об одной, а о двух смертях. Первая смерть эта та, которая для нас является привычным делом. Как правило, ее люди и считают единственной. Но есть и вторая смерть, которую Святые Отцы истолковывают, как смерть духовную. Это смерть как таковая. В Откровении от Иоанна сказано: «Боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою. Это смерть вторая».
Понятие второй смерти связано с религиозным и философским понятием жизни. Можно понять и увидеть, как живое становится мертвым. Но невозможно показать и объяснить, как из мертвого рождается живое. Задача, которую ставит перед собой современная наука, неразрешима. Наука в своих основаниях философична, но не знает об этом. Хайдеггер говорит, что условием существования современной науки является то, что она не знает своих оснований. Математика не знает, что такое число. Физика, что такое тело. Биология, что такое жизнь и т.д. Если бы наука обратилась к своим основаниям, она бы перестала быть наукой в том виде, в которой мы ее знаем. Откуда же она черпает свои основополагающие понятия? Из тех предпосылок, которые сформулированы отцами новоевропейской философии – Галилеем, Декартом, Ньютоном, Юмом… А основополагающим принципом новейшей философии является понимание мира, как мертвого механизма. Понимание мира как мертвого – это новоевропейская парадигма, это предрассудок, который принимается априори до всяких рассуждений и научных изысканий. Это само собой и не нуждается в доказательствах. Большинство людей, в том числе ученых никогда не читали Декарта, но это совершенно не важно. Современная наука не имеет отношения к познанию истины, она имеет отношение к технике. Наука, как говорит Хайдеггер, это большое производственное предприятие. Невозможно технически осваивать мир, если он живой. Задача философа – помочь в родах, открыть шлюзы, а когда они открыты философ уже не нужен, о нем никто не вспоминает. Но главное сделал философ, он сказал первым, что мир есть не что иное, как мертвая протяженность. Или мир есть не что иное, как атомы и пустота. После этого эмпирическая наука может тысячу раз убедиться, что в опыте нет ни атомов, ни пустоты, но это вообще ничего не решает. Ученый, как и обыкновенный обыватель, все равно будут мыслить так, как будто атомы и пустота есть. Как будто мир мертв. Потому что человек, не важно ученый он или нет, априори является философом. Тысячи ученых ежегодно могут наблюдать нисхождение Благодатного огня в Иерусалиме, но это их ни в чем не убеждает. Человек это не эмпирик, это философ. Все современные люди философы и все картезианцы, даже если не подозреваем об этом. Или ньютонианцы, Ньютон учил об атомах. Поэтому бывает так трудно понять, о чем говорит платонизм и отцы Церкви. Наука – это всего лишь навык. Ученые это всего лишь особым образом натренированные люди. Весь вопрос в том, для чего они натренированы. Со школьной скамьи все мы натренированы объяснять мир снизу вверх, от мертвого к живому, от материи к сознанию, от природы к духу. Проблема в том, что все мы родом из того мира, где жили люди, которые сплошь были платониками и христианами. Или мусульманами. Или буддистами. У многих из нас еще бабушки и дедушки были платониками, людьми, которые понимали мир не снизу вверх, а сверху вниз. И в нас это живо, но всего лишь на уровне подсознания, на уровне знаменателя. В знаменателе мы платоники, а в числителе ньютонианцы. И наша задача в том, чтобы убрать числитель и выпустить на волю знаменатель. Но для этого необходимо проделать ту же работу, связанную с навыками и тренировкой. Когда человек молится и участвует в таинствах, он тренирует возрождает не только ум, но саму жизнь, свой обессиленный дух. А дух это не нечто потустороннее, как это представляется тому же ньютонианцу. Дух это высшая форма жизни. Культивируя дух, мы культивируем жизнь в ее предельной полноте. И даже запредельной.
👍8👎1
Если для современной науки изучать жизнь – это значит резать лягушек или копаться в хромосомах, до для науки о духе изучать жизнь это значит… Что? Правильно. Изучать жизнь в ее высших формах, которые только могут быть доступны в подлунном мире, это значит читать Жития Святых. Какие лягушки, какие червяки и хромосомы? Где жизнь? Там где живое существо изваяно из самой примитивной плоти? Или там, где оно изваяно из чистого света? Жития Святых – это пропедевтика к настоящей истинной биологии, науке о жизни. И уже прочтя Жития или Акафисты, можно прочесть и «Как закалялась сталь», и «Молодую гвардию». Ибо тогда мы только поймем, откуда родом Павка Корчагин и откуда Сережа Тюленин. И откуда Зоя. Они сверху, они с Неба, а не от хромосом.
«После этого он приблизился к эшафоту.
- Добре, сынку, добре! - сказал тихо Бульба и уставил в землю свою седую голову.
Ни крика, ни стону не было слышно даже тогда, когда стали перебивать ему на руках и ногах кости, когда ужасный хряск их послышался среди мертвой толпы отдаленными зрителями, когда панянки отворотили глаза свои, - ничто, похожее на стон, не вырвалось из уст его, не дрогнулось лицо его. Тарас стоял в толпе, потупив голову и в то же время гордо приподняв очи, и одобрительно только говорил: "Добре, сынку, добре!"
Но когда подвели его к последним смертным мукам, - казалось, как будто стала подаваться его сила… И упал он силою и воскликнул в душевной немощи:
- Батько! где ты! Слышишь ли ты?
- Слышу! - раздалось среди всеобщей тишины, и весь миллион народа в одно время вздрогнул».
Откуда Гоголь взял этот сюжет? Где Остап Бульбенко черпал силы, идя на муки? Это русская Голгофа. В ней черпает русский человек силы. Когда Христос умирал на кресте, Отец наш небесный говорил ему: «Добре, сынку, добре!» И именно поэтому нет на свете таких огней, мук и такой силы, которая пересилила бы русскую силу. Пока мы не поймем и не увидим, где истинная жизнь, до тех пор мы не поймем и не увидим, что сила молитвы тысячекратно превосходит силу оружия. При всем нашем уважении к святому русскому оружию.
И вот только теперь можно спросить, где смерть? Нам говорят, что смерть это биологический факт. Комара прихлопнули, лягушку раздавили, овцу зарезали. У человека констатируют те же признаки, что и у животного. Остановка сердца, прекращение дыхания, широкие зрачки и т.д. Да это смерть. Но это не сама смерть, смерть не там, где биология, не там, где распадается белок. Не здесь исток смерти и ее жало. «Где твое жало, смерть?» Вырвать жало смерти там, где копает современная биология нельзя. Каких бы великолепных монстров она не штамповала на принтерах. Это все будет биомусор. Пусть читают внимательнее «Собачье сердце» Булгакова.
Тело есть у камня, душа у лягушки и обезьяны, а дух только у человека. Поэтому жизнь и смерть человека могут иметь отношение только к духу. Не плачьте матери о своих детях, не вернувшихся с войны. И Сережа Тюленин жив, и Зоя Космодемьянская жива, и все они живы. И святой Георгий, и святой Серафим. Все, все…
Применительно к человеку речь идет только о духе. Если умер в духе, значит умер, если жив в духе, значит жив. И плевать на распавшиеся белки и на остановившееся дыхание. Все те маленькие смерти, которые случаются на уровне ниже духа, не имеют для человека никакого значения. Это все, как бы не было страшно, можно перенести. Главное не умереть в духе. Если умер духовно, тогда все. Вторая смерть, о которой говорит апостол Иоанн, а устами апостолов говорит Господь, это единственная смерть, с которой по-настоящему должен считаться и которой должен страшиться человек. Первая смерть, та, в которую мы выпали мосле грехопадения, смерть, в которой мы умираем телесно, подобно животным, эта смерть имеет исток в мире духа. В убийстве духа. Единственный грех, которого не прощает Господь, это грех против Духа. Дух – жизни податель. Для Духа наша телесная смерть не является препятствием. Всех нас ждет воскресение из мертвых.
«После этого он приблизился к эшафоту.
- Добре, сынку, добре! - сказал тихо Бульба и уставил в землю свою седую голову.
Ни крика, ни стону не было слышно даже тогда, когда стали перебивать ему на руках и ногах кости, когда ужасный хряск их послышался среди мертвой толпы отдаленными зрителями, когда панянки отворотили глаза свои, - ничто, похожее на стон, не вырвалось из уст его, не дрогнулось лицо его. Тарас стоял в толпе, потупив голову и в то же время гордо приподняв очи, и одобрительно только говорил: "Добре, сынку, добре!"
Но когда подвели его к последним смертным мукам, - казалось, как будто стала подаваться его сила… И упал он силою и воскликнул в душевной немощи:
- Батько! где ты! Слышишь ли ты?
- Слышу! - раздалось среди всеобщей тишины, и весь миллион народа в одно время вздрогнул».
Откуда Гоголь взял этот сюжет? Где Остап Бульбенко черпал силы, идя на муки? Это русская Голгофа. В ней черпает русский человек силы. Когда Христос умирал на кресте, Отец наш небесный говорил ему: «Добре, сынку, добре!» И именно поэтому нет на свете таких огней, мук и такой силы, которая пересилила бы русскую силу. Пока мы не поймем и не увидим, где истинная жизнь, до тех пор мы не поймем и не увидим, что сила молитвы тысячекратно превосходит силу оружия. При всем нашем уважении к святому русскому оружию.
И вот только теперь можно спросить, где смерть? Нам говорят, что смерть это биологический факт. Комара прихлопнули, лягушку раздавили, овцу зарезали. У человека констатируют те же признаки, что и у животного. Остановка сердца, прекращение дыхания, широкие зрачки и т.д. Да это смерть. Но это не сама смерть, смерть не там, где биология, не там, где распадается белок. Не здесь исток смерти и ее жало. «Где твое жало, смерть?» Вырвать жало смерти там, где копает современная биология нельзя. Каких бы великолепных монстров она не штамповала на принтерах. Это все будет биомусор. Пусть читают внимательнее «Собачье сердце» Булгакова.
Тело есть у камня, душа у лягушки и обезьяны, а дух только у человека. Поэтому жизнь и смерть человека могут иметь отношение только к духу. Не плачьте матери о своих детях, не вернувшихся с войны. И Сережа Тюленин жив, и Зоя Космодемьянская жива, и все они живы. И святой Георгий, и святой Серафим. Все, все…
Применительно к человеку речь идет только о духе. Если умер в духе, значит умер, если жив в духе, значит жив. И плевать на распавшиеся белки и на остановившееся дыхание. Все те маленькие смерти, которые случаются на уровне ниже духа, не имеют для человека никакого значения. Это все, как бы не было страшно, можно перенести. Главное не умереть в духе. Если умер духовно, тогда все. Вторая смерть, о которой говорит апостол Иоанн, а устами апостолов говорит Господь, это единственная смерть, с которой по-настоящему должен считаться и которой должен страшиться человек. Первая смерть, та, в которую мы выпали мосле грехопадения, смерть, в которой мы умираем телесно, подобно животным, эта смерть имеет исток в мире духа. В убийстве духа. Единственный грех, которого не прощает Господь, это грех против Духа. Дух – жизни податель. Для Духа наша телесная смерть не является препятствием. Всех нас ждет воскресение из мертвых.
👍5👎1
Что такое человеческий род, что такое родовая сущность человека? Человек создан по образу и подобию. Из которого он выпал в дурную природную единичность. Вернуться к своему роду – значит вернуться к образу и подобию. Обожиться, как говорят Святые Отцы. Почему Дьявол – враг рода человеческого? Потому что он враг Бога. Убивая в себе дух, мы убиваем свой божественный род, а другого у нас нет.
В современном мире, в котором дух не просто вычеркнут, а осмеян и оплеван, ученые люди изучают белки и хромосомы, чтобы продлить наше белковое существование. И тем осчастливить человечество, как говорит идеолог «денежного строя» Жак Аттали. Чтобы вечно жить в мертвом мире. И чтобы комфорт и безопасность. Но вот Бибихин не согласен с Аттали. Бибихин говорит, что русские не собираются устраиваться в этом мире по примеру продвинутых западных народов. О том же самом говорит Розанов. Он говорит, что, если балкон падает вниз, он падает по законам физики, а если он падает на чью-то голову, он падает по законам метафизики. А законы метафизики это законы живого, а не мертвого мира. Это законы мира, в котором живут платоники, а не ньютонианцы и картезианцы. Это законы мира, в котором правит Дух, а не Дьявол. И если балкон упадет на этот мир, значит в нем нет жизни, нет Духа, значит он действительно мертв. Значит ньютонианцы победили. И в мире ничего не осталось, кроме атомов и пустоты.
Но балкон пока еще не упал.
На юг, на запад, на восток
Свой северный покажем норов.
«Мы – русские! Какой восторг!» –
Кричит из прошлого Суворов.
Над Куликовым меч поет.
Над Бородинским ядра свищут.
Мы – русские! Какой полет!
Нас понапрасну пули ищут.
Из клочьев тельников, рубах
Пусть мир сошьет себе обнову.
Мы – русские! Какой размах!
Литая крепь меча и слова.
Солдатских кухонь пьедестал.
Навары заводских столовок.
Мы – русские! Сибирь… Урал…
И далее без остановок.
Мы на подножках у эпох
Под грохот революций висли.
Мы – русские! И видит Бог,
Что мы, как он, без задней мысли.
И нам без вести не пропасть,
В плечах могильный холм нам узкий,
Но и у нас смогли украсть
Одно столетье в слове «русский».
И сбита времени эмаль
С зубов, что губы закусили.
И все-таки какая даль
В славянском имени Россия!
В современном мире, в котором дух не просто вычеркнут, а осмеян и оплеван, ученые люди изучают белки и хромосомы, чтобы продлить наше белковое существование. И тем осчастливить человечество, как говорит идеолог «денежного строя» Жак Аттали. Чтобы вечно жить в мертвом мире. И чтобы комфорт и безопасность. Но вот Бибихин не согласен с Аттали. Бибихин говорит, что русские не собираются устраиваться в этом мире по примеру продвинутых западных народов. О том же самом говорит Розанов. Он говорит, что, если балкон падает вниз, он падает по законам физики, а если он падает на чью-то голову, он падает по законам метафизики. А законы метафизики это законы живого, а не мертвого мира. Это законы мира, в котором живут платоники, а не ньютонианцы и картезианцы. Это законы мира, в котором правит Дух, а не Дьявол. И если балкон упадет на этот мир, значит в нем нет жизни, нет Духа, значит он действительно мертв. Значит ньютонианцы победили. И в мире ничего не осталось, кроме атомов и пустоты.
Но балкон пока еще не упал.
На юг, на запад, на восток
Свой северный покажем норов.
«Мы – русские! Какой восторг!» –
Кричит из прошлого Суворов.
Над Куликовым меч поет.
Над Бородинским ядра свищут.
Мы – русские! Какой полет!
Нас понапрасну пули ищут.
Из клочьев тельников, рубах
Пусть мир сошьет себе обнову.
Мы – русские! Какой размах!
Литая крепь меча и слова.
Солдатских кухонь пьедестал.
Навары заводских столовок.
Мы – русские! Сибирь… Урал…
И далее без остановок.
Мы на подножках у эпох
Под грохот революций висли.
Мы – русские! И видит Бог,
Что мы, как он, без задней мысли.
И нам без вести не пропасть,
В плечах могильный холм нам узкий,
Но и у нас смогли украсть
Одно столетье в слове «русский».
И сбита времени эмаль
С зубов, что губы закусили.
И все-таки какая даль
В славянском имени Россия!
👍9👎1
АНДРЕЙ ШИШКОВ написал : ЛУЧШЕЕ СТИХОТВОРЕНИЕ О ДОНБАССЕ
Василь Быков, литератор и ветеран, в 1985 году, до того, как он подобно многим, стал активным «прорабом перестройки», писал, что война это две чаши весов, наполненные кровью, и побеждает та из сторон, которая готова наполнить свою чашу полнее. Это чисто русская и это православная мысль. Война это не торжество силы, это победа жертвы. В Сталинграде вплоть до ноября, до тех пор, пока не «встала» Волга, у немцев было неимоверное преимущество. В районе от Спартановки до завода «Баррикады» линию фронта держала 37 гвардейская дивизия. После последней, самой отчаянной и самой страшной атаки немцев в начале октября в журнале боевых действий штаба дивизии появилась запись: «Потери дивизии 100 процентов». Когда комдив Виктор Жолудев подсчитывал потери, он рыдал. Железный сталинский генерал. Сам погибнет в 1944 в Белоруссии. 37-я гвардейская погибла слишком рано, до победы в Сталинграде оставалось еще целых три месяца, поэтому ее память забыли увековечить, нет ни одного знака, ни одной улицы в ее честь. Есть только одна маленькая улица «Генерала Жолудева», имя которого нынешним волгоградцам не о чем не говорит. Но это не важно. «Не до ордена, была бы Родина». Существенная, настоящая жертва увековечивается иным способом.
Сегодня русскому человеку глупо предъявлять претензии. Атеистический век страшно обессилил русскую душу и высушил русский ум. Молитвенный потенциал русского народа минимален. Винить некого. Но, как справедливо заметил батюшка Андрей Ткачев, после начала мобилизации статистика примерно такова: 300 тысяч призванных, у каждого есть мать, возможно жена и сестры, и они-то уж точно молятся. Это уже кое-что. Кроме того, молится весь Донбасс, некогда самый пропащий регион среди бывших регионов СНГ. Самый криминальный и далеко опередивший всех по количеству абортов. Теперь мы знаем, что в самых горячих точках в ходе СВО стоят насмерть именно «донецкие». Не регулярные войска, а «донецкие», вчерашние парикмахеры, офисные работники, таксисты и «братки». И нет теперь в Донецке ни одной женщины, которая бы не молилась о живых и мертвых детках. Война пробуждает, но она еще не началась. Еще не разрушены коммуникации, в городах пока еще горит свет, функционируют газо-и-водопроводы. Россия возможно самая уязвимая страна в плане растянутых коммуникаций. Еще есть атомные электростанции.
Молитва это жертва. Тот, кто пробовал, знает. Внутри нашей либеральной и холодной цивилизации, холодной, как «хромированные щипцы в руках у дантиста», мы никому не нужны. Ни Байдену, ни Макрону, ни нашему начальству, ни нашим соседям, зачастую даже нашим близким. Мы нужны только самим себе, да и то в каком-то странном, вывернутом качестве. Но вот те, кто сидят в монастырях и не видят белого света, эти странные и несовременные люди заняты только одним – они за нас молятся. Вся их жизнь это жертва. Богу и нам. Они не едят, не пьют, не едят мороженого и не смотрят сериалов, не ездят на рыбалку и на мировые курорты, иначе Бог не услышит их молитв. Монахи Ослябя и Пересвет по благословению Сергия Радонежского вышли на Куликово поле «без кольчужек». И все русское войско об этом знало. Ангелам не нужны «кольчужки». Монахи и без того все свое человеческое отдали нам, у них ничего не осталось, что можно было бы сберегать под «кольчугой»
Те, кто не хотят сегодня идти на войну и бегут от мобилизации, заявляют, что они «не желают быть мясом». Эта оригинальная мысль, мысль для общего употребления, распространяется сегодня по всем либеральным сетям. Но мясо ты или нет, решается вовсе не на поле боя. Чем дальше человек от центра своей жизни, от своего ангельского начала, тем он ближе к себе, как к мясу. Жить для себя и жить ради мяса это синонимы. В сторону Грузии и Казахстана сегодня движется поток автомобилей, набитых мясом.
Василь Быков, литератор и ветеран, в 1985 году, до того, как он подобно многим, стал активным «прорабом перестройки», писал, что война это две чаши весов, наполненные кровью, и побеждает та из сторон, которая готова наполнить свою чашу полнее. Это чисто русская и это православная мысль. Война это не торжество силы, это победа жертвы. В Сталинграде вплоть до ноября, до тех пор, пока не «встала» Волга, у немцев было неимоверное преимущество. В районе от Спартановки до завода «Баррикады» линию фронта держала 37 гвардейская дивизия. После последней, самой отчаянной и самой страшной атаки немцев в начале октября в журнале боевых действий штаба дивизии появилась запись: «Потери дивизии 100 процентов». Когда комдив Виктор Жолудев подсчитывал потери, он рыдал. Железный сталинский генерал. Сам погибнет в 1944 в Белоруссии. 37-я гвардейская погибла слишком рано, до победы в Сталинграде оставалось еще целых три месяца, поэтому ее память забыли увековечить, нет ни одного знака, ни одной улицы в ее честь. Есть только одна маленькая улица «Генерала Жолудева», имя которого нынешним волгоградцам не о чем не говорит. Но это не важно. «Не до ордена, была бы Родина». Существенная, настоящая жертва увековечивается иным способом.
Сегодня русскому человеку глупо предъявлять претензии. Атеистический век страшно обессилил русскую душу и высушил русский ум. Молитвенный потенциал русского народа минимален. Винить некого. Но, как справедливо заметил батюшка Андрей Ткачев, после начала мобилизации статистика примерно такова: 300 тысяч призванных, у каждого есть мать, возможно жена и сестры, и они-то уж точно молятся. Это уже кое-что. Кроме того, молится весь Донбасс, некогда самый пропащий регион среди бывших регионов СНГ. Самый криминальный и далеко опередивший всех по количеству абортов. Теперь мы знаем, что в самых горячих точках в ходе СВО стоят насмерть именно «донецкие». Не регулярные войска, а «донецкие», вчерашние парикмахеры, офисные работники, таксисты и «братки». И нет теперь в Донецке ни одной женщины, которая бы не молилась о живых и мертвых детках. Война пробуждает, но она еще не началась. Еще не разрушены коммуникации, в городах пока еще горит свет, функционируют газо-и-водопроводы. Россия возможно самая уязвимая страна в плане растянутых коммуникаций. Еще есть атомные электростанции.
Молитва это жертва. Тот, кто пробовал, знает. Внутри нашей либеральной и холодной цивилизации, холодной, как «хромированные щипцы в руках у дантиста», мы никому не нужны. Ни Байдену, ни Макрону, ни нашему начальству, ни нашим соседям, зачастую даже нашим близким. Мы нужны только самим себе, да и то в каком-то странном, вывернутом качестве. Но вот те, кто сидят в монастырях и не видят белого света, эти странные и несовременные люди заняты только одним – они за нас молятся. Вся их жизнь это жертва. Богу и нам. Они не едят, не пьют, не едят мороженого и не смотрят сериалов, не ездят на рыбалку и на мировые курорты, иначе Бог не услышит их молитв. Монахи Ослябя и Пересвет по благословению Сергия Радонежского вышли на Куликово поле «без кольчужек». И все русское войско об этом знало. Ангелам не нужны «кольчужки». Монахи и без того все свое человеческое отдали нам, у них ничего не осталось, что можно было бы сберегать под «кольчугой»
Те, кто не хотят сегодня идти на войну и бегут от мобилизации, заявляют, что они «не желают быть мясом». Эта оригинальная мысль, мысль для общего употребления, распространяется сегодня по всем либеральным сетям. Но мясо ты или нет, решается вовсе не на поле боя. Чем дальше человек от центра своей жизни, от своего ангельского начала, тем он ближе к себе, как к мясу. Жить для себя и жить ради мяса это синонимы. В сторону Грузии и Казахстана сегодня движется поток автомобилей, набитых мясом.
🔥3❤1👎1🤮1
Монах жертвует собой ради тебя. В надежде, что ты тоже проснешься к жертве и перестанешь быть просто мясом, просто комком грязи. В надежде, что ты воскреснешь из мертвых. Он молится о твоем пробуждении. Молитва это наука жертвы. Трудно молиться час, еще труднее два часа. А монах молится за тебя и за весь мир даже во сне. У него нет ни секунды, когда бы он не молился. «Постоянно молитесь».
«Потери дивизии 100 процентов», - такое возможно только тогда, когда вся тысячелетняя история народа строится на науке жертвы. «Мертвые сраму не имут». Тысячу лет бесконечным потоком русский народ идет к старцам, к отшельникам, в скиты, в монастыри, к святыням, чтобы рядом с ними воскреснуть телесно и духовно. Русская история это история бесконечного просеивания нашего народа сквозь сито святости, история облучения ангельским светом.
А ангелы не воюют с мясом, ангелы воюют с духом. Идея «сбережения себя как мяса» это идея, это порождение падшего духа. Человек не мясо, и если он начинает относиться к себе, как к очень дорогому, элитному и неприкосновенному «мясу», то причина этого в уме, в душе, в духе. Разница между либерализмом и фашизмом в том, что в одном случае акцент ставится на идее превосходства индивидуальной плоти, а в другом случае коллективной. «Сейчас в Германии, - писал Бердяев в 1945 году, - торжествует эта антихристианская, антихристова идея подбора сильных, создания расы победителей и господ. И это идея плебейская, а не аристократическая, идея parvenu, аривистов. Она осуществляется методами, напоминающими скотоводство. Подлинный аристократизм изначален, аристократ никуда не пробивается, он жертвен...»
Жертвен дух, жертвен и аристократичен монах. Аристократизм это духовная, а не социальная категория. Идея скотоводства, индивидуального и коллективного, есть порождение плебейского духа и с ней сражаются аристократические народы.
Примерно в то же время, что и Бердяев, и о том же самом писал Мартин Хайдеггер во второй главе работы «Логика как вопрос о сущности языка». Он писал, что хорошо иметь расу здоровых и розовощеких гимнастов и атлетов, превосходящих в физическом отношении другие расы. Но, если превосходство над менее здоровыми, менее белокурыми и более кривоногими народами заключается только в этом, тогда высшая раса является просто биомусором. Настоящее воспроизводство расы не имеет отношения к биологии, оно имеет отношение только к аутентичному экзистированию. Белокурые гимнасты «Олимпии» Рифеншталь это просто серийное производство товаров, захламляющих планету и не имеющих никакого отношения к онтологии.
А с чего начинается аутентичное экзистирование и подлинная онтология? С совести, говорит Хайдеггер. С совести начинается пробуждение аристократа в плебее. Совесть зовет изнутри, она зовет вспять глобальному мейстримному течению, от имени которого вещают СМИ, эксперты и публичные политики. Совесть зовет молча в отличие от оглушительного пропагандистского шума. Но ее молчаливый зов является не просто молчанием, а очень жестким молчанием, вопиющим молчанием. Настолько жестким, что волосы дыбом и душа на разрыв. Выключи громкоговорители, посиди в тишине дня три, и ты не сможешь не уехать на Донбасс. Бросив жену, детей и ипотеку. В последней мировой войне победит тот, кто не сможет сладить с совестью.
«Потери дивизии 100 процентов», - такое возможно только тогда, когда вся тысячелетняя история народа строится на науке жертвы. «Мертвые сраму не имут». Тысячу лет бесконечным потоком русский народ идет к старцам, к отшельникам, в скиты, в монастыри, к святыням, чтобы рядом с ними воскреснуть телесно и духовно. Русская история это история бесконечного просеивания нашего народа сквозь сито святости, история облучения ангельским светом.
А ангелы не воюют с мясом, ангелы воюют с духом. Идея «сбережения себя как мяса» это идея, это порождение падшего духа. Человек не мясо, и если он начинает относиться к себе, как к очень дорогому, элитному и неприкосновенному «мясу», то причина этого в уме, в душе, в духе. Разница между либерализмом и фашизмом в том, что в одном случае акцент ставится на идее превосходства индивидуальной плоти, а в другом случае коллективной. «Сейчас в Германии, - писал Бердяев в 1945 году, - торжествует эта антихристианская, антихристова идея подбора сильных, создания расы победителей и господ. И это идея плебейская, а не аристократическая, идея parvenu, аривистов. Она осуществляется методами, напоминающими скотоводство. Подлинный аристократизм изначален, аристократ никуда не пробивается, он жертвен...»
Жертвен дух, жертвен и аристократичен монах. Аристократизм это духовная, а не социальная категория. Идея скотоводства, индивидуального и коллективного, есть порождение плебейского духа и с ней сражаются аристократические народы.
Примерно в то же время, что и Бердяев, и о том же самом писал Мартин Хайдеггер во второй главе работы «Логика как вопрос о сущности языка». Он писал, что хорошо иметь расу здоровых и розовощеких гимнастов и атлетов, превосходящих в физическом отношении другие расы. Но, если превосходство над менее здоровыми, менее белокурыми и более кривоногими народами заключается только в этом, тогда высшая раса является просто биомусором. Настоящее воспроизводство расы не имеет отношения к биологии, оно имеет отношение только к аутентичному экзистированию. Белокурые гимнасты «Олимпии» Рифеншталь это просто серийное производство товаров, захламляющих планету и не имеющих никакого отношения к онтологии.
А с чего начинается аутентичное экзистирование и подлинная онтология? С совести, говорит Хайдеггер. С совести начинается пробуждение аристократа в плебее. Совесть зовет изнутри, она зовет вспять глобальному мейстримному течению, от имени которого вещают СМИ, эксперты и публичные политики. Совесть зовет молча в отличие от оглушительного пропагандистского шума. Но ее молчаливый зов является не просто молчанием, а очень жестким молчанием, вопиющим молчанием. Настолько жестким, что волосы дыбом и душа на разрыв. Выключи громкоговорители, посиди в тишине дня три, и ты не сможешь не уехать на Донбасс. Бросив жену, детей и ипотеку. В последней мировой войне победит тот, кто не сможет сладить с совестью.
👍8👎1🤮1
Но речь идет не о той публичной и безопасной совести, которую исповедует современный цивилизованный мир. Современная цивилизованная совесть ничем не рискует, она очень довольна собой. Современная совесть чиста. Однако, чистая и самодовольная совесть, говорит Хайдеггер, не имеет никакого отношения к феномену совестливости. Если у тебя есть совесть, тогда умри. Настоящая аутентичная совесть связана со смертью, с ужасом перед перспективой потерять все. Иметь совесть и иметь миллионы, а тем более миллиарды долларов нельзя. Иметь совесть это значит быть готовым к смерти. Вас будут убивать первыми, потому что у вас есть совесть - говорит Христос апостолам. «Мир сей» не переносит совести. Если у тебя есть совесть и ты еще жив, это какое-то недоразумение. Но зато, если совесть у кого-то есть, она будет пробуждать других. Трудно устоять, когда твой военачальник идет на смерть ради совести. Когда Святой Георгий, а он был воин, ради совести, раздал нуждающимся все свое имущество и пошел на муки, тогда многие войны, для которых он был командиром, положили оружие на землю и сказали: «Мы тоже так хотим, у нас тоже совесть, командир, мы с тобой».
Донбасс это земля, которая своей совестью пробуждает Россию. Комбат Ходаковский сказал золотые слова. Он сказал, что это не Россия присоединила Донбасс, а наоборот, Донбасс присоединил к себе Россию. Воистину так! Донбасс присоединил Россию к совести.
- Командир, Георгий, мы с тобой!
- Донбасс, мы с тобой! Мы не мясо, мы свободны для того, чтобы умереть.
Слушаем Марину Цветаеву, стихотворение «Один офицер». Лучшее стихотворение о Донбассе в мировой литературе. Подобного рода текст должен был написать чех, но он его не написал. Поэтому его написал русский о русских и об одном чехе из всех чехов, который на само деле русский. Сначала следует эпиграф:
В Судетах, на лесной чешской границе, офицер с 20-тью солдатами, оставив солдат в лесу, вышел на дорогу и стал стрелять в подходящих немцев. Конец его неизвестен. (Из сентябрьских газет 1938 г.)
Чешский лесок —
Самый лесной.
Год — девятьсот
Тридцать восьмой.
День и месяц? — вершины, эхом:
— День, как немцы входили к чехам!
Лес — красноват,
День — сине-сер.
Двадцать солдат,
Один офицер.
Крутолобый и круглолицый
Офицер стережёт границу.
Лес мой, кругом,
Куст мой, кругом,
Дом мой, кругом,
Мой — этот дом.
Леса не сдам,
Дома не сдам,
Края не сдам,
Пяди не сдам!
Лиственный мрак.
Сердца испуг:
Прусский ли шаг?
Сердца ли стук?
Лес мой, прощай!
Век мой, прощай!
Край мой, прощай!
Мой — этот край!
Пусть целый край
К вражьим ногам!
Я — под ногой —
Камня не сдам!
Топот сапог.
— Немцы! — листок.
Грохот желе́з.
— Немцы! — весь лес.
— Немцы! — раскат
Гор и пещер.
Бросил солдат
Один — офицер.
Из лесочку — живым манером
На громаду — да с револьвером!
Выстрела треск.
Треснул — весь лес!
Лес: рукопле́ск!
Весь — рукопле́ск!
Пока пулями в немца хлещет —
Целый лес ему рукоплещет!
Клёном, сосной,
Хвоей, листвой,
Всею сплошной
Чащей лесной —
Понесена
Добрая весть,
Что — спасена
Чешская честь!
Значит — страна
Так не сдана,
Значит — война
Всё же — была!
— Край мой, виват!
— Выкуси, герр!
…Двадцать солдат.
Один офицер.
Донбасс это земля, которая своей совестью пробуждает Россию. Комбат Ходаковский сказал золотые слова. Он сказал, что это не Россия присоединила Донбасс, а наоборот, Донбасс присоединил к себе Россию. Воистину так! Донбасс присоединил Россию к совести.
- Командир, Георгий, мы с тобой!
- Донбасс, мы с тобой! Мы не мясо, мы свободны для того, чтобы умереть.
Слушаем Марину Цветаеву, стихотворение «Один офицер». Лучшее стихотворение о Донбассе в мировой литературе. Подобного рода текст должен был написать чех, но он его не написал. Поэтому его написал русский о русских и об одном чехе из всех чехов, который на само деле русский. Сначала следует эпиграф:
В Судетах, на лесной чешской границе, офицер с 20-тью солдатами, оставив солдат в лесу, вышел на дорогу и стал стрелять в подходящих немцев. Конец его неизвестен. (Из сентябрьских газет 1938 г.)
Чешский лесок —
Самый лесной.
Год — девятьсот
Тридцать восьмой.
День и месяц? — вершины, эхом:
— День, как немцы входили к чехам!
Лес — красноват,
День — сине-сер.
Двадцать солдат,
Один офицер.
Крутолобый и круглолицый
Офицер стережёт границу.
Лес мой, кругом,
Куст мой, кругом,
Дом мой, кругом,
Мой — этот дом.
Леса не сдам,
Дома не сдам,
Края не сдам,
Пяди не сдам!
Лиственный мрак.
Сердца испуг:
Прусский ли шаг?
Сердца ли стук?
Лес мой, прощай!
Век мой, прощай!
Край мой, прощай!
Мой — этот край!
Пусть целый край
К вражьим ногам!
Я — под ногой —
Камня не сдам!
Топот сапог.
— Немцы! — листок.
Грохот желе́з.
— Немцы! — весь лес.
— Немцы! — раскат
Гор и пещер.
Бросил солдат
Один — офицер.
Из лесочку — живым манером
На громаду — да с револьвером!
Выстрела треск.
Треснул — весь лес!
Лес: рукопле́ск!
Весь — рукопле́ск!
Пока пулями в немца хлещет —
Целый лес ему рукоплещет!
Клёном, сосной,
Хвоей, листвой,
Всею сплошной
Чащей лесной —
Понесена
Добрая весть,
Что — спасена
Чешская честь!
Значит — страна
Так не сдана,
Значит — война
Всё же — была!
— Край мой, виват!
— Выкуси, герр!
…Двадцать солдат.
Один офицер.
👍8🤮3👎1🔥1
Forwarded from Стихи и книги Дмитрия Мельникова (Dmitry Melnikoff)
Из книги "Белее снега"
Жизнь хороша, великий игемон,
и самый факт, что мы доныне живы,
пьяней вина, которое мы пьем.
У местных праздник. Шелковые гривы
сухих и легких боевых коней
их женщины украсили цветами.
Во сне я видел девушку, над ней
я видел золотистое сиянье,
она держала лилию в руке
и улыбаясь, что-то говорила
на варварском гортанном языке,
клянусь Юноной, так оно и было,
не то ли это действие вина,
не то ли черной желчи воспаленье,
тоска по Риму, полная луна,
а может быть, какое-то знаменье.
О да, я всем доволен, игемон,
я получил и должность, и доходы,
я вспоминаю Палатинский холм
и наши споры в молодые годы
о праве, о свободе, о любви,
о счастье. Ничего не говори.
Тень Августа во внутренних покоях,
Гораций Флакк, читающий стихи,
цветущие во дворике левкои,
огни на дальнем берегу реки.
Так вот в чем примирение сторон,
вот что смягчит и каменное сердце,
не Рим, не власть, не слава, игемон,
но неизбежность старости и смерти.
4 октября 2021 года
Жизнь хороша, великий игемон,
и самый факт, что мы доныне живы,
пьяней вина, которое мы пьем.
У местных праздник. Шелковые гривы
сухих и легких боевых коней
их женщины украсили цветами.
Во сне я видел девушку, над ней
я видел золотистое сиянье,
она держала лилию в руке
и улыбаясь, что-то говорила
на варварском гортанном языке,
клянусь Юноной, так оно и было,
не то ли это действие вина,
не то ли черной желчи воспаленье,
тоска по Риму, полная луна,
а может быть, какое-то знаменье.
О да, я всем доволен, игемон,
я получил и должность, и доходы,
я вспоминаю Палатинский холм
и наши споры в молодые годы
о праве, о свободе, о любви,
о счастье. Ничего не говори.
Тень Августа во внутренних покоях,
Гораций Флакк, читающий стихи,
цветущие во дворике левкои,
огни на дальнем берегу реки.
Так вот в чем примирение сторон,
вот что смягчит и каменное сердце,
не Рим, не власть, не слава, игемон,
но неизбежность старости и смерти.
4 октября 2021 года
❤3
АНДРЕЙ ШИШКОВ написал : ИНТЕРНАЦИОНАЛ КАСТРАТОВ
Сам по себе человек, скорее всего не смог бы устоять на стороне смерти против жизни, устоять в своей дурной единичности, противопоставленной своему земному и небесному роду, своему народу, в котором небесное и земное соединяются. Но человеку помогает падать и укрепляет его в самоубийственном стоянии Дух. Тот Дух, который первым пал, мощный, умный, волевой, превосходящий человеческие силы. Сущность человека в том, что он духовен, а не просто душевен и телесен. В сфере духа решается судьба человека. Человек падает и человек восстает в духе. Человек не сам по себе, он всегда соработник – Духу Святому или духу падшему. Бог и Дьявол, говорит Достоевский, борются в душе человека. Именно потому, что Дьявол враг рода человеческого, он одновременно друг человека, взятого в его самодовлеющей единичности. Но никогда с допотопных времен вплоть до Нового Времени индивидуализм и эгоизм не признавались в качестве высшего принципа, претендующего на истолкование человека и мира. В современном мире речь идет не о том, что человек по его слабости может проявлять себя эгоистически бессовестным и антиобщественным образом. Нет, принцип эгоизма заложен в основание самой общественности. Принцип эгоизма возведен в статус философского, онтологического концепта. Новое Время декларировало эгоизм в трех формах – индивидуальном, классовом, национальном. После краха фашистской Германии и СССР, доминирующей является либеральная форма, самая чистая, рафинированная форма эгоизма. Новое время начинает свой отсчет с либеральной идеологии и ею же заканчивает. Сегодня врагом цивилизованной общественности признан тот, кто отрицает индивидуализм и либерализм. Если ты не либерал, ты неонтологичен, ты мусор, ты отребье, ты интеллектуальное недоразумение. Всякий честный современный человек обязан тебя и саму память о тебе стереть. В этом его моральный долг, как цивилизованного человека. Уничтожая тебя, он спасает цивилизацию. Но какую цивилизацию? Какого духа эта цивилизация? Гегель совершенно оправданно рассматривает вопрос о единичном самосознании под рубрикой «Дух». Потому что нигде, кроме как в сфере духа, невозможна абсолютизация эгоистического начала. Но при этом Гегель не акцентирует внимание на том, что поскольку эгоизм это духовный феномен, то, следовательно, это и религиозный феномен. В «Философии религии» Гегель скажет об этом, но опять же без нажима и без акцента. Гегель оптимист, он верит, что дух эгоизма будет преодолен европейским человечеством. Но поскольку этого не случилось, мы не обязаны по примеру Гегеля соблюдать политес, а должны прямо признать, что либерализм это религиозный феномен и это религия Дьявола. Россия воюет с цивилизацией Дьявола. Это вполне корректный научный и философский вывод. Кого-кого, а Гегеля трудно заподозрить в недостатке научности. Все требования, предъявляемые к науке, здесь соблюдены.
Сам по себе человек, скорее всего не смог бы устоять на стороне смерти против жизни, устоять в своей дурной единичности, противопоставленной своему земному и небесному роду, своему народу, в котором небесное и земное соединяются. Но человеку помогает падать и укрепляет его в самоубийственном стоянии Дух. Тот Дух, который первым пал, мощный, умный, волевой, превосходящий человеческие силы. Сущность человека в том, что он духовен, а не просто душевен и телесен. В сфере духа решается судьба человека. Человек падает и человек восстает в духе. Человек не сам по себе, он всегда соработник – Духу Святому или духу падшему. Бог и Дьявол, говорит Достоевский, борются в душе человека. Именно потому, что Дьявол враг рода человеческого, он одновременно друг человека, взятого в его самодовлеющей единичности. Но никогда с допотопных времен вплоть до Нового Времени индивидуализм и эгоизм не признавались в качестве высшего принципа, претендующего на истолкование человека и мира. В современном мире речь идет не о том, что человек по его слабости может проявлять себя эгоистически бессовестным и антиобщественным образом. Нет, принцип эгоизма заложен в основание самой общественности. Принцип эгоизма возведен в статус философского, онтологического концепта. Новое Время декларировало эгоизм в трех формах – индивидуальном, классовом, национальном. После краха фашистской Германии и СССР, доминирующей является либеральная форма, самая чистая, рафинированная форма эгоизма. Новое время начинает свой отсчет с либеральной идеологии и ею же заканчивает. Сегодня врагом цивилизованной общественности признан тот, кто отрицает индивидуализм и либерализм. Если ты не либерал, ты неонтологичен, ты мусор, ты отребье, ты интеллектуальное недоразумение. Всякий честный современный человек обязан тебя и саму память о тебе стереть. В этом его моральный долг, как цивилизованного человека. Уничтожая тебя, он спасает цивилизацию. Но какую цивилизацию? Какого духа эта цивилизация? Гегель совершенно оправданно рассматривает вопрос о единичном самосознании под рубрикой «Дух». Потому что нигде, кроме как в сфере духа, невозможна абсолютизация эгоистического начала. Но при этом Гегель не акцентирует внимание на том, что поскольку эгоизм это духовный феномен, то, следовательно, это и религиозный феномен. В «Философии религии» Гегель скажет об этом, но опять же без нажима и без акцента. Гегель оптимист, он верит, что дух эгоизма будет преодолен европейским человечеством. Но поскольку этого не случилось, мы не обязаны по примеру Гегеля соблюдать политес, а должны прямо признать, что либерализм это религиозный феномен и это религия Дьявола. Россия воюет с цивилизацией Дьявола. Это вполне корректный научный и философский вывод. Кого-кого, а Гегеля трудно заподозрить в недостатке научности. Все требования, предъявляемые к науке, здесь соблюдены.
👍6🤮2❤1👎1