Письмо 90
Граф Йорк-Дильтею
Клейн Оэлс,
26 октября 1890
Мой дорогой друг!
На родине эти слова должны были бы приветствовать Вас - и тут же приглашать к себе домой. О том, что у Вас все хорошо, нам сообщило долгое и полное любезностей письмо Вашей супруги, которая эстетически восприимчивым взглядом наблюдает, наслаждаясь, небесные и земные красоты, а потом думает, как передать их прелесть в словах. О том, как тут о нас заботились и что предлагали, Вы наверняка знаете. Я не стану говорить об этом - вдруг оно, тем временем, изменилось к лучшему. То, что Ваша последняя статья мне в высшей степени интересна, не нуждается ни в каких уверениях. В целом я совершенно согласен с ней - и восхищен интимно-непосредственным стилем. В деталях, собственно говоря, были и остаются пожелания, и различия.
Поскольку в данный момент я полностью захвачен мыслями об ином, да еще и взгляд мой отличается бухгалтерским прищуром, я, к сожалению, не могу отделаться от этого настроя всецело - и ограничусь беглыми замечаниями. Гоббса я оцениваю выше. Нордическая тяга к собственности требует, чтобы никто не ограничивался исключительно Италией и романтизмом. Далее, как я полагаю, в дополнении или корректуре к Буркхардту должно быть подчеркнуто, что Возрождение начинается с 13 века, и что первопричины движения были религиозными. Новое течение начинается Иоахимом Флорским и Франциском Ассизским. В остальном, как Вы знаете, я признаю научно-техническое значение разделения в организации и культурной системе, но в качестве принципа при различении образов оно вызывает у меня много вопросов и размышлений.
Локус исторической проблемы есть единство мотивов, которые в равной мере определяют единство действия и идей - так, что идея становится ясна из действия, и наоборот. Образ действий Сикста IV, внутренний исторический характер которого произрос из среды Макиавелли, демонстрирует более глубоко и в большем конкретном изобилии историческое положение сознаний, чем макиавелльские абстракции. Жизнь есть Все, и жизнь - это проблема, а действие делает слово более ясным, чем само слово делает ясным себя.
Простите меня за это неясное, сумбурное рассуждение. Что Вы скажете о «Педагогике» Г.Гримма? Не есть ли эта статья лестница, которая используется при штурме крепостей, чтобы с ее помощью подняться в Академию, опираясь на помощь Всевышнего?
И это все - об одном. Гримм! Воспитание как формирование в виде открытия! Мальчику открывается это и то, причем так - вплоть до первой лжи. Таким образом, вера покоится на авторитете! Так утрачивается последний романтик. Для детства, которое - по его сущности - универсально, и продляет существование всех, и манит к себе всех - гуманность бывает заменена политическим патриотизмом. Я бы не считал подобное возможным. Не будем об этом больше. Кто же этот особый святой, который называет себя Паулем де Лагардом? Он, как мне кажется, есть натура сродни Дюрингу. Ненормальные знания без научного понимания общего смысла.
Расскажите мне все же как-нибудь что-либо об этом странном человеке. Генрих уже здесь и ждет своего призвания на государственную службу. Если экономическая необходимость в этом году не так велика, то мы отправимся в Испанию. Как бы центрирующая сила народной индивидуальности там сильно дает о себе знать. Ну, дорогой друг, не стесняйтесь нарушать мое долгое молчание парой-тройкой строк, написанных впопыхах.
Граф Йорк-Дильтею
Клейн Оэлс,
26 октября 1890
Мой дорогой друг!
На родине эти слова должны были бы приветствовать Вас - и тут же приглашать к себе домой. О том, что у Вас все хорошо, нам сообщило долгое и полное любезностей письмо Вашей супруги, которая эстетически восприимчивым взглядом наблюдает, наслаждаясь, небесные и земные красоты, а потом думает, как передать их прелесть в словах. О том, как тут о нас заботились и что предлагали, Вы наверняка знаете. Я не стану говорить об этом - вдруг оно, тем временем, изменилось к лучшему. То, что Ваша последняя статья мне в высшей степени интересна, не нуждается ни в каких уверениях. В целом я совершенно согласен с ней - и восхищен интимно-непосредственным стилем. В деталях, собственно говоря, были и остаются пожелания, и различия.
Поскольку в данный момент я полностью захвачен мыслями об ином, да еще и взгляд мой отличается бухгалтерским прищуром, я, к сожалению, не могу отделаться от этого настроя всецело - и ограничусь беглыми замечаниями. Гоббса я оцениваю выше. Нордическая тяга к собственности требует, чтобы никто не ограничивался исключительно Италией и романтизмом. Далее, как я полагаю, в дополнении или корректуре к Буркхардту должно быть подчеркнуто, что Возрождение начинается с 13 века, и что первопричины движения были религиозными. Новое течение начинается Иоахимом Флорским и Франциском Ассизским. В остальном, как Вы знаете, я признаю научно-техническое значение разделения в организации и культурной системе, но в качестве принципа при различении образов оно вызывает у меня много вопросов и размышлений.
Локус исторической проблемы есть единство мотивов, которые в равной мере определяют единство действия и идей - так, что идея становится ясна из действия, и наоборот. Образ действий Сикста IV, внутренний исторический характер которого произрос из среды Макиавелли, демонстрирует более глубоко и в большем конкретном изобилии историческое положение сознаний, чем макиавелльские абстракции. Жизнь есть Все, и жизнь - это проблема, а действие делает слово более ясным, чем само слово делает ясным себя.
Простите меня за это неясное, сумбурное рассуждение. Что Вы скажете о «Педагогике» Г.Гримма? Не есть ли эта статья лестница, которая используется при штурме крепостей, чтобы с ее помощью подняться в Академию, опираясь на помощь Всевышнего?
И это все - об одном. Гримм! Воспитание как формирование в виде открытия! Мальчику открывается это и то, причем так - вплоть до первой лжи. Таким образом, вера покоится на авторитете! Так утрачивается последний романтик. Для детства, которое - по его сущности - универсально, и продляет существование всех, и манит к себе всех - гуманность бывает заменена политическим патриотизмом. Я бы не считал подобное возможным. Не будем об этом больше. Кто же этот особый святой, который называет себя Паулем де Лагардом? Он, как мне кажется, есть натура сродни Дюрингу. Ненормальные знания без научного понимания общего смысла.
Расскажите мне все же как-нибудь что-либо об этом странном человеке. Генрих уже здесь и ждет своего призвания на государственную службу. Если экономическая необходимость в этом году не так велика, то мы отправимся в Испанию. Как бы центрирующая сила народной индивидуальности там сильно дает о себе знать. Ну, дорогой друг, не стесняйтесь нарушать мое долгое молчание парой-тройкой строк, написанных впопыхах.
👏5👍2
АНДРЕЙ ШИШКОВ написал : О ТОМ, КТО ЯВЛЯЕТСЯ СОБСТВЕННИКОМ УКРАИНЫ
Если для нас Россия священна, и мы готовы за нее сражаться и умирать, значит мы еще не вполне современные люди и в нас живы религиозные пережитки прошлого. В предыдущем тексте речь шла как раз о том, что вопрос о собственности перекликается с вопросом о природе Священного. Священное – религиозный феномен. Есть прекрасная книга, написанная Рудольфом Отто, которая так и называется «Священное». Правда, сам Отто избегает термина «религиозное», объясняя это тем, что в современной западной цивилизации само понятие религии во многом дискредитировано и профанировано. Поэтому он использует другой термин: «божественное», «нуминозное» (от лат. numen «божество»). Но для нас это различие непринципиально. По-русски между «божественным» и «религиозным» разница неуловима.
Лермонтов говорит, что любит Родину «за что не знаю сам». Блок говорит, что для него Россия это «как слезы первые любви». Рубцов сравнивает Россию с храмом: «О дивное счастье родиться в полях, будто ангел, под куполом синих небес». Есенин видит себя в России паломником, пришедшим из далека и припадающего к святыням. Тютчев пишет: «Всю тебя, земля родная, в рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя».
Но те же самые чувства, сопряженные с переживанием нуминозного, отмечает и Рудольф Отто: мистический ужас, величие, тайна, присутствие божественных энергий, восхищение. Если Россия для нас священна, значит наша душа, даже если мы этого не видим, касается божественного и нуминозного. То есть мы в своей архетипической глубине являемся людьми религиозными. Следовательно, чтобы понять природу Священного, мы должны обратиться не к современной науке, основанных на принципах позитивизма, а к религиозному мифу. Мы должны обратиться к тем мыслителям, для которых миф это не выдумка, а истина.
Неоплатоник Прокл в комментариях к «Тимею» говорит, что родословная афинян восходит к богине Афине. Сам город Афины посвящен богине, и она своим присутствием освящает афинскую землю. Афинская земля является ее собственностью, так же как сами афиняне. Поэтому они также мудры и воинственны, как и сама богиня. Нет ни одного грека, который не знал бы этого мифа. Без этого мифа не было бы ни Афин, ни Греции. Этот миф онтологичен. При этом афинянам противостоят атланты, народ, чья родословная восходит не к небесной богине, а к титанам, подземным божествам, обитающим ниже уровня ада, в Тартаре. Если афиняне – собственность небесной богини, то атланты – собственность Тартара, царства смерти.
Мирча Элиаде, выдающийся исследователь традиционных культур и цивилизаций, обобщая огромный этнографический материал, приходит к выводу, что не только сознание афинян, но любое религиозное сознание воспринимает земное пространство, как неоднородное. Есть священное пространство, а есть профанное, мирское. При этом только пространство, освещенное присутствием божества, является реальным. «Речь идет не о теоретических построениях, но о первичном религиозном опыте, предшествующем всякому размышлению о Мире… Когда священное проявляется в какой-либо иерофании, возникает не только разрыв однородности пространства, но обнаруживается некая абсолютная реальность, которая противопоставляется нереальности, всей огромной протяженности окружающего мира. Проявление священного онтологически сотворяет мир», - говорит Элиаде. Когда нет Священного, нет ничего, мир пуст, он онтологически ничтожен. Владея им, ты владеешь пустотой. Невозможно владеть тем, в чем нет сути, бытия. Этот пустой мир неминуемо растворится и провалится в Тартар.
В новоевропейских теориях, пытающихся объяснить природу собственности, утверждает Владимир Бибихин в статье «Свое. Собственное», речь идет о чем угодно, только не о существе собственности, поскольку для профанного сознания не существует различия Священного и мирского. При этом Бибихин ссылается на тот параграф из «Философии права» Гегеля, где речь идет о том, что истинной собственностью является «внутренняя собственность духа», т.е. в нашем контексте, Священное.
Если для нас Россия священна, и мы готовы за нее сражаться и умирать, значит мы еще не вполне современные люди и в нас живы религиозные пережитки прошлого. В предыдущем тексте речь шла как раз о том, что вопрос о собственности перекликается с вопросом о природе Священного. Священное – религиозный феномен. Есть прекрасная книга, написанная Рудольфом Отто, которая так и называется «Священное». Правда, сам Отто избегает термина «религиозное», объясняя это тем, что в современной западной цивилизации само понятие религии во многом дискредитировано и профанировано. Поэтому он использует другой термин: «божественное», «нуминозное» (от лат. numen «божество»). Но для нас это различие непринципиально. По-русски между «божественным» и «религиозным» разница неуловима.
Лермонтов говорит, что любит Родину «за что не знаю сам». Блок говорит, что для него Россия это «как слезы первые любви». Рубцов сравнивает Россию с храмом: «О дивное счастье родиться в полях, будто ангел, под куполом синих небес». Есенин видит себя в России паломником, пришедшим из далека и припадающего к святыням. Тютчев пишет: «Всю тебя, земля родная, в рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя».
Но те же самые чувства, сопряженные с переживанием нуминозного, отмечает и Рудольф Отто: мистический ужас, величие, тайна, присутствие божественных энергий, восхищение. Если Россия для нас священна, значит наша душа, даже если мы этого не видим, касается божественного и нуминозного. То есть мы в своей архетипической глубине являемся людьми религиозными. Следовательно, чтобы понять природу Священного, мы должны обратиться не к современной науке, основанных на принципах позитивизма, а к религиозному мифу. Мы должны обратиться к тем мыслителям, для которых миф это не выдумка, а истина.
Неоплатоник Прокл в комментариях к «Тимею» говорит, что родословная афинян восходит к богине Афине. Сам город Афины посвящен богине, и она своим присутствием освящает афинскую землю. Афинская земля является ее собственностью, так же как сами афиняне. Поэтому они также мудры и воинственны, как и сама богиня. Нет ни одного грека, который не знал бы этого мифа. Без этого мифа не было бы ни Афин, ни Греции. Этот миф онтологичен. При этом афинянам противостоят атланты, народ, чья родословная восходит не к небесной богине, а к титанам, подземным божествам, обитающим ниже уровня ада, в Тартаре. Если афиняне – собственность небесной богини, то атланты – собственность Тартара, царства смерти.
Мирча Элиаде, выдающийся исследователь традиционных культур и цивилизаций, обобщая огромный этнографический материал, приходит к выводу, что не только сознание афинян, но любое религиозное сознание воспринимает земное пространство, как неоднородное. Есть священное пространство, а есть профанное, мирское. При этом только пространство, освещенное присутствием божества, является реальным. «Речь идет не о теоретических построениях, но о первичном религиозном опыте, предшествующем всякому размышлению о Мире… Когда священное проявляется в какой-либо иерофании, возникает не только разрыв однородности пространства, но обнаруживается некая абсолютная реальность, которая противопоставляется нереальности, всей огромной протяженности окружающего мира. Проявление священного онтологически сотворяет мир», - говорит Элиаде. Когда нет Священного, нет ничего, мир пуст, он онтологически ничтожен. Владея им, ты владеешь пустотой. Невозможно владеть тем, в чем нет сути, бытия. Этот пустой мир неминуемо растворится и провалится в Тартар.
В новоевропейских теориях, пытающихся объяснить природу собственности, утверждает Владимир Бибихин в статье «Свое. Собственное», речь идет о чем угодно, только не о существе собственности, поскольку для профанного сознания не существует различия Священного и мирского. При этом Бибихин ссылается на тот параграф из «Философии права» Гегеля, где речь идет о том, что истинной собственностью является «внутренняя собственность духа», т.е. в нашем контексте, Священное.
👍11
Даже юридически безупречно оформленная собственность, опирающаяся на репрессивный авторитет власти, будет с необходимостью отчуждена от ее владельцев, если для них собственность это чисто юридическая и экономическая, а не духовная категория. Тем более в современной цивилизации, где собственность опосредована деньгами. «Великий Гэтсби» в романе Фитцджеральда приобрел собственность, на любой взгляд громадную, не сделав шага к настоящей собственности…», - говорит Бибихин.
Деньги, как цель и смысл, как цивилизация, - предельная форма отчуждения духа. Анти-дух. Деньги это не приобретение, а утрата, и в первую очередь того, что для нас священно. Бибихин говорит о России. Несмотря на то, что Россия юридически оформлена на ее граждан, эти граждане вполне могут потерять Россию. Но также будут утрачены Новолипецкие, Норильские и прочие комбинаты после того, как будет окончательно выпотрошена и загублена русская земля, лишенная священного измерения. Потеряна будет не только Россия, но и планета.
В своей «Феноменологии» в главе с характерным названием «Абсолютная свобода и ужас» Гегель говорит о том, что в обществе свободных индивидов, в либеральном обществе подлинным господином является вовсе не свобода, не то, что это общество декларирует. Его подлинным господином является смерть. Это и понятно. Поскольку индивид – существо, выбросившее само себя на периферию духа и провозгласившее себя свободным, в нем преобладает амебо-желейное начало, он подобно студню сделан из дрожи. Из страха и ужаса. Индивид именно в своем ничтожестве, в своей мнимой свободе видит полноту и истину, поэтому так ужасна для него смерть, попирающая его мнимую свободу. Чтобы обезопасить себя, он начинают загромождать мир, по словам Гегеля, «лишними вещами». Холодильниками, атомными бомбами, лекарствами, стиральными машинами, заборами, железными дверями, лифтами, тракторами, сейфами… Сущностью техники, говорит Хайдеггер, развивая мысль Гегеля, является вовсе не господство над природой, сущность техники это ужас, который испытывает дрожащая тварь перед стихией Ничто, в которую оно само себя ввергает, желая себя обезопасить. Но тем самым только приближает свой конец. В век технического прогресса господствует вовсе не человек, а техника, уничтожающая природу, подавляющая человека, превращающая его в помесь животного с роботом.
Согласно Проклу, титаническое начало прорастает не из Аида, а из Тартара, который расположен на уровне ниже ада. О том же говорит Фридрих Юнгер («Греческие мифы», «Совершенство техники»), имея ввиду уже не античную, а современную цивилизацию, в которой он видит торжество того же самого титанического начала, о котором когда-то говорил Прокл. К слову, и брат Фридриха – легендарный Эрнст Юнгер – тоже понимает современность, как время господства титанов.
Деньги, как цель и смысл, как цивилизация, - предельная форма отчуждения духа. Анти-дух. Деньги это не приобретение, а утрата, и в первую очередь того, что для нас священно. Бибихин говорит о России. Несмотря на то, что Россия юридически оформлена на ее граждан, эти граждане вполне могут потерять Россию. Но также будут утрачены Новолипецкие, Норильские и прочие комбинаты после того, как будет окончательно выпотрошена и загублена русская земля, лишенная священного измерения. Потеряна будет не только Россия, но и планета.
В своей «Феноменологии» в главе с характерным названием «Абсолютная свобода и ужас» Гегель говорит о том, что в обществе свободных индивидов, в либеральном обществе подлинным господином является вовсе не свобода, не то, что это общество декларирует. Его подлинным господином является смерть. Это и понятно. Поскольку индивид – существо, выбросившее само себя на периферию духа и провозгласившее себя свободным, в нем преобладает амебо-желейное начало, он подобно студню сделан из дрожи. Из страха и ужаса. Индивид именно в своем ничтожестве, в своей мнимой свободе видит полноту и истину, поэтому так ужасна для него смерть, попирающая его мнимую свободу. Чтобы обезопасить себя, он начинают загромождать мир, по словам Гегеля, «лишними вещами». Холодильниками, атомными бомбами, лекарствами, стиральными машинами, заборами, железными дверями, лифтами, тракторами, сейфами… Сущностью техники, говорит Хайдеггер, развивая мысль Гегеля, является вовсе не господство над природой, сущность техники это ужас, который испытывает дрожащая тварь перед стихией Ничто, в которую оно само себя ввергает, желая себя обезопасить. Но тем самым только приближает свой конец. В век технического прогресса господствует вовсе не человек, а техника, уничтожающая природу, подавляющая человека, превращающая его в помесь животного с роботом.
Согласно Проклу, титаническое начало прорастает не из Аида, а из Тартара, который расположен на уровне ниже ада. О том же говорит Фридрих Юнгер («Греческие мифы», «Совершенство техники»), имея ввиду уже не античную, а современную цивилизацию, в которой он видит торжество того же самого титанического начала, о котором когда-то говорил Прокл. К слову, и брат Фридриха – легендарный Эрнст Юнгер – тоже понимает современность, как время господства титанов.
👍13
Снятием отчуждения по Гегелю может быть только возвращение к «внутренней собственности духа», которая не принадлежит человеку, но которой способен принадлежать человек. Так, когда человек участвует в таинстве Евхаристии и причащается Телу и Крови Христовым, он изменяет и освещает не только свое тело, но и землю, из которого это тело взято. Эго тело перестает принадлежать ему, оно становится «внутренней собственностью духа». Христианин имеет дело не со своим телом, не он им распоряжается. Как и землей, земля для него Божья. Постящийся христианин и рад бы поесть вдоволь, как этого требует его тело, но не может, поскольку тело ему не принадлежит, не он его господин. «И религия, сознавшая трагедию мировой плоти, борется не с плотью…, - говорит Бердяев, - а со смертью, узостью, подменой цельного частью. Победить нужно в плоти не то, что в ней — бытие, а то, что в ней — небытие, не оживание, а умирание, не утверждение победить, а отрицание». Мощи святых нетленны не потому что тело само по себе нетленно, но дух нетленен, и он освещает тело. Если религия стремится превратить тело во «внутреннюю собственность духа», то в современном мире, в падшем мире собственником тела является смерть, Ничто. В современном мире человек лелеет свое тело, кормит его, возит на курорты и моря, вставляет ему фарфоровые зубы, украшает пластическими операциями. Не ведая о том, кого он кормит и кого лелеет. «Хватит кормить смерть!», - говорит Иоанн Златоуст. Комфорт и безопасность это другое название для смерти. «Золотой миллиард» человечества, свихнувшийся на комфорте и безопасности, деградирует и проваливается в Ничто впереди планеты всей.
Наши братья украинцы, вожделеющие о том, чтобы влиться в число «избранных народов», воюют вовсе не за Украину, а за «золотой миллиард», которому они приносят жертвоприношения, убивая своих русских братьев, наших детей, женщин, стариков. Но господином в обществе «абсолютной свободы» является смерть, говорит Гегель. Умы, души и тела наших украинских братьев принадлежат смерти, она их собственник. Впрочем, как и души многих россиян. Именно поэтому война носит столь странный характер. Шаг вперед, два шага назад. На деле, если кто сражается за Украину, то это наши воины и ополченцы. Для них Украина принадлежит не «золотому миллиарду» и вообще никому. Для них украинская земля принадлежит ее священному средоточию – святыням Киево-Печерской лавры.
Если для нас Киево-Печерская лавра не является центром духовного притяжения, как и сам Киев – мать городов русских, то украинская земля уже сейчас принадлежит не русским и не украинцам. Тогда ее законным собственником является Запад. Также, как и собственником русской земли.
Стамбул гяуры нынче славят,
А завтра кованой пятой,
Как змия спящего, раздавят
И прочь пойдут и так оставят.
Стамбул заснул перед бедой.
Стамбул отрекся от пророка;
В нем правду древнего Востока
Лукавый Запад омрачил —
Стамбул для сладостей порока
Мольбе и сабле изменил.
Стамбул отвык от поту битвы
И пьет вино в часы молитвы.
Наши братья украинцы, вожделеющие о том, чтобы влиться в число «избранных народов», воюют вовсе не за Украину, а за «золотой миллиард», которому они приносят жертвоприношения, убивая своих русских братьев, наших детей, женщин, стариков. Но господином в обществе «абсолютной свободы» является смерть, говорит Гегель. Умы, души и тела наших украинских братьев принадлежат смерти, она их собственник. Впрочем, как и души многих россиян. Именно поэтому война носит столь странный характер. Шаг вперед, два шага назад. На деле, если кто сражается за Украину, то это наши воины и ополченцы. Для них Украина принадлежит не «золотому миллиарду» и вообще никому. Для них украинская земля принадлежит ее священному средоточию – святыням Киево-Печерской лавры.
Если для нас Киево-Печерская лавра не является центром духовного притяжения, как и сам Киев – мать городов русских, то украинская земля уже сейчас принадлежит не русским и не украинцам. Тогда ее законным собственником является Запад. Также, как и собственником русской земли.
Стамбул гяуры нынче славят,
А завтра кованой пятой,
Как змия спящего, раздавят
И прочь пойдут и так оставят.
Стамбул заснул перед бедой.
Стамбул отрекся от пророка;
В нем правду древнего Востока
Лукавый Запад омрачил —
Стамбул для сладостей порока
Мольбе и сабле изменил.
Стамбул отвык от поту битвы
И пьет вино в часы молитвы.
👍14👎3💩2
Православные,с торжеством Рождества Пресвятой Богородицы!..
❤11👏3🎉1
÷÷÷
Смотри, двенадцать человек
идут из темноты,
пересекая русла рек -
им не нужны мосты.
Они идут через Донец,
идут через Оскол,
минуя белый останец
и головешки сёл.
Они идут врагу назло
без касок, без брони.
Двенадцать - ровное число.
Но люди ли они?
О нет, они не мертвецы
с червями на перстах
и не восставшие отцы -
нам проще было б так.
Быть может, классики пера -
Державин, Тютчев, Блок?
Пока ещё не их пора,
им встать не пробил срок.
Они не ангелы - ни крыл,
ни перьев у них нет.
Пешком вдоль свеженьких могил
идут они чуть свет.
Да, их двенадцать. Да, из тьмы.
Да, строем, чёрт возьми.
А приглядеться - это мы
идём, чтоб стать людьми.
Из лёгких тканей цифровых
мы скроены на ять,
но нас ведёт в ряды живых
искусство умирать.
Искусство проходить сквозь смерть,
одолевая страх.
И мы пришли олюденеть
на этих рубежах.
Смотри, двенадцать человек
идут из темноты,
пересекая русла рек -
им не нужны мосты.
Они идут через Донец,
идут через Оскол,
минуя белый останец
и головешки сёл.
Они идут врагу назло
без касок, без брони.
Двенадцать - ровное число.
Но люди ли они?
О нет, они не мертвецы
с червями на перстах
и не восставшие отцы -
нам проще было б так.
Быть может, классики пера -
Державин, Тютчев, Блок?
Пока ещё не их пора,
им встать не пробил срок.
Они не ангелы - ни крыл,
ни перьев у них нет.
Пешком вдоль свеженьких могил
идут они чуть свет.
Да, их двенадцать. Да, из тьмы.
Да, строем, чёрт возьми.
А приглядеться - это мы
идём, чтоб стать людьми.
Из лёгких тканей цифровых
мы скроены на ять,
но нас ведёт в ряды живых
искусство умирать.
Искусство проходить сквозь смерть,
одолевая страх.
И мы пришли олюденеть
на этих рубежах.
❤15👍3
Из книги "Белее снега"
Не говори мне о любви,
ни о любви, ни о разлуке,
кусты шиповника в крови,
и капли падают мне в руки,
по небу лодочка плывет,
а кажется, что месяц ясный,
по полю ходит белый кот
глухой, холодный и прекрасный
и там, где тронет лапой он -
там на траву ложится иней,
и я протапливаю дом,
а ты, которая любимей
всего - и неба, и земли
не говори мне о любви,
не слыша криков журавлей,
не слыша, как гудят их перья,
ни как над Родиной моей
шумят горящие деревья,
и красным золотом во тьме
на землю падают без дыма,
и обжигают сердце мне
тем, что ничто не повторимо,
что дважды в реку не войдешь,
что клятвы остаются в силе
что больше не случится дождь,
тот, под которым мы ходили.
14 сентября 2021 года
Не говори мне о любви,
ни о любви, ни о разлуке,
кусты шиповника в крови,
и капли падают мне в руки,
по небу лодочка плывет,
а кажется, что месяц ясный,
по полю ходит белый кот
глухой, холодный и прекрасный
и там, где тронет лапой он -
там на траву ложится иней,
и я протапливаю дом,
а ты, которая любимей
всего - и неба, и земли
не говори мне о любви,
не слыша криков журавлей,
не слыша, как гудят их перья,
ни как над Родиной моей
шумят горящие деревья,
и красным золотом во тьме
на землю падают без дыма,
и обжигают сердце мне
тем, что ничто не повторимо,
что дважды в реку не войдешь,
что клятвы остаются в силе
что больше не случится дождь,
тот, под которым мы ходили.
14 сентября 2021 года
👍6💔1
АНДРЕЙ ШИШКОВ написал:ТЕМ, КТО ПОЕТ ЭТИ ПЕСНИ
Ницше говорил, что «пустыня растет», имея ввиду, что господствующим новоевропейским трендом является опустынивание мира. И Земли, и Неба. Исчезновение священного измерения. Макс Вебер назвал этот процесс «расколдовыванием мира». Мирча Элиаде в книге «Священное и мирское» так описывает пространство, в котором доминирует «опустынивание»: «Окрытие священного пространства позволяет обнаружить «точку отсчета», сориентироваться в хаотичной однородности, «сотворить Мир» и жить в нем реально. Напротив, мирское восприятие поддерживает однородность, а следовательно, относительность пространства. Всякая истинная ориентация исчезает, т.к. «точка отсчета» перестает быть единственной с онтологической точки зрения. Она появляется и исчезает в зависимости от повседневных нужд. Иначе говоря, больше нет «Мира», а есть лишь осколки разрушенной Вселенной, т.е. аморфная масса бесконечно большого числа «мест» более или менее нейтральных, где человек перемещается, движимый житейскими потребностями, обычными для существования в индустриальном обществе».
Когда наши чиновники с гордостью объявляют, что застройка российских городов осуществляется по европейским стандартам, это означает, что Россия культивирует у себя пространство, в котором нет ничего священного. «Всякая истинная ориентация исчезает», - как говорит Элиаде. Перемещаясь из Москвы в Вашингтон или Токио, человек, попадает в то же самое пространство, которое покинул. Те же отели, тот же сервиз, та же реклама, тот же «евроремонт»…
Профанный контекст доминирует даже тогда, когда современный человек попадает в некогда священное пространство. Среднестатистический «россиянин», приходя сегодня в Московский Кремль, может совершенно спокойно жевать попкорн, запевая его «пепси-колой». Он уже не испытывает, как прежде, священного трепета и восторга при встрече с нуминозным, о котором говорил Рудольф Отто. Того восторга, когда человек падает на колени и склоняет голову:
Москва, Москва!.. Люблю тебя как сын,
Как русский, – сильно, пламенно и нежно!
Люблю священный блеск твоих седин
И этот Кремль зубчатый, безмятежный.
Напрасно думал чуждый властелин
С тобой, столетним русским великаном,
Померяться главою и – обманом
Тебя низвергнуть. Тщетно поражал
Тебя пришлец: ты вздрогнул – он упал!
Вселенная замолкла… Величавый,
Один ты жив, наследник нашей славы.
Здесь каждое слово на вес золота. Здесь явлена сила и мощь Священного: «ты вздрогнул – он упал! Вселенная замолкла». Кто этот он, который упал? Это предводитель всеевропейского нашествия. Захваченность Священным, самозабвение перед лицом нуминозного – залог победы над любым врагом. Почему? Потому что тогда сами боги спускаются на землю и принимают участие в истории. Наша история сама становится частью Священной истории. «Каждый человек может сделать свою жизнь частью Свешенной истории», - говорит Евгений Авдеенко. Той истории, которую зачинает Вифлеемская звезда.
Кремль является священным пространством для тех, кто сам себя вписал в Священную историю. Для тех, кто внутренне принадлежит ей. «Святость Храма, - говорит Мирча Элиаде, - защищена от всякой земной порчи именно потому, что архитектурный план Храма есть творение богов, а следовательно, он расположен рядом с богами, на Небе». В Храме невидимый горний мир становится видимым. Глядя на Храм, мы видим духовное Небо. Храм – это территория, которую Небо вбирает в себя. Что касается современного города, это территория, которую вбирает в себя Тартар.
Для ума, укорененного в бытии, в Священном, Храм это в буквальном смысле небесная земля. Поэтому и Святая Русь была святой для наших отцов не номинально, а буквально. Будучи священной, земля и выглядела иначе. Земной город своим видом подражал Небесному Иерусалиму. Один из ксендзов в войске Стефана Батория, был восхищен видом средневекового Пскова. По его признанию он бывал во многих европейских столицах, но ничего равного Пскову по красоте ему не доводилось видеть.
Ницше говорил, что «пустыня растет», имея ввиду, что господствующим новоевропейским трендом является опустынивание мира. И Земли, и Неба. Исчезновение священного измерения. Макс Вебер назвал этот процесс «расколдовыванием мира». Мирча Элиаде в книге «Священное и мирское» так описывает пространство, в котором доминирует «опустынивание»: «Окрытие священного пространства позволяет обнаружить «точку отсчета», сориентироваться в хаотичной однородности, «сотворить Мир» и жить в нем реально. Напротив, мирское восприятие поддерживает однородность, а следовательно, относительность пространства. Всякая истинная ориентация исчезает, т.к. «точка отсчета» перестает быть единственной с онтологической точки зрения. Она появляется и исчезает в зависимости от повседневных нужд. Иначе говоря, больше нет «Мира», а есть лишь осколки разрушенной Вселенной, т.е. аморфная масса бесконечно большого числа «мест» более или менее нейтральных, где человек перемещается, движимый житейскими потребностями, обычными для существования в индустриальном обществе».
Когда наши чиновники с гордостью объявляют, что застройка российских городов осуществляется по европейским стандартам, это означает, что Россия культивирует у себя пространство, в котором нет ничего священного. «Всякая истинная ориентация исчезает», - как говорит Элиаде. Перемещаясь из Москвы в Вашингтон или Токио, человек, попадает в то же самое пространство, которое покинул. Те же отели, тот же сервиз, та же реклама, тот же «евроремонт»…
Профанный контекст доминирует даже тогда, когда современный человек попадает в некогда священное пространство. Среднестатистический «россиянин», приходя сегодня в Московский Кремль, может совершенно спокойно жевать попкорн, запевая его «пепси-колой». Он уже не испытывает, как прежде, священного трепета и восторга при встрече с нуминозным, о котором говорил Рудольф Отто. Того восторга, когда человек падает на колени и склоняет голову:
Москва, Москва!.. Люблю тебя как сын,
Как русский, – сильно, пламенно и нежно!
Люблю священный блеск твоих седин
И этот Кремль зубчатый, безмятежный.
Напрасно думал чуждый властелин
С тобой, столетним русским великаном,
Померяться главою и – обманом
Тебя низвергнуть. Тщетно поражал
Тебя пришлец: ты вздрогнул – он упал!
Вселенная замолкла… Величавый,
Один ты жив, наследник нашей славы.
Здесь каждое слово на вес золота. Здесь явлена сила и мощь Священного: «ты вздрогнул – он упал! Вселенная замолкла». Кто этот он, который упал? Это предводитель всеевропейского нашествия. Захваченность Священным, самозабвение перед лицом нуминозного – залог победы над любым врагом. Почему? Потому что тогда сами боги спускаются на землю и принимают участие в истории. Наша история сама становится частью Священной истории. «Каждый человек может сделать свою жизнь частью Свешенной истории», - говорит Евгений Авдеенко. Той истории, которую зачинает Вифлеемская звезда.
Кремль является священным пространством для тех, кто сам себя вписал в Священную историю. Для тех, кто внутренне принадлежит ей. «Святость Храма, - говорит Мирча Элиаде, - защищена от всякой земной порчи именно потому, что архитектурный план Храма есть творение богов, а следовательно, он расположен рядом с богами, на Небе». В Храме невидимый горний мир становится видимым. Глядя на Храм, мы видим духовное Небо. Храм – это территория, которую Небо вбирает в себя. Что касается современного города, это территория, которую вбирает в себя Тартар.
Для ума, укорененного в бытии, в Священном, Храм это в буквальном смысле небесная земля. Поэтому и Святая Русь была святой для наших отцов не номинально, а буквально. Будучи священной, земля и выглядела иначе. Земной город своим видом подражал Небесному Иерусалиму. Один из ксендзов в войске Стефана Батория, был восхищен видом средневекового Пскова. По его признанию он бывал во многих европейских столицах, но ничего равного Пскову по красоте ему не доводилось видеть.
👍7👎2
В маленьком Пскове и сейчас около 40 храмов, а сколько же их было во времена нашествия Батория, в конце 16 века.
👍5
Современный человек понятия не имеет о том, что такое дом и что такое город. Мы живем не в домах, не в городах, а согласно теоретику современного градостроения Ле Корбюзье, в «машинах для жилья». В многоэтажных «запорожцах» и «жигулях». Настоящий дом устроен по образу сакрального космоса, а современный город представляет собой нагромождение безжизненных, не наполненных даже мизерабельным смыслом, абстрактных форм. Всюду господствует «форма информанта», мертвая и тоталитарная. Вид современного города, утверждают японские психологи, разрушает психику, вгоняя ее в состояние перманентного невроза. В качестве лекарства используются развлечения (алкоголь, наркотики, «музон», экран и т.д.). А развлечения это материальный процесс, сутью которого является рассеивание. Развлекаясь, душа становится все более и более периферийна по отношению к своему духовному истоку, безнадежно падая в Ничто. Пространство современного города – это пространство безысходности.
Храм изымает профанную территорию из сферы доминации небытия. Это пока еще не рай, но место возвращения в рай. Храм освещает окружное пространство, так же как день, в который совершается таинство Литургии, освещает всю грядущую неделю. Священное своим присутствием освещает не только пространство, но и время. Структурирует их, разделяет, привносит в мир начало борьбы, «полемоса», спора. Священное воюет с профанным, не позволяя тьме восторжествовать над светом. Афиняне, ведомые небесной богиней Афродитой, сражаются с атлантами, ведомыми Тартаром. Священное время, отмеченное вторжением вечности, греки называли именем «кайрос» в противоположность «хроносу», т.е. времени, выпавшему из вечности, из Священного предания. «Кайрос» - время афинян, «хронос» - атлантов. Нынешнее время, по законам которого живет современный мир, время Ньютона, время, абсолютно индифферентное к тому содержанию, которым оно наполнено, это именно «хронос». Маятник тикает, и ему совершенно безразлично, что в этом времени совершается. Бесконечная равнодушная длительность. Время тоски и смертельной скуки. «Мы играем не из денег, а только б вечность проводить», - говорит у Пушкина смерть, занятая игрой в карты. Вечность «хроноса» - вечность смерти, вечность Тартара. Не важно для чего и чем я живу, лишь бы подольше. Тот, кто хочет продлить свой «хронос» уже мертв.
То ли дело «кайрос», он строится по закону: теперь или никогда. Если не сейчас, не сию минуту, то никакого времени уже не будет. «Пора!» - если следовать бибихинскому переводу греческого «кайрос». Инфернальная тоскливая вечность «хроноса» никуда не торопится, она уверена в аннигиляции мира. Небесная вечность, творящая «кайрос», не ждет.
А без нас ребята
Драка не случится.
Надо ж нам когда-то
С жизнью разлучиться.
«Пора» будет не завтра и не послезавтра, «пора» всегда. Сражаться надо прямо сейчас. Вопреки всем, кто верит в бесконечно длящийся «хронос», время отмерено. «Мир сей» и человеческая история конечны. «Внезапно Судия приидет». Священное зовет нас всегда. «Много званых». Но в наши глухие времена его зов расслышать все труднее труднее. Тем более откликнуться на него. «Мало избраных». Афиняне, перестав отзываться на зов Священного, превращаются в атлантов, в граждан глобального мегаполиса, для которого нет ни Европы, ни России, ни Украины. Но «кайрос» неумолим, его природа огненна. Он сжигает безысходную тоску «хроноса», а пепел выбрасывает в помойное ведро.
Для России наступило время, когда больше времени нет. Есть одна только вечность. Русское время и пространство обрели новое измерение. Русский человек сегодня, как никогда свободен от привычных земных забот. От смартфона, от футбола, от Малахова, от похода в баню… Если русский не откликнется на зов Священного, не будет ни бани, ни его самого. Сегодня, по словам Евгения Авдеенко, время высшей свободы, доступной человеку: «Не свобода пойти мне налево или направо, а наша свобода окончательного решения с Богом мы или нет».
Храм изымает профанную территорию из сферы доминации небытия. Это пока еще не рай, но место возвращения в рай. Храм освещает окружное пространство, так же как день, в который совершается таинство Литургии, освещает всю грядущую неделю. Священное своим присутствием освещает не только пространство, но и время. Структурирует их, разделяет, привносит в мир начало борьбы, «полемоса», спора. Священное воюет с профанным, не позволяя тьме восторжествовать над светом. Афиняне, ведомые небесной богиней Афродитой, сражаются с атлантами, ведомыми Тартаром. Священное время, отмеченное вторжением вечности, греки называли именем «кайрос» в противоположность «хроносу», т.е. времени, выпавшему из вечности, из Священного предания. «Кайрос» - время афинян, «хронос» - атлантов. Нынешнее время, по законам которого живет современный мир, время Ньютона, время, абсолютно индифферентное к тому содержанию, которым оно наполнено, это именно «хронос». Маятник тикает, и ему совершенно безразлично, что в этом времени совершается. Бесконечная равнодушная длительность. Время тоски и смертельной скуки. «Мы играем не из денег, а только б вечность проводить», - говорит у Пушкина смерть, занятая игрой в карты. Вечность «хроноса» - вечность смерти, вечность Тартара. Не важно для чего и чем я живу, лишь бы подольше. Тот, кто хочет продлить свой «хронос» уже мертв.
То ли дело «кайрос», он строится по закону: теперь или никогда. Если не сейчас, не сию минуту, то никакого времени уже не будет. «Пора!» - если следовать бибихинскому переводу греческого «кайрос». Инфернальная тоскливая вечность «хроноса» никуда не торопится, она уверена в аннигиляции мира. Небесная вечность, творящая «кайрос», не ждет.
А без нас ребята
Драка не случится.
Надо ж нам когда-то
С жизнью разлучиться.
«Пора» будет не завтра и не послезавтра, «пора» всегда. Сражаться надо прямо сейчас. Вопреки всем, кто верит в бесконечно длящийся «хронос», время отмерено. «Мир сей» и человеческая история конечны. «Внезапно Судия приидет». Священное зовет нас всегда. «Много званых». Но в наши глухие времена его зов расслышать все труднее труднее. Тем более откликнуться на него. «Мало избраных». Афиняне, перестав отзываться на зов Священного, превращаются в атлантов, в граждан глобального мегаполиса, для которого нет ни Европы, ни России, ни Украины. Но «кайрос» неумолим, его природа огненна. Он сжигает безысходную тоску «хроноса», а пепел выбрасывает в помойное ведро.
Для России наступило время, когда больше времени нет. Есть одна только вечность. Русское время и пространство обрели новое измерение. Русский человек сегодня, как никогда свободен от привычных земных забот. От смартфона, от футбола, от Малахова, от похода в баню… Если русский не откликнется на зов Священного, не будет ни бани, ни его самого. Сегодня, по словам Евгения Авдеенко, время высшей свободы, доступной человеку: «Не свобода пойти мне налево или направо, а наша свобода окончательного решения с Богом мы или нет».
👍8👎4
Те, кто слышат зов Священного, поют сегодня две песни. Первая: «Гудбай, Америка!» Вторая: «А тем, кто ложится спать - спокойного сна. Спокойная ночь!»
👍9👎3
Forwarded from Deleted Account
https://yandex.ru/video/preview/9206390058312854640
Кинчев. Спокойная ночь (1992г) - поиск Яндекса по видео
Кинчев. Спокойная ночь (1992г) - поиск Яндекса по видео
Яндекс — поиск по видео
Кинчев. Спокойная ночь (1992г)
Сериалы, клипы, фильмы – любые ролики найдутся в Яндексе
👍5
АНДРЕЙ ШИШКОВ написал : МЫСЛИ ПО ПОВОДУ ОБЪЯВЛЕННОЙ МОБИЛИЗАЦИИ
По сути, религия и философия, о чем бы они не говорили, говорят об одном. О жизни, взятой в ее предельной полноте, а, следовательно, о смерти. Или можно сказать иначе. Религия и философия всегда говорят о главном - о вере, об истине, о свободе, о любви, о вечности, о времени, о небе, о земле, о бессмертии, а, следовательно, о смерти. Человек может и должен многого не знать, но то, о чем говорят религия и философия, человек знать обязан. Человек должен быть посвящен в собственно человеческое. А к собственно человеческому, к сугубо человеческому относится в первую очередь смерть. Во всей вселенной смертен только человек. Одному только человеку открыто, что он конечен и что он прейдет. Ни солнце, ни звезды, ни небо, ни земля, ни все твари, населяющие землю, не знают о смерти, а человек знает. И этим он выделен из всего сущего. Этим он отмечен особо. Когда человек рождается, вместе с жизнью ему дается смерть. «Когда рождается младенец, - говорит Розанов, - то с ним рождается и жизнь, и смерть. И около колыбельки тенью стоит и гроб, в том самом отдалении, как это будет». И мы, люди, об этом знаем, нам единственным это открыто. И если это так, значит от этого факта нельзя отмахнуться, как от чего-то неважного и второстепенно. Смерть первостепенна, смерть это единственный научный факт, как справедливо замечает Александр Дугин. Смерть это сверх-факт, перед значимостью которого все остальное можно поставить под сомнение.
Казалось бы, Розанов и мы вместе с ним, говорим о простых и очевидных вещах. Жизнь и смерть – это два в одном, а не два на разных полках, когда жизнь сама по себе, а смерть сама по себе. Жизнь и смерть каким-то таинственным образом между собой переплетены. Нет такого, чтобы человек жил себе и жил, а потом вдруг умер. Такого нет. Человек сразу начинает умирать со дня его рождения. Человек смертен. Точка!
Но тут мы сталкиваемся с парадоксальным явлением в лице нашей с вами современности. В современной цивилизации смерть табуирована. Цивилизованные люди вроде как и знают о смерти, но при этом не хотят о ней знать. Смерть изгнана из публичного пространства. Современный город вытеснил кладбища на периферию, чтобы смерть лишний раз не напоминала о себе и не портила нам жизнерадостное настроение. Исчезают траурные процессии, сопровождаемый духовыми оркестрами. Если в СМИ появляется информация о чьей-то смерти, она мгновенно затирается другими новостями и жизнерадостной рекламой. На тему табуированности смерти в современном мире много написано и сказано, не будем задерживаться на этом моменте. Наша задача – обозначить его. Главное для нас увидеть, что смерть не вписана в конституцию современного цивилизованного общества. В его идею. В его замысел.
Если мы обратимся к традиции, то там смерть вполне конституционна. Так, например, русский человек традиционно в буквальном смысле планировал смерть. Он заранее изготавливал гроб, подбирал соответствующую одежду, копил похоронные деньги. У Пушкина план на остаток дней был таким: «деревня, религия, смерть». Сегодня трудно найти человека, который бы строил подобные планы.
По сути, религия и философия, о чем бы они не говорили, говорят об одном. О жизни, взятой в ее предельной полноте, а, следовательно, о смерти. Или можно сказать иначе. Религия и философия всегда говорят о главном - о вере, об истине, о свободе, о любви, о вечности, о времени, о небе, о земле, о бессмертии, а, следовательно, о смерти. Человек может и должен многого не знать, но то, о чем говорят религия и философия, человек знать обязан. Человек должен быть посвящен в собственно человеческое. А к собственно человеческому, к сугубо человеческому относится в первую очередь смерть. Во всей вселенной смертен только человек. Одному только человеку открыто, что он конечен и что он прейдет. Ни солнце, ни звезды, ни небо, ни земля, ни все твари, населяющие землю, не знают о смерти, а человек знает. И этим он выделен из всего сущего. Этим он отмечен особо. Когда человек рождается, вместе с жизнью ему дается смерть. «Когда рождается младенец, - говорит Розанов, - то с ним рождается и жизнь, и смерть. И около колыбельки тенью стоит и гроб, в том самом отдалении, как это будет». И мы, люди, об этом знаем, нам единственным это открыто. И если это так, значит от этого факта нельзя отмахнуться, как от чего-то неважного и второстепенно. Смерть первостепенна, смерть это единственный научный факт, как справедливо замечает Александр Дугин. Смерть это сверх-факт, перед значимостью которого все остальное можно поставить под сомнение.
Казалось бы, Розанов и мы вместе с ним, говорим о простых и очевидных вещах. Жизнь и смерть – это два в одном, а не два на разных полках, когда жизнь сама по себе, а смерть сама по себе. Жизнь и смерть каким-то таинственным образом между собой переплетены. Нет такого, чтобы человек жил себе и жил, а потом вдруг умер. Такого нет. Человек сразу начинает умирать со дня его рождения. Человек смертен. Точка!
Но тут мы сталкиваемся с парадоксальным явлением в лице нашей с вами современности. В современной цивилизации смерть табуирована. Цивилизованные люди вроде как и знают о смерти, но при этом не хотят о ней знать. Смерть изгнана из публичного пространства. Современный город вытеснил кладбища на периферию, чтобы смерть лишний раз не напоминала о себе и не портила нам жизнерадостное настроение. Исчезают траурные процессии, сопровождаемый духовыми оркестрами. Если в СМИ появляется информация о чьей-то смерти, она мгновенно затирается другими новостями и жизнерадостной рекламой. На тему табуированности смерти в современном мире много написано и сказано, не будем задерживаться на этом моменте. Наша задача – обозначить его. Главное для нас увидеть, что смерть не вписана в конституцию современного цивилизованного общества. В его идею. В его замысел.
Если мы обратимся к традиции, то там смерть вполне конституционна. Так, например, русский человек традиционно в буквальном смысле планировал смерть. Он заранее изготавливал гроб, подбирал соответствующую одежду, копил похоронные деньги. У Пушкина план на остаток дней был таким: «деревня, религия, смерть». Сегодня трудно найти человека, который бы строил подобные планы.
👍7