Forwarded from Александр Ходаковский
Я хочу, чтобы были те самые либералы, которые против нас. Хочу, чтобы в кафе не пускали людей в военной форме, чтобы кто-то радовался нашей смерти. Я не хочу всеобщего одобрямса и притворных улыбок - мы должны видеть, что война везде, и война эта не против Украины, а за наше будущее. Тогда всем будет понятно, что нас убивает не обученный и натасканный террорист или агент- нас убивает среда, которая поддерживает и одобряет этого агента.
Я стоял в феврале четырнадцатого, ровно за восемь лет до начала операции, на крыше дома профсоюзов в Киеве и смотрел на майдан. По левую руку бесновались сотни оголтелых боевиков, стрелявших в правоохранителей, швырявших в них камни и бутылки с зажигательной смесью. А по правую руку стояла огромная толпа тех, кто ничего не швырял, но кто своим стоянием там демонстрировал поддержку швырявшим, без которой эти швырявшие не продержались бы и дня.
И такие же в России, кто тогда, до операции, поддерживал Украину, способствовали тому, что Украина не шла навстречу требованиям России, но упорно шла к войне. Именно они давали и дают западу надежду, что стоит надавить на Россию, и либералы, и прочие по аналогии с Болотной, побегут свергать власть - и Запад давит, поддерживает Украину, вводит санкции... А перед этим отказался рассматривать любые инициативы России по вопросам коллективной безопасности. И сейчас эти выступают против войны, которую на деле сами и "приближали, как могли", и я хочу видеть их в лицо - так спокойнее.
Я стоял в феврале четырнадцатого, ровно за восемь лет до начала операции, на крыше дома профсоюзов в Киеве и смотрел на майдан. По левую руку бесновались сотни оголтелых боевиков, стрелявших в правоохранителей, швырявших в них камни и бутылки с зажигательной смесью. А по правую руку стояла огромная толпа тех, кто ничего не швырял, но кто своим стоянием там демонстрировал поддержку швырявшим, без которой эти швырявшие не продержались бы и дня.
И такие же в России, кто тогда, до операции, поддерживал Украину, способствовали тому, что Украина не шла навстречу требованиям России, но упорно шла к войне. Именно они давали и дают западу надежду, что стоит надавить на Россию, и либералы, и прочие по аналогии с Болотной, побегут свергать власть - и Запад давит, поддерживает Украину, вводит санкции... А перед этим отказался рассматривать любые инициативы России по вопросам коллективной безопасности. И сейчас эти выступают против войны, которую на деле сами и "приближали, как могли", и я хочу видеть их в лицо - так спокойнее.
👍12
Forwarded from Стихи и книги Дмитрия Мельникова (Dmitry Melnikoff)
Огромной в веснушках ладонью
прогнав от лица комарье,
паромщик на старом пароме
укажет, где место твое.
Закурит кривую цигарку,
и глядя на реку, вздохнет,
и даст тебе хлеба буханку,
и платы с тебя не возьмет.
И будет тот хлебушек сделан
из сладкой, как сахар, муки,
и будут то справа, то слева
мерцать на реке огоньки.
И рыбы, и птицы, и звезды,
и в сумерках летних сады, -
всё будет простым и серьезным,
живым и бессмертным, как ты.
24 августа 2016 года
прогнав от лица комарье,
паромщик на старом пароме
укажет, где место твое.
Закурит кривую цигарку,
и глядя на реку, вздохнет,
и даст тебе хлеба буханку,
и платы с тебя не возьмет.
И будет тот хлебушек сделан
из сладкой, как сахар, муки,
и будут то справа, то слева
мерцать на реке огоньки.
И рыбы, и птицы, и звезды,
и в сумерках летних сады, -
всё будет простым и серьезным,
живым и бессмертным, как ты.
24 августа 2016 года
👍14
АНДРЕЙ ШИШКОВ написал : О ТЕХ, КТО ДОБЫВАЕТ СВЕТ
Если всерьез принять заповедь Христа о Царствии Божием, тогда привычный нам мир перевернется. «Царствие Божие внутри вас есть». Но тогда, с чем же мы имеем дело вовне? Явно, что с чем-то не тем.
Современный человек летает в так называемый космос, но там, куда он летает космоса нет. Там антикосмос, лжекосмос. Для христиан космос - это образ будущего преображенного мира, это рай. Для греков это гармоническое, живое, прекрасное тело. Воплощенная идея, полнота бытия, как идейного, так и чувственного. А современный «космос» - это вещь довольно-таки жуткая: «Разбегание галактик...Тяжкий холод черных дыр...»
Никакого нету дела
До земного существа
Вспышкам огненного тела,
Возмущеньям вещества.
Бесконечностью пустою
Мчат миры, себя круша...
Нету Неба над тобою,
Беззащитная душа.
Так зачем порой ночною
Ты глядишь в него, глядишь
И не с черною дырою -
Со звездою говоришь?!
Но каково же тогда отношение между тем, что «внутри нас есть» и тем, что вовне? Оно обратно тому, к чему мы привыкли. Возвращение в мир религии, философии и поэзии требует отказа от того представления о мире, которое составил себе современный век, взявший за эталон нищету повседневности и обыденности. Необходимо взять за ориентир не прямую, а обратную перспективу.
И тогда нам откроется, что есть только внутреннее, только то, что «внутри нас». А то, что за границей внутреннего, есть всего лишь изъятие из внутреннего. Что познавая внешнее, мы познаем изъятие. Онтологизируя внешнее, мы онтологизируем Ничто. Двигаясь вперед, в прогресс, в «космос», мы движемся в никуда.
Различие между внутренним и внешним надо понимать, как различие внутри внутреннего. Внутреннее – не субъективное, не нечто отличное от объективного. И субъект и объект – структурные моменты внутреннего.
Индивид не является собственником внутреннего. Наоборот, наше внутреннее обладает нами, не оно, а мы в его власти. Внутреннее - не мое и ничье, оно больше чем мое и наше. Мы в нем, а не оно в нас.
Когда мы впотьмах ударяемся о стену или спотыкаемся на дороге о камень, мы, конечно же, имеем дело с внешними вещами. Но это не значит, что эти вещи есть наряду с внутренним. Если бы они были наряду, их бы не было. Они частично изъяты из внутреннего, поэтому нам так больно при столкновении с вещами. Боль, болезнь – это симптом близости Ничто. Внешние вещи не-есть, т.е. они состоят из «есть» и «не». При этом «есть» вещей – это то, что заимствовано у внутреннего. А отрицание «не» представляет собой посыл Ничто, его модификацию. Чтобы получить внешнее, необходимо внутреннее погрузить в ледяную стихию Ничто. Погасить свет в кромешной тьме. Внешнее ближе к Ничто, оно схвачено Ничто. При этом внешнее питается и живет внутренним. Материя, как говорили греки, синоним алчности. Внешнее - это еле-еле бытие, угасающее бытие. Сам по себе внешний мир, изъятый из рождающей матрицы внутреннего, это по словам Евгения Головина, «бетонная стена».
Опустошение внутреннего, тонкого, светового приводит к доминации внешнего, железобетонного. Признание за внешним самостоятельного статуса есть следствие внутренней пустоты, тьмы. Ничтожный и бессмысленный мир есть не что иное, как порождение ничтожной и ослепшей для своего внутреннего света души. Новое время начинается с утверждения, что внутреннее – это чистая доска, на которой внешний мир записывает свои иероглифы. Иначе говоря, Новое время гасит свет.
Если всерьез принять заповедь Христа о Царствии Божием, тогда привычный нам мир перевернется. «Царствие Божие внутри вас есть». Но тогда, с чем же мы имеем дело вовне? Явно, что с чем-то не тем.
Современный человек летает в так называемый космос, но там, куда он летает космоса нет. Там антикосмос, лжекосмос. Для христиан космос - это образ будущего преображенного мира, это рай. Для греков это гармоническое, живое, прекрасное тело. Воплощенная идея, полнота бытия, как идейного, так и чувственного. А современный «космос» - это вещь довольно-таки жуткая: «Разбегание галактик...Тяжкий холод черных дыр...»
Никакого нету дела
До земного существа
Вспышкам огненного тела,
Возмущеньям вещества.
Бесконечностью пустою
Мчат миры, себя круша...
Нету Неба над тобою,
Беззащитная душа.
Так зачем порой ночною
Ты глядишь в него, глядишь
И не с черною дырою -
Со звездою говоришь?!
Но каково же тогда отношение между тем, что «внутри нас есть» и тем, что вовне? Оно обратно тому, к чему мы привыкли. Возвращение в мир религии, философии и поэзии требует отказа от того представления о мире, которое составил себе современный век, взявший за эталон нищету повседневности и обыденности. Необходимо взять за ориентир не прямую, а обратную перспективу.
И тогда нам откроется, что есть только внутреннее, только то, что «внутри нас». А то, что за границей внутреннего, есть всего лишь изъятие из внутреннего. Что познавая внешнее, мы познаем изъятие. Онтологизируя внешнее, мы онтологизируем Ничто. Двигаясь вперед, в прогресс, в «космос», мы движемся в никуда.
Различие между внутренним и внешним надо понимать, как различие внутри внутреннего. Внутреннее – не субъективное, не нечто отличное от объективного. И субъект и объект – структурные моменты внутреннего.
Индивид не является собственником внутреннего. Наоборот, наше внутреннее обладает нами, не оно, а мы в его власти. Внутреннее - не мое и ничье, оно больше чем мое и наше. Мы в нем, а не оно в нас.
Когда мы впотьмах ударяемся о стену или спотыкаемся на дороге о камень, мы, конечно же, имеем дело с внешними вещами. Но это не значит, что эти вещи есть наряду с внутренним. Если бы они были наряду, их бы не было. Они частично изъяты из внутреннего, поэтому нам так больно при столкновении с вещами. Боль, болезнь – это симптом близости Ничто. Внешние вещи не-есть, т.е. они состоят из «есть» и «не». При этом «есть» вещей – это то, что заимствовано у внутреннего. А отрицание «не» представляет собой посыл Ничто, его модификацию. Чтобы получить внешнее, необходимо внутреннее погрузить в ледяную стихию Ничто. Погасить свет в кромешной тьме. Внешнее ближе к Ничто, оно схвачено Ничто. При этом внешнее питается и живет внутренним. Материя, как говорили греки, синоним алчности. Внешнее - это еле-еле бытие, угасающее бытие. Сам по себе внешний мир, изъятый из рождающей матрицы внутреннего, это по словам Евгения Головина, «бетонная стена».
Опустошение внутреннего, тонкого, светового приводит к доминации внешнего, железобетонного. Признание за внешним самостоятельного статуса есть следствие внутренней пустоты, тьмы. Ничтожный и бессмысленный мир есть не что иное, как порождение ничтожной и ослепшей для своего внутреннего света души. Новое время начинается с утверждения, что внутреннее – это чистая доска, на которой внешний мир записывает свои иероглифы. Иначе говоря, Новое время гасит свет.
👍9👎1
Аристотель утверждал, что энергия конституирует соответствующие себе телесные органы. Сначала энергия, потом орган. Видит не глаз, а человек, и поскольку человек видит, у него есть глаза. Если человек не видит, глаза ему не помогут. Мы проводники света, пробивающегося изнутри вовне. Это облако, эта береза, это поле ждут, когда мы обратим на них свой взор, чтобы вывести их из тени к свету. Мы наделяем вещи бытием, изымая их из тьмы забвения и небытия. Насколько мы обращены к источнику света, настолько светел и прекрасен увиденный нами мир. Каждый христианин молится об обращении своей души, что равнозначно ее просветлению. Необращенная душа принимает «мир сей», тонущий и погружающийся во тьму, за чистую монету, пытаясь устроиться в нем с комфортом и безопасностью. Пробудившаяся душа просит прощения за то, что отвернулась от своего солнечного центра, за то, что «ум мой о лукавствии мира сего подвижеся». Человек умен не своим умом, а умен тем светом, который даруется ему свыше.
Новое время хочет приватизировать свет. Оно, устами Декарта заявляет, что источником света является сам человек, его Я. Тем самым человек ставит себя в центр мироздания, а свет, который он считает своим, использует в качестве орудия покорения и завоевания мира. Отсюда берет начало обожествление современной науки. Человек Нового времени не ищет и не просит света, полагая, что со светом у него все в порядке. Мы живем в эпоху катастрофического дефицита. Дефицита света. В эпоху, когда только тусклый ум, оградивший себя от подлинного источника света, признается нормой. Вера признана частным делом, хочешь верь, хочешь не верь. Что касается государства, оно прямо заявляет о своей секулярной природе, свободной от каких-либо световых влияний, угрожающих всеобщему умопомрачению. Соответственно политика угашения умов через систему образования, благодаря государству, носит принудительный характер.
Если все же признавать световую природу человека и мира, то вера как раз и явится высшей формой знания. Почему? Потому что, когда мы прямо смотрим на свет, мы его не видим. Уже Платон в «Пармениде» говорит о том, что источающее свет Единое, скрыто во тьме. Оно сверхумно и сверхбытийно, апофатично. Чистый свет по своей сути апофатичен. И даже ангелы, которые в отличие от нас гораздо ближе к источнику Небесного Света, «на него не смеют взирать», т.е. верят. А сама вера, таким образом, есть откровение апофатичного в катафатичном, скрытого в явленном.
Свет гаснет уже у истоков Нового времени. Этому существует масса свидетельств. Беме, Паскаль, Парацельс…
Вот свидетельство Джона Донна, поэта, конца 16 – начала 17 веков: «И новая философия сомневается во всем. Элемент огня исчез. Солнце потеряно и земля. И ни один мудрец не скажет, на какой дороге их надо искать. И люди открыто признаются, что этот мир кончен».
В 19 веке Федор Тютчев поставил диагноз:
Не плоть, а дух растлился в наши дни,
И человек отчаянно тоскует...
Он к свету рвется из ночной тени
И, свет обретши, ропщет и бунтует.
Безверием палим и иссушен,
Невыносимое он днесь выносит...
И сознает свою погибель он,
И жаждет веры — но о ней не просит...
Не скажет ввек, с молитвой и слезой,
Как ни скорбит перед замкнутой дверью:
«Впусти меня! — Я верю, боже мой!
Приди на помощь моему неверью!..»
Новое время хочет приватизировать свет. Оно, устами Декарта заявляет, что источником света является сам человек, его Я. Тем самым человек ставит себя в центр мироздания, а свет, который он считает своим, использует в качестве орудия покорения и завоевания мира. Отсюда берет начало обожествление современной науки. Человек Нового времени не ищет и не просит света, полагая, что со светом у него все в порядке. Мы живем в эпоху катастрофического дефицита. Дефицита света. В эпоху, когда только тусклый ум, оградивший себя от подлинного источника света, признается нормой. Вера признана частным делом, хочешь верь, хочешь не верь. Что касается государства, оно прямо заявляет о своей секулярной природе, свободной от каких-либо световых влияний, угрожающих всеобщему умопомрачению. Соответственно политика угашения умов через систему образования, благодаря государству, носит принудительный характер.
Если все же признавать световую природу человека и мира, то вера как раз и явится высшей формой знания. Почему? Потому что, когда мы прямо смотрим на свет, мы его не видим. Уже Платон в «Пармениде» говорит о том, что источающее свет Единое, скрыто во тьме. Оно сверхумно и сверхбытийно, апофатично. Чистый свет по своей сути апофатичен. И даже ангелы, которые в отличие от нас гораздо ближе к источнику Небесного Света, «на него не смеют взирать», т.е. верят. А сама вера, таким образом, есть откровение апофатичного в катафатичном, скрытого в явленном.
Свет гаснет уже у истоков Нового времени. Этому существует масса свидетельств. Беме, Паскаль, Парацельс…
Вот свидетельство Джона Донна, поэта, конца 16 – начала 17 веков: «И новая философия сомневается во всем. Элемент огня исчез. Солнце потеряно и земля. И ни один мудрец не скажет, на какой дороге их надо искать. И люди открыто признаются, что этот мир кончен».
В 19 веке Федор Тютчев поставил диагноз:
Не плоть, а дух растлился в наши дни,
И человек отчаянно тоскует...
Он к свету рвется из ночной тени
И, свет обретши, ропщет и бунтует.
Безверием палим и иссушен,
Невыносимое он днесь выносит...
И сознает свою погибель он,
И жаждет веры — но о ней не просит...
Не скажет ввек, с молитвой и слезой,
Как ни скорбит перед замкнутой дверью:
«Впусти меня! — Я верю, боже мой!
Приди на помощь моему неверью!..»
👍9👎1
Что касается 20 века, то здесь ситуация становится прямо критической. «Точка полуночи достигнута», - констатировал состояние глубокой комы Хайдеггер в середине прошлого столетия. Задержка с погружением в абсолютную тьму, по справедливому замечанию Александра Дугина, связана лишь с тем, что исполненное на уровне идей требует некоторого времени для того, чтобы исполниться на уровне факта. Каких идей?
Современное человечество в своем центрированном на себе и умопомраченном существовании измыслило три идеи, призванные заменить источник истинного света. Это либерализм, коммунизм и фашизм. Наши враги движимы ложным светом этих идей. Поскольку коммунизм отодвинут на периферию, остаются либерализм и фашизм. Но в самих этих идеях заложен их неминуемый конец, их самоотрицание. Если Запад победит в войне с Россией, он все равно обречен на исчезновение. Запад исчезнет по причине своего тусклого и злобного ума. Выиграть может только Россия. Ели Россия найдет в себе силы обратиться к Тому, Кто несет истинный свет миру, она победит.
Навстречу истинному свету идут наши монахи, истинным светом благовествуют наши поэты, истинным светом высветляют свои умы наши философы. И за истинный свет идут на смерть наши воины. Монахи, поэты, философы и воины это те, кто добывает и прибавляет нам свет, восстанавливая истинные параметры бытия.
Современное человечество в своем центрированном на себе и умопомраченном существовании измыслило три идеи, призванные заменить источник истинного света. Это либерализм, коммунизм и фашизм. Наши враги движимы ложным светом этих идей. Поскольку коммунизм отодвинут на периферию, остаются либерализм и фашизм. Но в самих этих идеях заложен их неминуемый конец, их самоотрицание. Если Запад победит в войне с Россией, он все равно обречен на исчезновение. Запад исчезнет по причине своего тусклого и злобного ума. Выиграть может только Россия. Ели Россия найдет в себе силы обратиться к Тому, Кто несет истинный свет миру, она победит.
Навстречу истинному свету идут наши монахи, истинным светом благовествуют наши поэты, истинным светом высветляют свои умы наши философы. И за истинный свет идут на смерть наши воины. Монахи, поэты, философы и воины это те, кто добывает и прибавляет нам свет, восстанавливая истинные параметры бытия.
👍6👎1
С праздником Успения Пресвятой Богородицы,православные!
❤18❤🔥2
АНДРЕЙ ШИШКОВ написал:«ПУСТЬ БУДУТ ПРОКЛЯТЫ ТЕРЗАТЕЛИ»
Когда мы смотрим на себя в зеркало, мы видим не себя, а изъятие из себя, свою периферию, помещенную на границу Ничто. Если этому господину дать волю, можно тушить свет. Макс Штирнер еще в середине 19 века очень точно высказался о сути этого господина: «Я для себя — всё, и делаю всё ради себя... Что мы — люди — это самое меньшее в нас и имеет значение, лишь поскольку есть одно из наших свойств, т. е. наша собственность… Мое дело ни божье, ни человеческое, оно не есть истинное, не есть благое, справедливое, свободное и т. д., но исключительно мое, и оно не есть всеобщее, но единственное, как я сам. Кроме меня, для меня нет ничего!» Главным пунктом в этом замечательном пассаже является тезис о том, что человек и индивид это не одно и то же. Индивид больше человека, он может быть человеком, а может и не быть. Человеческое – это собственность индивида, которой он может распоряжаться по своему усмотрению. Менять гендер, разнообразно мутировать, скрещивать себя с пылесосом, учить в школах 7-летних девочек науке одевать презервативы, кастрировать 12-летних мальчиков, как это практикуется в современной Америке, дабы они могли свободнее определяться со своей гендерной идентичностью… И хотя сам Штирнер всего этого не прозревал, он сделал больше, он открыл шлюзы. Философ – это повивальная бабка, как говорил Сократ, он сам не рожает, он помогает в родах. А рожала Европа. И в итоге родила 54 вариации пола.
«Ich habe meine Sache auf Nichts gestellt» («Я поставил свое дело на ничто)». Это принципиальный момент. Только выдвигаясь на границу Ничто, мы способны превратиться в существа, абсолютно свободные от всего, что нас связывает с миром, Богом, человеком и любыми формами коллективной и ангельской идентичности. О Штирнере вспомнили после Второй мировой, во времена Сартра и Камю, когда европейская метафизика открыла для себя, что принцип индивидуальной свободы, этот фундамент современной западной цивилизации, основанный на Ничто. В эпоху постмодерна этот тезис стал общим местом. Во всех современных западных онтологиях Ничто играет ключевую роль. Мы живем в эпоху, когда все традиционные формы, удерживающие человеческую жизнь от распада, безумия, погружения во тьму, все они разлагаются и дискредитируются. В мире, где правит Ничто, не может быть ничего прочного, святого, неприкосновенного. Все позволено, ничего не свято. Мы живем в мире, в котором возможно все. Нет такой мерзости, подлости и такого святотатства, которые бы не стали реальностью. Русский человек, в котором еще теплятся архаические пережитки, отказывается это понимать. Когда поймет, тогда проснется.
В эпоху Модерна индивид еще мог питать иллюзии относительно того, что он есть и причастен бытию. В эпоху Постмодерна иллюзии исчезли. Индивид – это тот, кто проваливается в Ничто. Точно также как провалился в Ничто и распался атом новоевропейской физики, на котором она пыталась строить свои «научные картины мира». Гегель оказался прав: у понятия атома нет и не может быть реальности. Так же как у понятия индивида. Атом и индивид – это один и тот же искусственный концепт. По-гречески «атом», по-латински «индивид»., по-русски «неделимый» Атом не есть, атом – это исчезающая, проваливающаяся в Ничто периферия природного мира. Так же как индивид – это исчезающая периферия человеческого социума. «Гражданское общество», т.е. общество, основанное на принципе «свободного индивида», это исчезающее общество. Что касается «глобального гражданского общества», идеи, на реализацию которой сегодня брошены колоссальные мировые ресурсы, - политические, военные, медийные, финансовые, - то это гроб для человечества.
Когда мы смотрим на себя в зеркало, мы видим не себя, а изъятие из себя, свою периферию, помещенную на границу Ничто. Если этому господину дать волю, можно тушить свет. Макс Штирнер еще в середине 19 века очень точно высказался о сути этого господина: «Я для себя — всё, и делаю всё ради себя... Что мы — люди — это самое меньшее в нас и имеет значение, лишь поскольку есть одно из наших свойств, т. е. наша собственность… Мое дело ни божье, ни человеческое, оно не есть истинное, не есть благое, справедливое, свободное и т. д., но исключительно мое, и оно не есть всеобщее, но единственное, как я сам. Кроме меня, для меня нет ничего!» Главным пунктом в этом замечательном пассаже является тезис о том, что человек и индивид это не одно и то же. Индивид больше человека, он может быть человеком, а может и не быть. Человеческое – это собственность индивида, которой он может распоряжаться по своему усмотрению. Менять гендер, разнообразно мутировать, скрещивать себя с пылесосом, учить в школах 7-летних девочек науке одевать презервативы, кастрировать 12-летних мальчиков, как это практикуется в современной Америке, дабы они могли свободнее определяться со своей гендерной идентичностью… И хотя сам Штирнер всего этого не прозревал, он сделал больше, он открыл шлюзы. Философ – это повивальная бабка, как говорил Сократ, он сам не рожает, он помогает в родах. А рожала Европа. И в итоге родила 54 вариации пола.
«Ich habe meine Sache auf Nichts gestellt» («Я поставил свое дело на ничто)». Это принципиальный момент. Только выдвигаясь на границу Ничто, мы способны превратиться в существа, абсолютно свободные от всего, что нас связывает с миром, Богом, человеком и любыми формами коллективной и ангельской идентичности. О Штирнере вспомнили после Второй мировой, во времена Сартра и Камю, когда европейская метафизика открыла для себя, что принцип индивидуальной свободы, этот фундамент современной западной цивилизации, основанный на Ничто. В эпоху постмодерна этот тезис стал общим местом. Во всех современных западных онтологиях Ничто играет ключевую роль. Мы живем в эпоху, когда все традиционные формы, удерживающие человеческую жизнь от распада, безумия, погружения во тьму, все они разлагаются и дискредитируются. В мире, где правит Ничто, не может быть ничего прочного, святого, неприкосновенного. Все позволено, ничего не свято. Мы живем в мире, в котором возможно все. Нет такой мерзости, подлости и такого святотатства, которые бы не стали реальностью. Русский человек, в котором еще теплятся архаические пережитки, отказывается это понимать. Когда поймет, тогда проснется.
В эпоху Модерна индивид еще мог питать иллюзии относительно того, что он есть и причастен бытию. В эпоху Постмодерна иллюзии исчезли. Индивид – это тот, кто проваливается в Ничто. Точно также как провалился в Ничто и распался атом новоевропейской физики, на котором она пыталась строить свои «научные картины мира». Гегель оказался прав: у понятия атома нет и не может быть реальности. Так же как у понятия индивида. Атом и индивид – это один и тот же искусственный концепт. По-гречески «атом», по-латински «индивид»., по-русски «неделимый» Атом не есть, атом – это исчезающая, проваливающаяся в Ничто периферия природного мира. Так же как индивид – это исчезающая периферия человеческого социума. «Гражданское общество», т.е. общество, основанное на принципе «свободного индивида», это исчезающее общество. Что касается «глобального гражданского общества», идеи, на реализацию которой сегодня брошены колоссальные мировые ресурсы, - политические, военные, медийные, финансовые, - то это гроб для человечества.
👍9👎1
Макс Штирнер, который впервые отчетливо оформил идею индивида, обладающим властью над человеком и способного отказаться от всего человеческого, это идеолог. Но там, где есть ложная идея, должна быть и ложная онтология. Должен быть носитель лжи, чью ложь идеолог высказывает и оформляет как истину. Мы можем здесь апеллировать к Прудону, Марксу или Лассалю. Но лучше перечесть «Кантос» Эзры Паунда, эту лучшую книгу в истории экономической мысли.
Носитель фиктивной онтологии должен занимать в социуме то же периферийно ничтожное место, что индивид. Но при этом претендовать на первенство и господство. Это класс торговцев и в первую очередь его элита, т.е. финансисты. Раковая клетка, существующая за счет здоровой, но утверждающая, что дело обстоит прямо противоположным образом. Благодаря трудам Жоржа Дюмезиля мы знаем, что в индоевропейских обществах онтологически фундированными признавались только три сословия – крестьяне, воины, жрецы. Что касается торговцев, то это парии, отверженные, пролетарии, если использовать современный термин. По-русски хам, бомж, бич, гопник.
Великая французская революция, жестоко расправившаяся с крестьянством, дворянством и духовенством, была революцией гопников.
Кровь голубая на помост хлестала…
Ликуй, толпа! Сжимай своё кольцо!
Но, говорят, Антуанетта встала
И голову швырнула им в лицо.
Я был плохим учеником, признаться;
В истории так много тёмных мест.
Но из свободы, равенства и братства
Я вынес только королевский жест.
Это русский поэт Юрий Кузнецов. Можно еще вспомнить Глеба Горбовского.
Хочу увидеть короля.
Живого. В праздничном мундире.
Ведь где-то есть еще земля,
пускай - единственная в мире,
где стража стынет у крыльца,
где королевская охота,
принцессы, бледные с лица,
по гроб влюбленные в кого-то...
Ведь где-то есть!
...А, может, - нет?
Скорей всего - король задушен.
Дворец пошел под сельсовет
или, по пьянке, был разрушен.
Смекнула стража, что к чему,
ушла в пожарники... А девы -
так до сих пор и не пойму, -
принцессы глупенькие, где вы?
Надо понимать, что мы живем в цивилизации хамов и гопников, которые верстают под себя, политику, культуру, образование. Сошлемся на чисто эмпирическое наблюдение Маркса, сделанное по итогам французской революции 1848 года, в результате которой к власти пришла финансовая буржуазия. «Финансовая аристократия как по способу своего обогащения, так и по характеру своих наслаждений есть не что иное, как возрождение люмпен-пролетариата на верхах буржуазного общества… На самых высоких подмостках буржуазного общества публично разыгрывались те самые сцены, которые обыкновенно приводят люмпен-пролетариат в притоны разврата, в богадельни и в дома для умалишенных, на скамью подсудимых, на каторгу и на эшафот». В век глобализма мировая и все местечковые элиты выкроены по этому, не очень приглядному образцу. Нынешняя российская элита, разумеется, не является исключением. Соответственно, то, что в нынешнем мире принято называть политикой, экономикой, культурой, информацией это не что иное как «спектакль» по меткому замечанию Ги Дебора. На деле мы имеем дело с псевдополитикой, псевдоэкономикой, псевдоинформацией и псевдокультурой.
Особенность России в том, что русский народ, вопреки 300-летним экспериментам по его модернизации и вестернизации, стоившим нам сотни миллионов жизней, наш народ жив. Народ это не социологическая, а ментальная категория. Это не совокупность таксистов, работяг, официантов и лифтеров. Это та глубина нашего сознания, в которой мы соединяемся с мертвыми отцами и братьями. Когда-то Гердер высказал мысль о том, что народы – это мысли Бога. А мысль Бога не может быть буржуазной. Эта мысль чиста и благородна, следовательно, чиста и наша народная глубина. В этой чистоте мы и соединяемся со своими мертвыми.
Носитель фиктивной онтологии должен занимать в социуме то же периферийно ничтожное место, что индивид. Но при этом претендовать на первенство и господство. Это класс торговцев и в первую очередь его элита, т.е. финансисты. Раковая клетка, существующая за счет здоровой, но утверждающая, что дело обстоит прямо противоположным образом. Благодаря трудам Жоржа Дюмезиля мы знаем, что в индоевропейских обществах онтологически фундированными признавались только три сословия – крестьяне, воины, жрецы. Что касается торговцев, то это парии, отверженные, пролетарии, если использовать современный термин. По-русски хам, бомж, бич, гопник.
Великая французская революция, жестоко расправившаяся с крестьянством, дворянством и духовенством, была революцией гопников.
Кровь голубая на помост хлестала…
Ликуй, толпа! Сжимай своё кольцо!
Но, говорят, Антуанетта встала
И голову швырнула им в лицо.
Я был плохим учеником, признаться;
В истории так много тёмных мест.
Но из свободы, равенства и братства
Я вынес только королевский жест.
Это русский поэт Юрий Кузнецов. Можно еще вспомнить Глеба Горбовского.
Хочу увидеть короля.
Живого. В праздничном мундире.
Ведь где-то есть еще земля,
пускай - единственная в мире,
где стража стынет у крыльца,
где королевская охота,
принцессы, бледные с лица,
по гроб влюбленные в кого-то...
Ведь где-то есть!
...А, может, - нет?
Скорей всего - король задушен.
Дворец пошел под сельсовет
или, по пьянке, был разрушен.
Смекнула стража, что к чему,
ушла в пожарники... А девы -
так до сих пор и не пойму, -
принцессы глупенькие, где вы?
Надо понимать, что мы живем в цивилизации хамов и гопников, которые верстают под себя, политику, культуру, образование. Сошлемся на чисто эмпирическое наблюдение Маркса, сделанное по итогам французской революции 1848 года, в результате которой к власти пришла финансовая буржуазия. «Финансовая аристократия как по способу своего обогащения, так и по характеру своих наслаждений есть не что иное, как возрождение люмпен-пролетариата на верхах буржуазного общества… На самых высоких подмостках буржуазного общества публично разыгрывались те самые сцены, которые обыкновенно приводят люмпен-пролетариат в притоны разврата, в богадельни и в дома для умалишенных, на скамью подсудимых, на каторгу и на эшафот». В век глобализма мировая и все местечковые элиты выкроены по этому, не очень приглядному образцу. Нынешняя российская элита, разумеется, не является исключением. Соответственно, то, что в нынешнем мире принято называть политикой, экономикой, культурой, информацией это не что иное как «спектакль» по меткому замечанию Ги Дебора. На деле мы имеем дело с псевдополитикой, псевдоэкономикой, псевдоинформацией и псевдокультурой.
Особенность России в том, что русский народ, вопреки 300-летним экспериментам по его модернизации и вестернизации, стоившим нам сотни миллионов жизней, наш народ жив. Народ это не социологическая, а ментальная категория. Это не совокупность таксистов, работяг, официантов и лифтеров. Это та глубина нашего сознания, в которой мы соединяемся с мертвыми отцами и братьями. Когда-то Гердер высказал мысль о том, что народы – это мысли Бога. А мысль Бога не может быть буржуазной. Эта мысль чиста и благородна, следовательно, чиста и наша народная глубина. В этой чистоте мы и соединяемся со своими мертвыми.
👍10👎1
Освобождение народа, говорит Николай Бердяев, не может быть освобождением для духа буржуазного мещанства. «Ведь трудящийся народ не менее древнего, не менее аристократического происхождения, чем так называемая «аристократия», и он может, он должен пойти по благородному, вечному, религиозному пути. Злоба против вечности, против великих вещей… прививается народу людьми временными, людьми недавнего происхождения, но ее нет в корнях народной жизни, и она не нужна для торжества правды демократии. Благородство всегда предполагает уважение к человеческому лицу и благоговение к святым, прекрасным, сверхчеловеческим вещам. Горе и несчастье, если людей дотерзали до того, что не могут они уже быть благородными, не могут помнить о своем древнем, теряющемся в вечности происхождении… Почему демократию хотят связать с религией мещанства, человеческого самодовольства и самообожествления, а не с религией рыцарства, благоговения к сверхчеловечески прекрасному?.. Пусть будут прокляты терзатели».
Спасибо, Николай Александрович! Русский философ должен быть и всегда будет со своим народом.
- Спартанцы сдавайтесь, отдайте тело вашего царя, и наш царь гарантирует вам жизнь.
- Мы останемся со своим царем
- Русские сдавайтесь, отрекитесь от всего святого, и мы гарантируем вам жизнь и кэшбэк.
- Мы останемся со своими святыми и со своим народом.
Спасибо, Николай Александрович! Русский философ должен быть и всегда будет со своим народом.
- Спартанцы сдавайтесь, отдайте тело вашего царя, и наш царь гарантирует вам жизнь.
- Мы останемся со своим царем
- Русские сдавайтесь, отрекитесь от всего святого, и мы гарантируем вам жизнь и кэшбэк.
- Мы останемся со своими святыми и со своим народом.
👍9👎3👏2
АНДРЕЙ ШИШКОВ написал : НЕ СДАВАЙСЯ!
Религия, философия и поэзия говорят только о том, что «внутри нас есть», но при этом больше нас. О бытии. Все, что вовне понимается, как отнесенное к тому, что внутри. Все внешнее - это всего лишь символический язык, на котором изъясняет себя внутреннее.
Под голубыми небесами
Великолепными коврами,
Блестя на солнце, снег лежит;
Прозрачный лес один чернеет,
И ель сквозь иней зеленеет,
И речка подо льдом блестит.
В этом поэтическом высказывании мы имеем дело с оригиналом. А когда мы просто глазеем на окружающий нас мир, мы имеем дело с копией. Природа, по словам Шеллинга, это окаменевший интеллект. Сами по себе природа, земля, мир вне поэтического слова - это копии, это застывшая окоченевшая поэзия, недо-поэзия. Без поэзии наша русская земля – копия без оригинала.
По словам Хайдеггера «Мы не видим изначально предметы и вещи, а потом о них говорим, напротив, мы говорим не о том, что прежде видим, но видим то, что о вещах прежде сказано». Хайдеггер следует за Аристотелем, утверждавшим, что высказывание, изъявление, «логос апофантикос» представляют собой не отражение бытия, а само бытие. Показательно, что у Аристотеля, божественный интеллект, творящий мир, носит название поэтического ума, «нус поэтикос» в противоположность страдательному уму, «нус патетикос», имеющему дело с образами и гештальтами, созданными первым умом. В Средневековье это различие активного и пассивного ума, восходящее к Аристотелю, было трансформировано в понятии «внутренней» и внешней» формы. Вот, что в этой связи пишет Евгений Головин: «Как говорили схоласты, есть форма-форманта и есть форма-информанта. Форма-форманта присуща человеку изначально, она строит человеческую композицию изнутри. Например, представьте человека, очень культурного и образованного, который нигде и никогда не учился, и жил в какой-нибудь пустыне. Если он стал таким – это действие формы-форманты, т.е. того начала, которое действует из центра на периферию, достигая его души и тела. Форма-информанта нечто иное, она действует от периферии к центру. Это есть то, чем всегда злоупотребляла европейская цивилизация… сильная форма-информанта может совершенно нас изуродовать, может убить нашу субъективность и сделать нас такими, какими нас хочет видеть, допустим, учитель, правящие классы и т.д.»
Хайдеггер примыкает к той же традиции, берущей начало от Аристотеля, когда вводит различие Selbst и das Man, собственного и несобственного экзистирования.
Во всех этих примерах речь идет об одном и том же. Если нечто вспыхнет, чего нет в сознании, оно не вспыхнет вообще. Реальная вещь ничего не добавляет к знанию о вещи, кроме изъяна. Но это знание не является продуктом чисто человеческого разумения. В лице «нус поэтикос» в человеке действует и думает не человек, сквозь человека думает и действует Бог, Сам или через своих умных посланников, ангелов. Главная задача познающего человека в том, чтобы не выпячивать свое мелкое разумение, а убрать его, очистив тем самым место для божественного присутствия. В православной аскетике умное делание начинается с покаяния, с перемены ума. Суть этой перемены в том, что ум отвращается от всего внешнего и обращается к внутреннему. Человек кается, укоряет себя в том, что слишком прилеплялся к внешнему, к страстям, богатству, греху. Грех – значит мимо цели, прочь от себя, от своего душевного центра, в котором мирская горизонталь преломляется в духовную вертикаль. Грех - это падение ума, а кроме ума в человеке падать нечему. Бесы - это падшие умы, которые не могут подняться, а человек может. Человек может отменить инерцию своего падения и взлететь. Целью умного делания является полет. Монах воспаряет к свету, к его божественному истоку. Его индивидуальность, перестав принадлежать ему, превращается в проводник света.
Религия, философия и поэзия говорят только о том, что «внутри нас есть», но при этом больше нас. О бытии. Все, что вовне понимается, как отнесенное к тому, что внутри. Все внешнее - это всего лишь символический язык, на котором изъясняет себя внутреннее.
Под голубыми небесами
Великолепными коврами,
Блестя на солнце, снег лежит;
Прозрачный лес один чернеет,
И ель сквозь иней зеленеет,
И речка подо льдом блестит.
В этом поэтическом высказывании мы имеем дело с оригиналом. А когда мы просто глазеем на окружающий нас мир, мы имеем дело с копией. Природа, по словам Шеллинга, это окаменевший интеллект. Сами по себе природа, земля, мир вне поэтического слова - это копии, это застывшая окоченевшая поэзия, недо-поэзия. Без поэзии наша русская земля – копия без оригинала.
По словам Хайдеггера «Мы не видим изначально предметы и вещи, а потом о них говорим, напротив, мы говорим не о том, что прежде видим, но видим то, что о вещах прежде сказано». Хайдеггер следует за Аристотелем, утверждавшим, что высказывание, изъявление, «логос апофантикос» представляют собой не отражение бытия, а само бытие. Показательно, что у Аристотеля, божественный интеллект, творящий мир, носит название поэтического ума, «нус поэтикос» в противоположность страдательному уму, «нус патетикос», имеющему дело с образами и гештальтами, созданными первым умом. В Средневековье это различие активного и пассивного ума, восходящее к Аристотелю, было трансформировано в понятии «внутренней» и внешней» формы. Вот, что в этой связи пишет Евгений Головин: «Как говорили схоласты, есть форма-форманта и есть форма-информанта. Форма-форманта присуща человеку изначально, она строит человеческую композицию изнутри. Например, представьте человека, очень культурного и образованного, который нигде и никогда не учился, и жил в какой-нибудь пустыне. Если он стал таким – это действие формы-форманты, т.е. того начала, которое действует из центра на периферию, достигая его души и тела. Форма-информанта нечто иное, она действует от периферии к центру. Это есть то, чем всегда злоупотребляла европейская цивилизация… сильная форма-информанта может совершенно нас изуродовать, может убить нашу субъективность и сделать нас такими, какими нас хочет видеть, допустим, учитель, правящие классы и т.д.»
Хайдеггер примыкает к той же традиции, берущей начало от Аристотеля, когда вводит различие Selbst и das Man, собственного и несобственного экзистирования.
Во всех этих примерах речь идет об одном и том же. Если нечто вспыхнет, чего нет в сознании, оно не вспыхнет вообще. Реальная вещь ничего не добавляет к знанию о вещи, кроме изъяна. Но это знание не является продуктом чисто человеческого разумения. В лице «нус поэтикос» в человеке действует и думает не человек, сквозь человека думает и действует Бог, Сам или через своих умных посланников, ангелов. Главная задача познающего человека в том, чтобы не выпячивать свое мелкое разумение, а убрать его, очистив тем самым место для божественного присутствия. В православной аскетике умное делание начинается с покаяния, с перемены ума. Суть этой перемены в том, что ум отвращается от всего внешнего и обращается к внутреннему. Человек кается, укоряет себя в том, что слишком прилеплялся к внешнему, к страстям, богатству, греху. Грех – значит мимо цели, прочь от себя, от своего душевного центра, в котором мирская горизонталь преломляется в духовную вертикаль. Грех - это падение ума, а кроме ума в человеке падать нечему. Бесы - это падшие умы, которые не могут подняться, а человек может. Человек может отменить инерцию своего падения и взлететь. Целью умного делания является полет. Монах воспаряет к свету, к его божественному истоку. Его индивидуальность, перестав принадлежать ему, превращается в проводник света.
👍12👎2