Православные,с торжеством Рождества Пресвятой Богородицы!..
❤11👏3🎉1
÷÷÷
Смотри, двенадцать человек
идут из темноты,
пересекая русла рек -
им не нужны мосты.
Они идут через Донец,
идут через Оскол,
минуя белый останец
и головешки сёл.
Они идут врагу назло
без касок, без брони.
Двенадцать - ровное число.
Но люди ли они?
О нет, они не мертвецы
с червями на перстах
и не восставшие отцы -
нам проще было б так.
Быть может, классики пера -
Державин, Тютчев, Блок?
Пока ещё не их пора,
им встать не пробил срок.
Они не ангелы - ни крыл,
ни перьев у них нет.
Пешком вдоль свеженьких могил
идут они чуть свет.
Да, их двенадцать. Да, из тьмы.
Да, строем, чёрт возьми.
А приглядеться - это мы
идём, чтоб стать людьми.
Из лёгких тканей цифровых
мы скроены на ять,
но нас ведёт в ряды живых
искусство умирать.
Искусство проходить сквозь смерть,
одолевая страх.
И мы пришли олюденеть
на этих рубежах.
Смотри, двенадцать человек
идут из темноты,
пересекая русла рек -
им не нужны мосты.
Они идут через Донец,
идут через Оскол,
минуя белый останец
и головешки сёл.
Они идут врагу назло
без касок, без брони.
Двенадцать - ровное число.
Но люди ли они?
О нет, они не мертвецы
с червями на перстах
и не восставшие отцы -
нам проще было б так.
Быть может, классики пера -
Державин, Тютчев, Блок?
Пока ещё не их пора,
им встать не пробил срок.
Они не ангелы - ни крыл,
ни перьев у них нет.
Пешком вдоль свеженьких могил
идут они чуть свет.
Да, их двенадцать. Да, из тьмы.
Да, строем, чёрт возьми.
А приглядеться - это мы
идём, чтоб стать людьми.
Из лёгких тканей цифровых
мы скроены на ять,
но нас ведёт в ряды живых
искусство умирать.
Искусство проходить сквозь смерть,
одолевая страх.
И мы пришли олюденеть
на этих рубежах.
❤15👍3
Из книги "Белее снега"
Не говори мне о любви,
ни о любви, ни о разлуке,
кусты шиповника в крови,
и капли падают мне в руки,
по небу лодочка плывет,
а кажется, что месяц ясный,
по полю ходит белый кот
глухой, холодный и прекрасный
и там, где тронет лапой он -
там на траву ложится иней,
и я протапливаю дом,
а ты, которая любимей
всего - и неба, и земли
не говори мне о любви,
не слыша криков журавлей,
не слыша, как гудят их перья,
ни как над Родиной моей
шумят горящие деревья,
и красным золотом во тьме
на землю падают без дыма,
и обжигают сердце мне
тем, что ничто не повторимо,
что дважды в реку не войдешь,
что клятвы остаются в силе
что больше не случится дождь,
тот, под которым мы ходили.
14 сентября 2021 года
Не говори мне о любви,
ни о любви, ни о разлуке,
кусты шиповника в крови,
и капли падают мне в руки,
по небу лодочка плывет,
а кажется, что месяц ясный,
по полю ходит белый кот
глухой, холодный и прекрасный
и там, где тронет лапой он -
там на траву ложится иней,
и я протапливаю дом,
а ты, которая любимей
всего - и неба, и земли
не говори мне о любви,
не слыша криков журавлей,
не слыша, как гудят их перья,
ни как над Родиной моей
шумят горящие деревья,
и красным золотом во тьме
на землю падают без дыма,
и обжигают сердце мне
тем, что ничто не повторимо,
что дважды в реку не войдешь,
что клятвы остаются в силе
что больше не случится дождь,
тот, под которым мы ходили.
14 сентября 2021 года
👍6💔1
АНДРЕЙ ШИШКОВ написал:ТЕМ, КТО ПОЕТ ЭТИ ПЕСНИ
Ницше говорил, что «пустыня растет», имея ввиду, что господствующим новоевропейским трендом является опустынивание мира. И Земли, и Неба. Исчезновение священного измерения. Макс Вебер назвал этот процесс «расколдовыванием мира». Мирча Элиаде в книге «Священное и мирское» так описывает пространство, в котором доминирует «опустынивание»: «Окрытие священного пространства позволяет обнаружить «точку отсчета», сориентироваться в хаотичной однородности, «сотворить Мир» и жить в нем реально. Напротив, мирское восприятие поддерживает однородность, а следовательно, относительность пространства. Всякая истинная ориентация исчезает, т.к. «точка отсчета» перестает быть единственной с онтологической точки зрения. Она появляется и исчезает в зависимости от повседневных нужд. Иначе говоря, больше нет «Мира», а есть лишь осколки разрушенной Вселенной, т.е. аморфная масса бесконечно большого числа «мест» более или менее нейтральных, где человек перемещается, движимый житейскими потребностями, обычными для существования в индустриальном обществе».
Когда наши чиновники с гордостью объявляют, что застройка российских городов осуществляется по европейским стандартам, это означает, что Россия культивирует у себя пространство, в котором нет ничего священного. «Всякая истинная ориентация исчезает», - как говорит Элиаде. Перемещаясь из Москвы в Вашингтон или Токио, человек, попадает в то же самое пространство, которое покинул. Те же отели, тот же сервиз, та же реклама, тот же «евроремонт»…
Профанный контекст доминирует даже тогда, когда современный человек попадает в некогда священное пространство. Среднестатистический «россиянин», приходя сегодня в Московский Кремль, может совершенно спокойно жевать попкорн, запевая его «пепси-колой». Он уже не испытывает, как прежде, священного трепета и восторга при встрече с нуминозным, о котором говорил Рудольф Отто. Того восторга, когда человек падает на колени и склоняет голову:
Москва, Москва!.. Люблю тебя как сын,
Как русский, – сильно, пламенно и нежно!
Люблю священный блеск твоих седин
И этот Кремль зубчатый, безмятежный.
Напрасно думал чуждый властелин
С тобой, столетним русским великаном,
Померяться главою и – обманом
Тебя низвергнуть. Тщетно поражал
Тебя пришлец: ты вздрогнул – он упал!
Вселенная замолкла… Величавый,
Один ты жив, наследник нашей славы.
Здесь каждое слово на вес золота. Здесь явлена сила и мощь Священного: «ты вздрогнул – он упал! Вселенная замолкла». Кто этот он, который упал? Это предводитель всеевропейского нашествия. Захваченность Священным, самозабвение перед лицом нуминозного – залог победы над любым врагом. Почему? Потому что тогда сами боги спускаются на землю и принимают участие в истории. Наша история сама становится частью Священной истории. «Каждый человек может сделать свою жизнь частью Свешенной истории», - говорит Евгений Авдеенко. Той истории, которую зачинает Вифлеемская звезда.
Кремль является священным пространством для тех, кто сам себя вписал в Священную историю. Для тех, кто внутренне принадлежит ей. «Святость Храма, - говорит Мирча Элиаде, - защищена от всякой земной порчи именно потому, что архитектурный план Храма есть творение богов, а следовательно, он расположен рядом с богами, на Небе». В Храме невидимый горний мир становится видимым. Глядя на Храм, мы видим духовное Небо. Храм – это территория, которую Небо вбирает в себя. Что касается современного города, это территория, которую вбирает в себя Тартар.
Для ума, укорененного в бытии, в Священном, Храм это в буквальном смысле небесная земля. Поэтому и Святая Русь была святой для наших отцов не номинально, а буквально. Будучи священной, земля и выглядела иначе. Земной город своим видом подражал Небесному Иерусалиму. Один из ксендзов в войске Стефана Батория, был восхищен видом средневекового Пскова. По его признанию он бывал во многих европейских столицах, но ничего равного Пскову по красоте ему не доводилось видеть.
Ницше говорил, что «пустыня растет», имея ввиду, что господствующим новоевропейским трендом является опустынивание мира. И Земли, и Неба. Исчезновение священного измерения. Макс Вебер назвал этот процесс «расколдовыванием мира». Мирча Элиаде в книге «Священное и мирское» так описывает пространство, в котором доминирует «опустынивание»: «Окрытие священного пространства позволяет обнаружить «точку отсчета», сориентироваться в хаотичной однородности, «сотворить Мир» и жить в нем реально. Напротив, мирское восприятие поддерживает однородность, а следовательно, относительность пространства. Всякая истинная ориентация исчезает, т.к. «точка отсчета» перестает быть единственной с онтологической точки зрения. Она появляется и исчезает в зависимости от повседневных нужд. Иначе говоря, больше нет «Мира», а есть лишь осколки разрушенной Вселенной, т.е. аморфная масса бесконечно большого числа «мест» более или менее нейтральных, где человек перемещается, движимый житейскими потребностями, обычными для существования в индустриальном обществе».
Когда наши чиновники с гордостью объявляют, что застройка российских городов осуществляется по европейским стандартам, это означает, что Россия культивирует у себя пространство, в котором нет ничего священного. «Всякая истинная ориентация исчезает», - как говорит Элиаде. Перемещаясь из Москвы в Вашингтон или Токио, человек, попадает в то же самое пространство, которое покинул. Те же отели, тот же сервиз, та же реклама, тот же «евроремонт»…
Профанный контекст доминирует даже тогда, когда современный человек попадает в некогда священное пространство. Среднестатистический «россиянин», приходя сегодня в Московский Кремль, может совершенно спокойно жевать попкорн, запевая его «пепси-колой». Он уже не испытывает, как прежде, священного трепета и восторга при встрече с нуминозным, о котором говорил Рудольф Отто. Того восторга, когда человек падает на колени и склоняет голову:
Москва, Москва!.. Люблю тебя как сын,
Как русский, – сильно, пламенно и нежно!
Люблю священный блеск твоих седин
И этот Кремль зубчатый, безмятежный.
Напрасно думал чуждый властелин
С тобой, столетним русским великаном,
Померяться главою и – обманом
Тебя низвергнуть. Тщетно поражал
Тебя пришлец: ты вздрогнул – он упал!
Вселенная замолкла… Величавый,
Один ты жив, наследник нашей славы.
Здесь каждое слово на вес золота. Здесь явлена сила и мощь Священного: «ты вздрогнул – он упал! Вселенная замолкла». Кто этот он, который упал? Это предводитель всеевропейского нашествия. Захваченность Священным, самозабвение перед лицом нуминозного – залог победы над любым врагом. Почему? Потому что тогда сами боги спускаются на землю и принимают участие в истории. Наша история сама становится частью Священной истории. «Каждый человек может сделать свою жизнь частью Свешенной истории», - говорит Евгений Авдеенко. Той истории, которую зачинает Вифлеемская звезда.
Кремль является священным пространством для тех, кто сам себя вписал в Священную историю. Для тех, кто внутренне принадлежит ей. «Святость Храма, - говорит Мирча Элиаде, - защищена от всякой земной порчи именно потому, что архитектурный план Храма есть творение богов, а следовательно, он расположен рядом с богами, на Небе». В Храме невидимый горний мир становится видимым. Глядя на Храм, мы видим духовное Небо. Храм – это территория, которую Небо вбирает в себя. Что касается современного города, это территория, которую вбирает в себя Тартар.
Для ума, укорененного в бытии, в Священном, Храм это в буквальном смысле небесная земля. Поэтому и Святая Русь была святой для наших отцов не номинально, а буквально. Будучи священной, земля и выглядела иначе. Земной город своим видом подражал Небесному Иерусалиму. Один из ксендзов в войске Стефана Батория, был восхищен видом средневекового Пскова. По его признанию он бывал во многих европейских столицах, но ничего равного Пскову по красоте ему не доводилось видеть.
👍7👎2
В маленьком Пскове и сейчас около 40 храмов, а сколько же их было во времена нашествия Батория, в конце 16 века.
👍5
Современный человек понятия не имеет о том, что такое дом и что такое город. Мы живем не в домах, не в городах, а согласно теоретику современного градостроения Ле Корбюзье, в «машинах для жилья». В многоэтажных «запорожцах» и «жигулях». Настоящий дом устроен по образу сакрального космоса, а современный город представляет собой нагромождение безжизненных, не наполненных даже мизерабельным смыслом, абстрактных форм. Всюду господствует «форма информанта», мертвая и тоталитарная. Вид современного города, утверждают японские психологи, разрушает психику, вгоняя ее в состояние перманентного невроза. В качестве лекарства используются развлечения (алкоголь, наркотики, «музон», экран и т.д.). А развлечения это материальный процесс, сутью которого является рассеивание. Развлекаясь, душа становится все более и более периферийна по отношению к своему духовному истоку, безнадежно падая в Ничто. Пространство современного города – это пространство безысходности.
Храм изымает профанную территорию из сферы доминации небытия. Это пока еще не рай, но место возвращения в рай. Храм освещает окружное пространство, так же как день, в который совершается таинство Литургии, освещает всю грядущую неделю. Священное своим присутствием освещает не только пространство, но и время. Структурирует их, разделяет, привносит в мир начало борьбы, «полемоса», спора. Священное воюет с профанным, не позволяя тьме восторжествовать над светом. Афиняне, ведомые небесной богиней Афродитой, сражаются с атлантами, ведомыми Тартаром. Священное время, отмеченное вторжением вечности, греки называли именем «кайрос» в противоположность «хроносу», т.е. времени, выпавшему из вечности, из Священного предания. «Кайрос» - время афинян, «хронос» - атлантов. Нынешнее время, по законам которого живет современный мир, время Ньютона, время, абсолютно индифферентное к тому содержанию, которым оно наполнено, это именно «хронос». Маятник тикает, и ему совершенно безразлично, что в этом времени совершается. Бесконечная равнодушная длительность. Время тоски и смертельной скуки. «Мы играем не из денег, а только б вечность проводить», - говорит у Пушкина смерть, занятая игрой в карты. Вечность «хроноса» - вечность смерти, вечность Тартара. Не важно для чего и чем я живу, лишь бы подольше. Тот, кто хочет продлить свой «хронос» уже мертв.
То ли дело «кайрос», он строится по закону: теперь или никогда. Если не сейчас, не сию минуту, то никакого времени уже не будет. «Пора!» - если следовать бибихинскому переводу греческого «кайрос». Инфернальная тоскливая вечность «хроноса» никуда не торопится, она уверена в аннигиляции мира. Небесная вечность, творящая «кайрос», не ждет.
А без нас ребята
Драка не случится.
Надо ж нам когда-то
С жизнью разлучиться.
«Пора» будет не завтра и не послезавтра, «пора» всегда. Сражаться надо прямо сейчас. Вопреки всем, кто верит в бесконечно длящийся «хронос», время отмерено. «Мир сей» и человеческая история конечны. «Внезапно Судия приидет». Священное зовет нас всегда. «Много званых». Но в наши глухие времена его зов расслышать все труднее труднее. Тем более откликнуться на него. «Мало избраных». Афиняне, перестав отзываться на зов Священного, превращаются в атлантов, в граждан глобального мегаполиса, для которого нет ни Европы, ни России, ни Украины. Но «кайрос» неумолим, его природа огненна. Он сжигает безысходную тоску «хроноса», а пепел выбрасывает в помойное ведро.
Для России наступило время, когда больше времени нет. Есть одна только вечность. Русское время и пространство обрели новое измерение. Русский человек сегодня, как никогда свободен от привычных земных забот. От смартфона, от футбола, от Малахова, от похода в баню… Если русский не откликнется на зов Священного, не будет ни бани, ни его самого. Сегодня, по словам Евгения Авдеенко, время высшей свободы, доступной человеку: «Не свобода пойти мне налево или направо, а наша свобода окончательного решения с Богом мы или нет».
Храм изымает профанную территорию из сферы доминации небытия. Это пока еще не рай, но место возвращения в рай. Храм освещает окружное пространство, так же как день, в который совершается таинство Литургии, освещает всю грядущую неделю. Священное своим присутствием освещает не только пространство, но и время. Структурирует их, разделяет, привносит в мир начало борьбы, «полемоса», спора. Священное воюет с профанным, не позволяя тьме восторжествовать над светом. Афиняне, ведомые небесной богиней Афродитой, сражаются с атлантами, ведомыми Тартаром. Священное время, отмеченное вторжением вечности, греки называли именем «кайрос» в противоположность «хроносу», т.е. времени, выпавшему из вечности, из Священного предания. «Кайрос» - время афинян, «хронос» - атлантов. Нынешнее время, по законам которого живет современный мир, время Ньютона, время, абсолютно индифферентное к тому содержанию, которым оно наполнено, это именно «хронос». Маятник тикает, и ему совершенно безразлично, что в этом времени совершается. Бесконечная равнодушная длительность. Время тоски и смертельной скуки. «Мы играем не из денег, а только б вечность проводить», - говорит у Пушкина смерть, занятая игрой в карты. Вечность «хроноса» - вечность смерти, вечность Тартара. Не важно для чего и чем я живу, лишь бы подольше. Тот, кто хочет продлить свой «хронос» уже мертв.
То ли дело «кайрос», он строится по закону: теперь или никогда. Если не сейчас, не сию минуту, то никакого времени уже не будет. «Пора!» - если следовать бибихинскому переводу греческого «кайрос». Инфернальная тоскливая вечность «хроноса» никуда не торопится, она уверена в аннигиляции мира. Небесная вечность, творящая «кайрос», не ждет.
А без нас ребята
Драка не случится.
Надо ж нам когда-то
С жизнью разлучиться.
«Пора» будет не завтра и не послезавтра, «пора» всегда. Сражаться надо прямо сейчас. Вопреки всем, кто верит в бесконечно длящийся «хронос», время отмерено. «Мир сей» и человеческая история конечны. «Внезапно Судия приидет». Священное зовет нас всегда. «Много званых». Но в наши глухие времена его зов расслышать все труднее труднее. Тем более откликнуться на него. «Мало избраных». Афиняне, перестав отзываться на зов Священного, превращаются в атлантов, в граждан глобального мегаполиса, для которого нет ни Европы, ни России, ни Украины. Но «кайрос» неумолим, его природа огненна. Он сжигает безысходную тоску «хроноса», а пепел выбрасывает в помойное ведро.
Для России наступило время, когда больше времени нет. Есть одна только вечность. Русское время и пространство обрели новое измерение. Русский человек сегодня, как никогда свободен от привычных земных забот. От смартфона, от футбола, от Малахова, от похода в баню… Если русский не откликнется на зов Священного, не будет ни бани, ни его самого. Сегодня, по словам Евгения Авдеенко, время высшей свободы, доступной человеку: «Не свобода пойти мне налево или направо, а наша свобода окончательного решения с Богом мы или нет».
👍8👎4
Те, кто слышат зов Священного, поют сегодня две песни. Первая: «Гудбай, Америка!» Вторая: «А тем, кто ложится спать - спокойного сна. Спокойная ночь!»
👍9👎3
Forwarded from Deleted Account
https://yandex.ru/video/preview/9206390058312854640
Кинчев. Спокойная ночь (1992г) - поиск Яндекса по видео
Кинчев. Спокойная ночь (1992г) - поиск Яндекса по видео
Яндекс — поиск по видео
Кинчев. Спокойная ночь (1992г)
Сериалы, клипы, фильмы – любые ролики найдутся в Яндексе
👍5
АНДРЕЙ ШИШКОВ написал : МЫСЛИ ПО ПОВОДУ ОБЪЯВЛЕННОЙ МОБИЛИЗАЦИИ
По сути, религия и философия, о чем бы они не говорили, говорят об одном. О жизни, взятой в ее предельной полноте, а, следовательно, о смерти. Или можно сказать иначе. Религия и философия всегда говорят о главном - о вере, об истине, о свободе, о любви, о вечности, о времени, о небе, о земле, о бессмертии, а, следовательно, о смерти. Человек может и должен многого не знать, но то, о чем говорят религия и философия, человек знать обязан. Человек должен быть посвящен в собственно человеческое. А к собственно человеческому, к сугубо человеческому относится в первую очередь смерть. Во всей вселенной смертен только человек. Одному только человеку открыто, что он конечен и что он прейдет. Ни солнце, ни звезды, ни небо, ни земля, ни все твари, населяющие землю, не знают о смерти, а человек знает. И этим он выделен из всего сущего. Этим он отмечен особо. Когда человек рождается, вместе с жизнью ему дается смерть. «Когда рождается младенец, - говорит Розанов, - то с ним рождается и жизнь, и смерть. И около колыбельки тенью стоит и гроб, в том самом отдалении, как это будет». И мы, люди, об этом знаем, нам единственным это открыто. И если это так, значит от этого факта нельзя отмахнуться, как от чего-то неважного и второстепенно. Смерть первостепенна, смерть это единственный научный факт, как справедливо замечает Александр Дугин. Смерть это сверх-факт, перед значимостью которого все остальное можно поставить под сомнение.
Казалось бы, Розанов и мы вместе с ним, говорим о простых и очевидных вещах. Жизнь и смерть – это два в одном, а не два на разных полках, когда жизнь сама по себе, а смерть сама по себе. Жизнь и смерть каким-то таинственным образом между собой переплетены. Нет такого, чтобы человек жил себе и жил, а потом вдруг умер. Такого нет. Человек сразу начинает умирать со дня его рождения. Человек смертен. Точка!
Но тут мы сталкиваемся с парадоксальным явлением в лице нашей с вами современности. В современной цивилизации смерть табуирована. Цивилизованные люди вроде как и знают о смерти, но при этом не хотят о ней знать. Смерть изгнана из публичного пространства. Современный город вытеснил кладбища на периферию, чтобы смерть лишний раз не напоминала о себе и не портила нам жизнерадостное настроение. Исчезают траурные процессии, сопровождаемый духовыми оркестрами. Если в СМИ появляется информация о чьей-то смерти, она мгновенно затирается другими новостями и жизнерадостной рекламой. На тему табуированности смерти в современном мире много написано и сказано, не будем задерживаться на этом моменте. Наша задача – обозначить его. Главное для нас увидеть, что смерть не вписана в конституцию современного цивилизованного общества. В его идею. В его замысел.
Если мы обратимся к традиции, то там смерть вполне конституционна. Так, например, русский человек традиционно в буквальном смысле планировал смерть. Он заранее изготавливал гроб, подбирал соответствующую одежду, копил похоронные деньги. У Пушкина план на остаток дней был таким: «деревня, религия, смерть». Сегодня трудно найти человека, который бы строил подобные планы.
По сути, религия и философия, о чем бы они не говорили, говорят об одном. О жизни, взятой в ее предельной полноте, а, следовательно, о смерти. Или можно сказать иначе. Религия и философия всегда говорят о главном - о вере, об истине, о свободе, о любви, о вечности, о времени, о небе, о земле, о бессмертии, а, следовательно, о смерти. Человек может и должен многого не знать, но то, о чем говорят религия и философия, человек знать обязан. Человек должен быть посвящен в собственно человеческое. А к собственно человеческому, к сугубо человеческому относится в первую очередь смерть. Во всей вселенной смертен только человек. Одному только человеку открыто, что он конечен и что он прейдет. Ни солнце, ни звезды, ни небо, ни земля, ни все твари, населяющие землю, не знают о смерти, а человек знает. И этим он выделен из всего сущего. Этим он отмечен особо. Когда человек рождается, вместе с жизнью ему дается смерть. «Когда рождается младенец, - говорит Розанов, - то с ним рождается и жизнь, и смерть. И около колыбельки тенью стоит и гроб, в том самом отдалении, как это будет». И мы, люди, об этом знаем, нам единственным это открыто. И если это так, значит от этого факта нельзя отмахнуться, как от чего-то неважного и второстепенно. Смерть первостепенна, смерть это единственный научный факт, как справедливо замечает Александр Дугин. Смерть это сверх-факт, перед значимостью которого все остальное можно поставить под сомнение.
Казалось бы, Розанов и мы вместе с ним, говорим о простых и очевидных вещах. Жизнь и смерть – это два в одном, а не два на разных полках, когда жизнь сама по себе, а смерть сама по себе. Жизнь и смерть каким-то таинственным образом между собой переплетены. Нет такого, чтобы человек жил себе и жил, а потом вдруг умер. Такого нет. Человек сразу начинает умирать со дня его рождения. Человек смертен. Точка!
Но тут мы сталкиваемся с парадоксальным явлением в лице нашей с вами современности. В современной цивилизации смерть табуирована. Цивилизованные люди вроде как и знают о смерти, но при этом не хотят о ней знать. Смерть изгнана из публичного пространства. Современный город вытеснил кладбища на периферию, чтобы смерть лишний раз не напоминала о себе и не портила нам жизнерадостное настроение. Исчезают траурные процессии, сопровождаемый духовыми оркестрами. Если в СМИ появляется информация о чьей-то смерти, она мгновенно затирается другими новостями и жизнерадостной рекламой. На тему табуированности смерти в современном мире много написано и сказано, не будем задерживаться на этом моменте. Наша задача – обозначить его. Главное для нас увидеть, что смерть не вписана в конституцию современного цивилизованного общества. В его идею. В его замысел.
Если мы обратимся к традиции, то там смерть вполне конституционна. Так, например, русский человек традиционно в буквальном смысле планировал смерть. Он заранее изготавливал гроб, подбирал соответствующую одежду, копил похоронные деньги. У Пушкина план на остаток дней был таким: «деревня, религия, смерть». Сегодня трудно найти человека, который бы строил подобные планы.
👍7
Из-за того, что человек не планирует смерть, говорит Хайдеггер, человеческое присутствие перестает быть целым, из целого оно становится обрезанным, кастрированным. Прямым результатом подобного рода «обрезанности» является, как говорит Хайдеггер, несвобода человека для смерти. Аутентичное отношение к смерти предполагает, что человек ожидает ее, готовится к ней, высвобождает в своей жизни место для смерти. Но для современного человека в его жизни нет места смерти. Смерть для него где-то там далеко. Она может прийти, а может нет. О том, что смерть может прийти в любое мгновение, человек не думает, как тот же Берлиоз у Булгакова. Человек не думает о смерти не потому что глуп, а потому что он вписан в ментальное поле, налагающее запрет на мысли о смерти. Конституция современного общества исключает мысль о смерти. Мало того, если современного человека обратить лицом к смерти, то та цивилизация, внутри которой мы существуем, эта цивилизация, вынуждена будет исчезнуть. Почему? На этот вопрос очень подробно и въедливо отвечает Гегель в «Феноменологии».
Для того, чтобы человек так бездарно и бессмысленно избегал смерти, надо чтобы он был уверен, что его жизнь, как и жизнь других людей, исчерпывается их единичным существованием. Этому нас учат современная школа и современная наука. В советские годы со школьной скамьи в головы вбивали тезис Энгельса о том, что «Жизнь – это способ существования белковых тел». Но жизнь это не естественнонаучное понятие. Позитивная новоевропейская наука не знает и не может знать, что такое жизнь. Несмотря на то, что современная биология со времен Гегеля сделала ряд «выдающихся открытий» и готова штамповать человеческие особи на принтерах, это ни о чем не говорит. Она понятия не имеет о том, что она готовится штамповать. Платон 2,5 тысячи лет назад знал, что такое жизнь, а современная наука не знает. Для того, чтобы понять, что такое жизнь, мало кромсать скальпелями лягушек и собак, или копаться в хромосомах. Начало и исток жизни – род, а не его единичные представители. А род это то, что невидимо, то что существует не в мире телесных воплощений, а в мире идей.
Есенин, обращаясь к собаке Качалова, говорит: «Ведь ты не знаешь, что такое жизнь, не знаешь ты, что жить на свете стоит». Собака, вот эта единичная собака по имени Джим, не знает, что она в своей единичности несет род и только потому жива. Она жива не потому что она единица, а потому что ее питает и оживляет род, идея собаки, как сказал бы Платон. В отличие от Джима Сергей Есенин знает, что такое жизнь. Он о жизни и поет, о том, что больше него, как единицы. О Боге, о России, о народе. Но именно поэтому Есенин знает, что такое смерть. Единичность, как иное рода, как его периферия, есть начало смерти, начало исчезновения. Гегель говорит, что, если бы животная особь увидела, что она в своей единичности есть род, она перестала бы быть природой и стала мыслью, духом. Духовная, то есть воистину живая единичность, является таковой, поскольку она целиком отдает себя своей родовой сущности. Ничего себе не оставляет. Жертвует собой. Побеждая в себе начало единичности, она побеждает смерть. Воистину живая единичность та, которая «свободна для смерти» по словам Хайдеггера. Те, кто идут сегодня на войну, навстречу смерти, зачастую не дожидаясь повесток, идут в жизнь. «Их не догнать, уже не догнать». А тем, кто бежит от повесток в Казахстан и Грузию, пытаясь любой ценой спасти свою никчемную единичность, тем: «Спокойная ночь, спокойного сна!» Они бегут в смерть. Они предают жизнь.
Для того, чтобы человек так бездарно и бессмысленно избегал смерти, надо чтобы он был уверен, что его жизнь, как и жизнь других людей, исчерпывается их единичным существованием. Этому нас учат современная школа и современная наука. В советские годы со школьной скамьи в головы вбивали тезис Энгельса о том, что «Жизнь – это способ существования белковых тел». Но жизнь это не естественнонаучное понятие. Позитивная новоевропейская наука не знает и не может знать, что такое жизнь. Несмотря на то, что современная биология со времен Гегеля сделала ряд «выдающихся открытий» и готова штамповать человеческие особи на принтерах, это ни о чем не говорит. Она понятия не имеет о том, что она готовится штамповать. Платон 2,5 тысячи лет назад знал, что такое жизнь, а современная наука не знает. Для того, чтобы понять, что такое жизнь, мало кромсать скальпелями лягушек и собак, или копаться в хромосомах. Начало и исток жизни – род, а не его единичные представители. А род это то, что невидимо, то что существует не в мире телесных воплощений, а в мире идей.
Есенин, обращаясь к собаке Качалова, говорит: «Ведь ты не знаешь, что такое жизнь, не знаешь ты, что жить на свете стоит». Собака, вот эта единичная собака по имени Джим, не знает, что она в своей единичности несет род и только потому жива. Она жива не потому что она единица, а потому что ее питает и оживляет род, идея собаки, как сказал бы Платон. В отличие от Джима Сергей Есенин знает, что такое жизнь. Он о жизни и поет, о том, что больше него, как единицы. О Боге, о России, о народе. Но именно поэтому Есенин знает, что такое смерть. Единичность, как иное рода, как его периферия, есть начало смерти, начало исчезновения. Гегель говорит, что, если бы животная особь увидела, что она в своей единичности есть род, она перестала бы быть природой и стала мыслью, духом. Духовная, то есть воистину живая единичность, является таковой, поскольку она целиком отдает себя своей родовой сущности. Ничего себе не оставляет. Жертвует собой. Побеждая в себе начало единичности, она побеждает смерть. Воистину живая единичность та, которая «свободна для смерти» по словам Хайдеггера. Те, кто идут сегодня на войну, навстречу смерти, зачастую не дожидаясь повесток, идут в жизнь. «Их не догнать, уже не догнать». А тем, кто бежит от повесток в Казахстан и Грузию, пытаясь любой ценой спасти свою никчемную единичность, тем: «Спокойная ночь, спокойного сна!» Они бегут в смерть. Они предают жизнь.
👍10
Животное царство, говорит Гегель, это состояние равновесия между родом и индивидом, в котором имеет место дурная бесконечность рождений и смертей. Животная единичность не может вместить в себя род, но не способна и противопоставить себя роду. А человек на это способен. Одна из глав «Феноменологии» так и называется «Духовное животное царство». Только духовное существо может встать в оппозицию к истоку своего бытия, настаивая на автономии собственной единичности. Священная история иудеев, христиан и мусульман говорит нам, что первым таким существом был верховный ангел Денница, он же Люцифер, Сатана, Дьявол, низвергнутый Богом с небес за его гордыню. Отсюда такой казалось бы странный заголовок у Гегеля «Духовное животное царство». Люцифер это Зверь, но природа его духовна. Соответственно и царство его духовно, но одновременно зверино. Князь мира сего. Согласно Библии это царство допотопно, оно существовало, но было уничтожено Потопом, который был делом рук Божиих. В античной мифологии подобного рода царство называлось царством атлантов, которых тоже смыл потоп. В Новое время это царство вернулось, но теперь уже потопа не будет, а будет Апокалипсис. И Суд. Не случайно тот же Бердяев называет современную либеральную цивилизацию, основанную на принципе самодовлеющих единичностей, реакционным явлением. Вопреки убеждению самого либерализма, заявляющего о том, что он исповедует прогресс. На деле, конечно же либерализм реакционен, допотопен, он воскрешает древнюю и архаическую тьму.
Но Гегель оптимист, он считает, что общество, основанное на доминации индивидов, которые мнят себя свободными, будет преодолено. Возможно так оно и есть, мы и никто этого не знает. Возможно, либерализм, приобретший глобальные размеры, это еще не Конец Света. Наше дело верить и бороться, а там как Бог даст. И вот Гегель полагает, что общество «абсолютной свободы» будет преодолено откровением об ужасе. Поскольку индивид, оторванный и противопоставивший себя началу рода, началу всеобщности, своему божественному истоку, самой жизни, пройдя через череду катастроф, через разрушение и хаотизацию социального строя, через гражданские и мировые войны, через тоталитаризм без краев, через уничтожение природы, этот индивид на собственном опыте убедится в том, что так называемая единичная жизнь ничего в себе не несет, кроме смерти. «Никакого положительного произведения или действия всеобщая свобода создать не может; ей остается только негативное действование; она есть лишь фурия исчезновения». Сильно сказано. Фурия исчезновения! Фурии в античной мифологии – богини возмездия. Женские божества с кровавыми глазами. И вот Гегель полагал, что человек, преданный своей смертоносной единичности, увидит ту бездну кровавого ужаса, которую он в себе несет и отшатнется от самого себя. И начнет выгребать назад, начнет возвращаться к истокам жизни и света. Не случайно следующая по порядку глава у Гегеля носит название «Моральное мировоззрение», а следом «Религия».
Но всего того, на что надеялся Гегель, не случилось. Ни морального сознания, ни религии. А случилось то, что констатировал Ницше, спустя несколько десятилетий после Гегеля. «Бог умер». А это означает, что возвращаться из ада некуда, ворота рая закрыты. И уже через 120 лет после «Феноменологии» Хайдеггер, продолжая продумывать пути возможного выходя из тупика, скажет в «Бытии и времени», что возвращения к бытию из царства забвения о бытии не произошло по той причине, что современное человечество научилось выбрасывать мысль о смерти за борт своего сознания. Но оно все равно вынуждено будет вернуться к этой мысли. Тогда, когда торжество смерти станет тотальным: «Прежде чем сможет наступить событие Бытия в его изначальной истине, должно сперва надломиться бытие как воля, мир должен быть принужден к крушению, земля — к опустошению и человек — к пустому труду. Только после этого заката сбудется через долгое время внезапная тишина Начала».
Но Гегель оптимист, он считает, что общество, основанное на доминации индивидов, которые мнят себя свободными, будет преодолено. Возможно так оно и есть, мы и никто этого не знает. Возможно, либерализм, приобретший глобальные размеры, это еще не Конец Света. Наше дело верить и бороться, а там как Бог даст. И вот Гегель полагает, что общество «абсолютной свободы» будет преодолено откровением об ужасе. Поскольку индивид, оторванный и противопоставивший себя началу рода, началу всеобщности, своему божественному истоку, самой жизни, пройдя через череду катастроф, через разрушение и хаотизацию социального строя, через гражданские и мировые войны, через тоталитаризм без краев, через уничтожение природы, этот индивид на собственном опыте убедится в том, что так называемая единичная жизнь ничего в себе не несет, кроме смерти. «Никакого положительного произведения или действия всеобщая свобода создать не может; ей остается только негативное действование; она есть лишь фурия исчезновения». Сильно сказано. Фурия исчезновения! Фурии в античной мифологии – богини возмездия. Женские божества с кровавыми глазами. И вот Гегель полагал, что человек, преданный своей смертоносной единичности, увидит ту бездну кровавого ужаса, которую он в себе несет и отшатнется от самого себя. И начнет выгребать назад, начнет возвращаться к истокам жизни и света. Не случайно следующая по порядку глава у Гегеля носит название «Моральное мировоззрение», а следом «Религия».
Но всего того, на что надеялся Гегель, не случилось. Ни морального сознания, ни религии. А случилось то, что констатировал Ницше, спустя несколько десятилетий после Гегеля. «Бог умер». А это означает, что возвращаться из ада некуда, ворота рая закрыты. И уже через 120 лет после «Феноменологии» Хайдеггер, продолжая продумывать пути возможного выходя из тупика, скажет в «Бытии и времени», что возвращения к бытию из царства забвения о бытии не произошло по той причине, что современное человечество научилось выбрасывать мысль о смерти за борт своего сознания. Но оно все равно вынуждено будет вернуться к этой мысли. Тогда, когда торжество смерти станет тотальным: «Прежде чем сможет наступить событие Бытия в его изначальной истине, должно сперва надломиться бытие как воля, мир должен быть принужден к крушению, земля — к опустошению и человек — к пустому труду. Только после этого заката сбудется через долгое время внезапная тишина Начала».
👍7🤮2
Истина бытия за порогом смерти. Поэтому определяющим экзистенциалом нашего присутствия должно быть «бытие к смерти». Обратите внимание на то, о чем говорит Хайдеггер. Он говорит, что не наша никчемная единичность зовет нас к смерти, за порогом которой истинная жизнь. Но само бытие зовет нас к смерти. Если бы Хайдеггер был русским, он бы сказал: «Родина мать зовет!»
В нас есть суровая свобода:
На слезы обрекая мать,
Бессмертье своего народа
Своею смертью покупать.
В нас есть суровая свобода:
На слезы обрекая мать,
Бессмертье своего народа
Своею смертью покупать.
👍8🤮3🔥1
От праздников духоподъемных
до мыслей самых вероломных,
как оказалось, - только шаг.
Кто дрогнул - падает во мрак,
и вот уже в недобрый путь
отправился куда-нибудь.
Куда-нибудь, где небо ясно,
и кажется, что безопасно.
Под солнцем юга я и сам
бродил в местах благословенных,
но серый цвет моим глазам
привычнее. Первостепенно
значенье холода для нас.
Даль сумрачна, река угрюма.
Но то, что Бог о нас задумал,
да сбудется в урочный час.
до мыслей самых вероломных,
как оказалось, - только шаг.
Кто дрогнул - падает во мрак,
и вот уже в недобрый путь
отправился куда-нибудь.
Куда-нибудь, где небо ясно,
и кажется, что безопасно.
Под солнцем юга я и сам
бродил в местах благословенных,
но серый цвет моим глазам
привычнее. Первостепенно
значенье холода для нас.
Даль сумрачна, река угрюма.
Но то, что Бог о нас задумал,
да сбудется в урочный час.
👍9
95] Дильтей - графу Йорку.
29 февраля 1892
Мой дорогой друг!
К Вашему завтрашнему Дню рождения я шлю уже сегодня, в ранние часы перед лекциями, мои искренние, сердечные пожелания. Пусть у Вас в кругу Вашей семьи и на Вашей работе будут только радостные новости. Кто знает, не в этом ли году Ваш Генрих приведет в дом невесту? И наверняка ведь произойдет, что Ваша работа будет сделана до самого конца! А что означает итог здесь, в философии, насколько трудно его достичь, насколько многих усилий это требует сегодня, с нашей точки зрения; сколько усилий можно самоотверженно положить на сегодняшние труды, жертвуя всем - все это может постичь лишь тот, кто прилагает искренние желания и стремления.
Насколько продвинутся в этом году наши общественные дела, от которых зависит настрой наших сердец, не под силу угадать даже пророку - и даже наполовину.
После многих разговоров, которые я провел с различнейшими персонами в Министерстве культуры, науки и религии, а также в Палате депутатов, выяснилось, что идея правительства о том, чтобы закон о школах подвергся бы дефинитивному пониманию у католических епископов (Копп) и, следовательно, обсужден в Центре, поддержан - и для его реализации на деле могут быть сосредоточены все силы. Нечто подобное ведь слышится и в тональности кайзеровской речи. Однако даже большинство чиновников Министерства культуры, науки и религии не придерживается этой точки зрения. Они полагают, что закон о школе есть ошибочное предложеине, но все они считают, что лучше пусть остается Седлик, которого человеческая открытость и деловой тон, по всеобщему мнению, выгодно отличают от Госслера. Так что ныне совещания длятся и длятся, и, вероятно, придет в итоге какое-то решение, которое позволит вещам развиваться далее без кризисов. Мое впечатление от персон в Министерстве культуры - удручающее. Два дня назад говорил с Шмольтмюллером - и как только такой чуткий флюгер может играть такую роль при принятии решений, остается только дивиться.
В такие времена вдвойне ощущается, что только из философского самоопределения может прийти углубление наивысших классов. Вам оно может послужить для прямого обоснования религиозной жизни. Для меня же все направлено на то, чтобы повысить самостоятельную силу в области духовных наук, благодаря чему обращается больше внимания на самостоятельное значение нравственно- религиозных мотивов. В каникулы я хотел бы разработать основы теоретико-познавательной логики, а после некоторые главные главы второго тома - и, после долгих размышлений - предложить их в конце апреля вниманию Академии.
Я все еще работаю над продолжением исторической партии. На протяжении долгого времени мне довелось формулировать литературно-исторические подходы, и я все же мог бы начать к весне передавать их в печать. Вы должны мне помочь статьей о современной поэзии, которая итожит все, начинаясь с Диккенса и английского романа; в противном случае книга лишится актуальности. Так вот тост «Всё должно быть за нас!», выражая наше жизнелюбивое желание, заставил меня обсуждать с Вами наши проблемы и занятия. Идеи стимулируются такими разговорами, приводятся в движение.
Судьба повелит нам на этот раз сделать все так, как мы задумали - и мы проведем у Вас новые прекрасные часы, вспоминая затем с удовольствием Кляйн-Оэлс - если наша троица - моя супруга, Мар и я - не покажется Вам обременительной.
29 февраля 1892
Мой дорогой друг!
К Вашему завтрашнему Дню рождения я шлю уже сегодня, в ранние часы перед лекциями, мои искренние, сердечные пожелания. Пусть у Вас в кругу Вашей семьи и на Вашей работе будут только радостные новости. Кто знает, не в этом ли году Ваш Генрих приведет в дом невесту? И наверняка ведь произойдет, что Ваша работа будет сделана до самого конца! А что означает итог здесь, в философии, насколько трудно его достичь, насколько многих усилий это требует сегодня, с нашей точки зрения; сколько усилий можно самоотверженно положить на сегодняшние труды, жертвуя всем - все это может постичь лишь тот, кто прилагает искренние желания и стремления.
Насколько продвинутся в этом году наши общественные дела, от которых зависит настрой наших сердец, не под силу угадать даже пророку - и даже наполовину.
После многих разговоров, которые я провел с различнейшими персонами в Министерстве культуры, науки и религии, а также в Палате депутатов, выяснилось, что идея правительства о том, чтобы закон о школах подвергся бы дефинитивному пониманию у католических епископов (Копп) и, следовательно, обсужден в Центре, поддержан - и для его реализации на деле могут быть сосредоточены все силы. Нечто подобное ведь слышится и в тональности кайзеровской речи. Однако даже большинство чиновников Министерства культуры, науки и религии не придерживается этой точки зрения. Они полагают, что закон о школе есть ошибочное предложеине, но все они считают, что лучше пусть остается Седлик, которого человеческая открытость и деловой тон, по всеобщему мнению, выгодно отличают от Госслера. Так что ныне совещания длятся и длятся, и, вероятно, придет в итоге какое-то решение, которое позволит вещам развиваться далее без кризисов. Мое впечатление от персон в Министерстве культуры - удручающее. Два дня назад говорил с Шмольтмюллером - и как только такой чуткий флюгер может играть такую роль при принятии решений, остается только дивиться.
В такие времена вдвойне ощущается, что только из философского самоопределения может прийти углубление наивысших классов. Вам оно может послужить для прямого обоснования религиозной жизни. Для меня же все направлено на то, чтобы повысить самостоятельную силу в области духовных наук, благодаря чему обращается больше внимания на самостоятельное значение нравственно- религиозных мотивов. В каникулы я хотел бы разработать основы теоретико-познавательной логики, а после некоторые главные главы второго тома - и, после долгих размышлений - предложить их в конце апреля вниманию Академии.
Я все еще работаю над продолжением исторической партии. На протяжении долгого времени мне довелось формулировать литературно-исторические подходы, и я все же мог бы начать к весне передавать их в печать. Вы должны мне помочь статьей о современной поэзии, которая итожит все, начинаясь с Диккенса и английского романа; в противном случае книга лишится актуальности. Так вот тост «Всё должно быть за нас!», выражая наше жизнелюбивое желание, заставил меня обсуждать с Вами наши проблемы и занятия. Идеи стимулируются такими разговорами, приводятся в движение.
Судьба повелит нам на этот раз сделать все так, как мы задумали - и мы проведем у Вас новые прекрасные часы, вспоминая затем с удовольствием Кляйн-Оэлс - если наша троица - моя супруга, Мар и я - не покажется Вам обременительной.
👍2
АНДРЕЙ ШИШКОВА написал : БАЛКОН ПОКА ЕЩЕ НЕ УПАЛ
В Священном Писании нам сказано не об одной, а о двух смертях. Первая смерть эта та, которая для нас является привычным делом. Как правило, ее люди и считают единственной. Но есть и вторая смерть, которую Святые Отцы истолковывают, как смерть духовную. Это смерть как таковая. В Откровении от Иоанна сказано: «Боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою. Это смерть вторая».
Понятие второй смерти связано с религиозным и философским понятием жизни. Можно понять и увидеть, как живое становится мертвым. Но невозможно показать и объяснить, как из мертвого рождается живое. Задача, которую ставит перед собой современная наука, неразрешима. Наука в своих основаниях философична, но не знает об этом. Хайдеггер говорит, что условием существования современной науки является то, что она не знает своих оснований. Математика не знает, что такое число. Физика, что такое тело. Биология, что такое жизнь и т.д. Если бы наука обратилась к своим основаниям, она бы перестала быть наукой в том виде, в которой мы ее знаем. Откуда же она черпает свои основополагающие понятия? Из тех предпосылок, которые сформулированы отцами новоевропейской философии – Галилеем, Декартом, Ньютоном, Юмом… А основополагающим принципом новейшей философии является понимание мира, как мертвого механизма. Понимание мира как мертвого – это новоевропейская парадигма, это предрассудок, который принимается априори до всяких рассуждений и научных изысканий. Это само собой и не нуждается в доказательствах. Большинство людей, в том числе ученых никогда не читали Декарта, но это совершенно не важно. Современная наука не имеет отношения к познанию истины, она имеет отношение к технике. Наука, как говорит Хайдеггер, это большое производственное предприятие. Невозможно технически осваивать мир, если он живой. Задача философа – помочь в родах, открыть шлюзы, а когда они открыты философ уже не нужен, о нем никто не вспоминает. Но главное сделал философ, он сказал первым, что мир есть не что иное, как мертвая протяженность. Или мир есть не что иное, как атомы и пустота. После этого эмпирическая наука может тысячу раз убедиться, что в опыте нет ни атомов, ни пустоты, но это вообще ничего не решает. Ученый, как и обыкновенный обыватель, все равно будут мыслить так, как будто атомы и пустота есть. Как будто мир мертв. Потому что человек, не важно ученый он или нет, априори является философом. Тысячи ученых ежегодно могут наблюдать нисхождение Благодатного огня в Иерусалиме, но это их ни в чем не убеждает. Человек это не эмпирик, это философ. Все современные люди философы и все картезианцы, даже если не подозреваем об этом. Или ньютонианцы, Ньютон учил об атомах. Поэтому бывает так трудно понять, о чем говорит платонизм и отцы Церкви. Наука – это всего лишь навык. Ученые это всего лишь особым образом натренированные люди. Весь вопрос в том, для чего они натренированы. Со школьной скамьи все мы натренированы объяснять мир снизу вверх, от мертвого к живому, от материи к сознанию, от природы к духу. Проблема в том, что все мы родом из того мира, где жили люди, которые сплошь были платониками и христианами. Или мусульманами. Или буддистами. У многих из нас еще бабушки и дедушки были платониками, людьми, которые понимали мир не снизу вверх, а сверху вниз. И в нас это живо, но всего лишь на уровне подсознания, на уровне знаменателя. В знаменателе мы платоники, а в числителе ньютонианцы. И наша задача в том, чтобы убрать числитель и выпустить на волю знаменатель. Но для этого необходимо проделать ту же работу, связанную с навыками и тренировкой. Когда человек молится и участвует в таинствах, он тренирует возрождает не только ум, но саму жизнь, свой обессиленный дух. А дух это не нечто потустороннее, как это представляется тому же ньютонианцу. Дух это высшая форма жизни. Культивируя дух, мы культивируем жизнь в ее предельной полноте. И даже запредельной.
В Священном Писании нам сказано не об одной, а о двух смертях. Первая смерть эта та, которая для нас является привычным делом. Как правило, ее люди и считают единственной. Но есть и вторая смерть, которую Святые Отцы истолковывают, как смерть духовную. Это смерть как таковая. В Откровении от Иоанна сказано: «Боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою. Это смерть вторая».
Понятие второй смерти связано с религиозным и философским понятием жизни. Можно понять и увидеть, как живое становится мертвым. Но невозможно показать и объяснить, как из мертвого рождается живое. Задача, которую ставит перед собой современная наука, неразрешима. Наука в своих основаниях философична, но не знает об этом. Хайдеггер говорит, что условием существования современной науки является то, что она не знает своих оснований. Математика не знает, что такое число. Физика, что такое тело. Биология, что такое жизнь и т.д. Если бы наука обратилась к своим основаниям, она бы перестала быть наукой в том виде, в которой мы ее знаем. Откуда же она черпает свои основополагающие понятия? Из тех предпосылок, которые сформулированы отцами новоевропейской философии – Галилеем, Декартом, Ньютоном, Юмом… А основополагающим принципом новейшей философии является понимание мира, как мертвого механизма. Понимание мира как мертвого – это новоевропейская парадигма, это предрассудок, который принимается априори до всяких рассуждений и научных изысканий. Это само собой и не нуждается в доказательствах. Большинство людей, в том числе ученых никогда не читали Декарта, но это совершенно не важно. Современная наука не имеет отношения к познанию истины, она имеет отношение к технике. Наука, как говорит Хайдеггер, это большое производственное предприятие. Невозможно технически осваивать мир, если он живой. Задача философа – помочь в родах, открыть шлюзы, а когда они открыты философ уже не нужен, о нем никто не вспоминает. Но главное сделал философ, он сказал первым, что мир есть не что иное, как мертвая протяженность. Или мир есть не что иное, как атомы и пустота. После этого эмпирическая наука может тысячу раз убедиться, что в опыте нет ни атомов, ни пустоты, но это вообще ничего не решает. Ученый, как и обыкновенный обыватель, все равно будут мыслить так, как будто атомы и пустота есть. Как будто мир мертв. Потому что человек, не важно ученый он или нет, априори является философом. Тысячи ученых ежегодно могут наблюдать нисхождение Благодатного огня в Иерусалиме, но это их ни в чем не убеждает. Человек это не эмпирик, это философ. Все современные люди философы и все картезианцы, даже если не подозреваем об этом. Или ньютонианцы, Ньютон учил об атомах. Поэтому бывает так трудно понять, о чем говорит платонизм и отцы Церкви. Наука – это всего лишь навык. Ученые это всего лишь особым образом натренированные люди. Весь вопрос в том, для чего они натренированы. Со школьной скамьи все мы натренированы объяснять мир снизу вверх, от мертвого к живому, от материи к сознанию, от природы к духу. Проблема в том, что все мы родом из того мира, где жили люди, которые сплошь были платониками и христианами. Или мусульманами. Или буддистами. У многих из нас еще бабушки и дедушки были платониками, людьми, которые понимали мир не снизу вверх, а сверху вниз. И в нас это живо, но всего лишь на уровне подсознания, на уровне знаменателя. В знаменателе мы платоники, а в числителе ньютонианцы. И наша задача в том, чтобы убрать числитель и выпустить на волю знаменатель. Но для этого необходимо проделать ту же работу, связанную с навыками и тренировкой. Когда человек молится и участвует в таинствах, он тренирует возрождает не только ум, но саму жизнь, свой обессиленный дух. А дух это не нечто потустороннее, как это представляется тому же ньютонианцу. Дух это высшая форма жизни. Культивируя дух, мы культивируем жизнь в ее предельной полноте. И даже запредельной.
👍8👎1
Если для современной науки изучать жизнь – это значит резать лягушек или копаться в хромосомах, до для науки о духе изучать жизнь это значит… Что? Правильно. Изучать жизнь в ее высших формах, которые только могут быть доступны в подлунном мире, это значит читать Жития Святых. Какие лягушки, какие червяки и хромосомы? Где жизнь? Там где живое существо изваяно из самой примитивной плоти? Или там, где оно изваяно из чистого света? Жития Святых – это пропедевтика к настоящей истинной биологии, науке о жизни. И уже прочтя Жития или Акафисты, можно прочесть и «Как закалялась сталь», и «Молодую гвардию». Ибо тогда мы только поймем, откуда родом Павка Корчагин и откуда Сережа Тюленин. И откуда Зоя. Они сверху, они с Неба, а не от хромосом.
«После этого он приблизился к эшафоту.
- Добре, сынку, добре! - сказал тихо Бульба и уставил в землю свою седую голову.
Ни крика, ни стону не было слышно даже тогда, когда стали перебивать ему на руках и ногах кости, когда ужасный хряск их послышался среди мертвой толпы отдаленными зрителями, когда панянки отворотили глаза свои, - ничто, похожее на стон, не вырвалось из уст его, не дрогнулось лицо его. Тарас стоял в толпе, потупив голову и в то же время гордо приподняв очи, и одобрительно только говорил: "Добре, сынку, добре!"
Но когда подвели его к последним смертным мукам, - казалось, как будто стала подаваться его сила… И упал он силою и воскликнул в душевной немощи:
- Батько! где ты! Слышишь ли ты?
- Слышу! - раздалось среди всеобщей тишины, и весь миллион народа в одно время вздрогнул».
Откуда Гоголь взял этот сюжет? Где Остап Бульбенко черпал силы, идя на муки? Это русская Голгофа. В ней черпает русский человек силы. Когда Христос умирал на кресте, Отец наш небесный говорил ему: «Добре, сынку, добре!» И именно поэтому нет на свете таких огней, мук и такой силы, которая пересилила бы русскую силу. Пока мы не поймем и не увидим, где истинная жизнь, до тех пор мы не поймем и не увидим, что сила молитвы тысячекратно превосходит силу оружия. При всем нашем уважении к святому русскому оружию.
И вот только теперь можно спросить, где смерть? Нам говорят, что смерть это биологический факт. Комара прихлопнули, лягушку раздавили, овцу зарезали. У человека констатируют те же признаки, что и у животного. Остановка сердца, прекращение дыхания, широкие зрачки и т.д. Да это смерть. Но это не сама смерть, смерть не там, где биология, не там, где распадается белок. Не здесь исток смерти и ее жало. «Где твое жало, смерть?» Вырвать жало смерти там, где копает современная биология нельзя. Каких бы великолепных монстров она не штамповала на принтерах. Это все будет биомусор. Пусть читают внимательнее «Собачье сердце» Булгакова.
Тело есть у камня, душа у лягушки и обезьяны, а дух только у человека. Поэтому жизнь и смерть человека могут иметь отношение только к духу. Не плачьте матери о своих детях, не вернувшихся с войны. И Сережа Тюленин жив, и Зоя Космодемьянская жива, и все они живы. И святой Георгий, и святой Серафим. Все, все…
Применительно к человеку речь идет только о духе. Если умер в духе, значит умер, если жив в духе, значит жив. И плевать на распавшиеся белки и на остановившееся дыхание. Все те маленькие смерти, которые случаются на уровне ниже духа, не имеют для человека никакого значения. Это все, как бы не было страшно, можно перенести. Главное не умереть в духе. Если умер духовно, тогда все. Вторая смерть, о которой говорит апостол Иоанн, а устами апостолов говорит Господь, это единственная смерть, с которой по-настоящему должен считаться и которой должен страшиться человек. Первая смерть, та, в которую мы выпали мосле грехопадения, смерть, в которой мы умираем телесно, подобно животным, эта смерть имеет исток в мире духа. В убийстве духа. Единственный грех, которого не прощает Господь, это грех против Духа. Дух – жизни податель. Для Духа наша телесная смерть не является препятствием. Всех нас ждет воскресение из мертвых.
«После этого он приблизился к эшафоту.
- Добре, сынку, добре! - сказал тихо Бульба и уставил в землю свою седую голову.
Ни крика, ни стону не было слышно даже тогда, когда стали перебивать ему на руках и ногах кости, когда ужасный хряск их послышался среди мертвой толпы отдаленными зрителями, когда панянки отворотили глаза свои, - ничто, похожее на стон, не вырвалось из уст его, не дрогнулось лицо его. Тарас стоял в толпе, потупив голову и в то же время гордо приподняв очи, и одобрительно только говорил: "Добре, сынку, добре!"
Но когда подвели его к последним смертным мукам, - казалось, как будто стала подаваться его сила… И упал он силою и воскликнул в душевной немощи:
- Батько! где ты! Слышишь ли ты?
- Слышу! - раздалось среди всеобщей тишины, и весь миллион народа в одно время вздрогнул».
Откуда Гоголь взял этот сюжет? Где Остап Бульбенко черпал силы, идя на муки? Это русская Голгофа. В ней черпает русский человек силы. Когда Христос умирал на кресте, Отец наш небесный говорил ему: «Добре, сынку, добре!» И именно поэтому нет на свете таких огней, мук и такой силы, которая пересилила бы русскую силу. Пока мы не поймем и не увидим, где истинная жизнь, до тех пор мы не поймем и не увидим, что сила молитвы тысячекратно превосходит силу оружия. При всем нашем уважении к святому русскому оружию.
И вот только теперь можно спросить, где смерть? Нам говорят, что смерть это биологический факт. Комара прихлопнули, лягушку раздавили, овцу зарезали. У человека констатируют те же признаки, что и у животного. Остановка сердца, прекращение дыхания, широкие зрачки и т.д. Да это смерть. Но это не сама смерть, смерть не там, где биология, не там, где распадается белок. Не здесь исток смерти и ее жало. «Где твое жало, смерть?» Вырвать жало смерти там, где копает современная биология нельзя. Каких бы великолепных монстров она не штамповала на принтерах. Это все будет биомусор. Пусть читают внимательнее «Собачье сердце» Булгакова.
Тело есть у камня, душа у лягушки и обезьяны, а дух только у человека. Поэтому жизнь и смерть человека могут иметь отношение только к духу. Не плачьте матери о своих детях, не вернувшихся с войны. И Сережа Тюленин жив, и Зоя Космодемьянская жива, и все они живы. И святой Георгий, и святой Серафим. Все, все…
Применительно к человеку речь идет только о духе. Если умер в духе, значит умер, если жив в духе, значит жив. И плевать на распавшиеся белки и на остановившееся дыхание. Все те маленькие смерти, которые случаются на уровне ниже духа, не имеют для человека никакого значения. Это все, как бы не было страшно, можно перенести. Главное не умереть в духе. Если умер духовно, тогда все. Вторая смерть, о которой говорит апостол Иоанн, а устами апостолов говорит Господь, это единственная смерть, с которой по-настоящему должен считаться и которой должен страшиться человек. Первая смерть, та, в которую мы выпали мосле грехопадения, смерть, в которой мы умираем телесно, подобно животным, эта смерть имеет исток в мире духа. В убийстве духа. Единственный грех, которого не прощает Господь, это грех против Духа. Дух – жизни податель. Для Духа наша телесная смерть не является препятствием. Всех нас ждет воскресение из мертвых.
👍5👎1
Что такое человеческий род, что такое родовая сущность человека? Человек создан по образу и подобию. Из которого он выпал в дурную природную единичность. Вернуться к своему роду – значит вернуться к образу и подобию. Обожиться, как говорят Святые Отцы. Почему Дьявол – враг рода человеческого? Потому что он враг Бога. Убивая в себе дух, мы убиваем свой божественный род, а другого у нас нет.
В современном мире, в котором дух не просто вычеркнут, а осмеян и оплеван, ученые люди изучают белки и хромосомы, чтобы продлить наше белковое существование. И тем осчастливить человечество, как говорит идеолог «денежного строя» Жак Аттали. Чтобы вечно жить в мертвом мире. И чтобы комфорт и безопасность. Но вот Бибихин не согласен с Аттали. Бибихин говорит, что русские не собираются устраиваться в этом мире по примеру продвинутых западных народов. О том же самом говорит Розанов. Он говорит, что, если балкон падает вниз, он падает по законам физики, а если он падает на чью-то голову, он падает по законам метафизики. А законы метафизики это законы живого, а не мертвого мира. Это законы мира, в котором живут платоники, а не ньютонианцы и картезианцы. Это законы мира, в котором правит Дух, а не Дьявол. И если балкон упадет на этот мир, значит в нем нет жизни, нет Духа, значит он действительно мертв. Значит ньютонианцы победили. И в мире ничего не осталось, кроме атомов и пустоты.
Но балкон пока еще не упал.
На юг, на запад, на восток
Свой северный покажем норов.
«Мы – русские! Какой восторг!» –
Кричит из прошлого Суворов.
Над Куликовым меч поет.
Над Бородинским ядра свищут.
Мы – русские! Какой полет!
Нас понапрасну пули ищут.
Из клочьев тельников, рубах
Пусть мир сошьет себе обнову.
Мы – русские! Какой размах!
Литая крепь меча и слова.
Солдатских кухонь пьедестал.
Навары заводских столовок.
Мы – русские! Сибирь… Урал…
И далее без остановок.
Мы на подножках у эпох
Под грохот революций висли.
Мы – русские! И видит Бог,
Что мы, как он, без задней мысли.
И нам без вести не пропасть,
В плечах могильный холм нам узкий,
Но и у нас смогли украсть
Одно столетье в слове «русский».
И сбита времени эмаль
С зубов, что губы закусили.
И все-таки какая даль
В славянском имени Россия!
В современном мире, в котором дух не просто вычеркнут, а осмеян и оплеван, ученые люди изучают белки и хромосомы, чтобы продлить наше белковое существование. И тем осчастливить человечество, как говорит идеолог «денежного строя» Жак Аттали. Чтобы вечно жить в мертвом мире. И чтобы комфорт и безопасность. Но вот Бибихин не согласен с Аттали. Бибихин говорит, что русские не собираются устраиваться в этом мире по примеру продвинутых западных народов. О том же самом говорит Розанов. Он говорит, что, если балкон падает вниз, он падает по законам физики, а если он падает на чью-то голову, он падает по законам метафизики. А законы метафизики это законы живого, а не мертвого мира. Это законы мира, в котором живут платоники, а не ньютонианцы и картезианцы. Это законы мира, в котором правит Дух, а не Дьявол. И если балкон упадет на этот мир, значит в нем нет жизни, нет Духа, значит он действительно мертв. Значит ньютонианцы победили. И в мире ничего не осталось, кроме атомов и пустоты.
Но балкон пока еще не упал.
На юг, на запад, на восток
Свой северный покажем норов.
«Мы – русские! Какой восторг!» –
Кричит из прошлого Суворов.
Над Куликовым меч поет.
Над Бородинским ядра свищут.
Мы – русские! Какой полет!
Нас понапрасну пули ищут.
Из клочьев тельников, рубах
Пусть мир сошьет себе обнову.
Мы – русские! Какой размах!
Литая крепь меча и слова.
Солдатских кухонь пьедестал.
Навары заводских столовок.
Мы – русские! Сибирь… Урал…
И далее без остановок.
Мы на подножках у эпох
Под грохот революций висли.
Мы – русские! И видит Бог,
Что мы, как он, без задней мысли.
И нам без вести не пропасть,
В плечах могильный холм нам узкий,
Но и у нас смогли украсть
Одно столетье в слове «русский».
И сбита времени эмаль
С зубов, что губы закусили.
И все-таки какая даль
В славянском имени Россия!
👍9👎1