АНДРЕЙ ШИШКОВ написал: «НЕУЖЕЛИ?»
Главный вопрос, по сути единственный вопрос, с которого все начинается и которым все заканчивается, это вопрос о том, как жить в мире, где нет ничего святого.
Мы помним, как в конце 70-х Высоцкий так прямо и спел: «Ничего не свято!» Конечно, он имел ввиду не одну только Россию, но и Россию тоже. Существует легенда, согласно которой Сталин, встречаясь с американским послом Гарриманом, сказал ему: «А вы знаете, ведь они воюют не за нас, а за свою матушку Россию». Возможно это не легенда, а факт, не важно. Для социологии легенда в большей степени факт, чем голый факт.
Сейчас мы воюем тоже не «за них», а за свою мать Россию. Никому не надо доказывать, что наш патриотизм питают вовсе не «общечеловеческие ценности», не «права человека», не «священная и неприкосновенная частная собственность», не «демократия», не «гражданское общество», не «свободная рыночная экономика», не «идея разделения властей», не «ювенальная юстиция», не «либеральные свободы», узаконивающие однополые браки и перемену пола. Можно со стопроцентной уверенностью утверждать, что ни одно из «социальных завоеваний» постсоветского периода не является источником русского патриотизма. То, что русский человек называет Родиной, не имеет ни малейшего отношения ко всему корпусу наличной социальной реальности. Русский человек видит свою Родину, когда он закрывает глаза и погружается в себя. Когда он обращает своей взор вовне, он видит рекламу кока-колы. Иначе говоря, Родина - это то, что сидит внутри каждого русского человека и, если находит выход вовне, то только на уровне воображения, но это неплохо. Главное в том, что мы открыты святому, нашей Родине. Тому, что невидимо.
Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.
Сказано о России во время войны 1855 года.
Что такое невидимое? «Природа любит прятаться», - говорит Гераклит. Все видимое стыдится того, что оно видимо и хочет стать невидимым. Все самое драгоценное, святое, заветное всегда прячется. Золото мира спрятано. Тело наружу, а душа внутри. Телу неуютно на свету, оно скрывает себя в одеждах. Оно не хочет быть телом, а хочет стать душой. И становится, когда мы умираем. Тот, кто хочет просто жить в теле, убегая от смерти, тот не умирает, а околевает, говорит нам Хайдеггер. А тот, кто обращен лицом к смерти, к невидимому, воистину есть. Природа не желает оставаться природой, говорят нам Шеллинг и Гегель, она хочет стать духом. Все вещи, говорит Аристотель, стремятся к своему естественному месту, которое невидимо. Эта цель движет вещами, целевая причина. В христианстве такое место называется раем. Невидимое правит миром. Христос - царь мира, говорят христиане. Апостолы не верили в Христа, когда они его видели. Апостолов можно понять. Как может быть царем мира тот, кого мы видим?
Но как же тогда мы узнаем о невидимом? Как оно нам открывается? Невидимое открывается и сберегается в слове. Слово – самое драгоценное из всего, что есть в мире. В слове невидимое становится видимым. В начале было слово. Тело Христа словесно. Логосно - по-гречески. Оно не для того, чтобы мы его увидели, а для того, чтобы сквозь него увидели невидимое. Ключевой философский термин «онто-логия» можно переводить на русский как «онто-словие». Говорящее бытие. Говорящее невидимое. Мир - это не что иное, как песня, поэма. Нет и не было никогда мира, который якобы движется по своим бессловесным и совершенно бессмысленным законам. Как у Галилея или у Ньютона. Такое понимание мира возникает только в Новое время, утверждающее, что мир не стремится к своему невидимому истоку и к своей цели, к раю, и что он абсолютно бессмыслен. Лосев так говорит о новоевропейском уме, выпадающем из божественного поэтического слова: «Это —рабское подчинение данностям, рабское послушание греху. То, что высочайшим и истиннейшим знанием считается отвлеченная наука, есть результат величайшего разрушения бытия и плод коренного растления человеческого духа». Браво Алексей Федорович!
Главный вопрос, по сути единственный вопрос, с которого все начинается и которым все заканчивается, это вопрос о том, как жить в мире, где нет ничего святого.
Мы помним, как в конце 70-х Высоцкий так прямо и спел: «Ничего не свято!» Конечно, он имел ввиду не одну только Россию, но и Россию тоже. Существует легенда, согласно которой Сталин, встречаясь с американским послом Гарриманом, сказал ему: «А вы знаете, ведь они воюют не за нас, а за свою матушку Россию». Возможно это не легенда, а факт, не важно. Для социологии легенда в большей степени факт, чем голый факт.
Сейчас мы воюем тоже не «за них», а за свою мать Россию. Никому не надо доказывать, что наш патриотизм питают вовсе не «общечеловеческие ценности», не «права человека», не «священная и неприкосновенная частная собственность», не «демократия», не «гражданское общество», не «свободная рыночная экономика», не «идея разделения властей», не «ювенальная юстиция», не «либеральные свободы», узаконивающие однополые браки и перемену пола. Можно со стопроцентной уверенностью утверждать, что ни одно из «социальных завоеваний» постсоветского периода не является источником русского патриотизма. То, что русский человек называет Родиной, не имеет ни малейшего отношения ко всему корпусу наличной социальной реальности. Русский человек видит свою Родину, когда он закрывает глаза и погружается в себя. Когда он обращает своей взор вовне, он видит рекламу кока-колы. Иначе говоря, Родина - это то, что сидит внутри каждого русского человека и, если находит выход вовне, то только на уровне воображения, но это неплохо. Главное в том, что мы открыты святому, нашей Родине. Тому, что невидимо.
Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.
Сказано о России во время войны 1855 года.
Что такое невидимое? «Природа любит прятаться», - говорит Гераклит. Все видимое стыдится того, что оно видимо и хочет стать невидимым. Все самое драгоценное, святое, заветное всегда прячется. Золото мира спрятано. Тело наружу, а душа внутри. Телу неуютно на свету, оно скрывает себя в одеждах. Оно не хочет быть телом, а хочет стать душой. И становится, когда мы умираем. Тот, кто хочет просто жить в теле, убегая от смерти, тот не умирает, а околевает, говорит нам Хайдеггер. А тот, кто обращен лицом к смерти, к невидимому, воистину есть. Природа не желает оставаться природой, говорят нам Шеллинг и Гегель, она хочет стать духом. Все вещи, говорит Аристотель, стремятся к своему естественному месту, которое невидимо. Эта цель движет вещами, целевая причина. В христианстве такое место называется раем. Невидимое правит миром. Христос - царь мира, говорят христиане. Апостолы не верили в Христа, когда они его видели. Апостолов можно понять. Как может быть царем мира тот, кого мы видим?
Но как же тогда мы узнаем о невидимом? Как оно нам открывается? Невидимое открывается и сберегается в слове. Слово – самое драгоценное из всего, что есть в мире. В слове невидимое становится видимым. В начале было слово. Тело Христа словесно. Логосно - по-гречески. Оно не для того, чтобы мы его увидели, а для того, чтобы сквозь него увидели невидимое. Ключевой философский термин «онто-логия» можно переводить на русский как «онто-словие». Говорящее бытие. Говорящее невидимое. Мир - это не что иное, как песня, поэма. Нет и не было никогда мира, который якобы движется по своим бессловесным и совершенно бессмысленным законам. Как у Галилея или у Ньютона. Такое понимание мира возникает только в Новое время, утверждающее, что мир не стремится к своему невидимому истоку и к своей цели, к раю, и что он абсолютно бессмыслен. Лосев так говорит о новоевропейском уме, выпадающем из божественного поэтического слова: «Это —рабское подчинение данностям, рабское послушание греху. То, что высочайшим и истиннейшим знанием считается отвлеченная наука, есть результат величайшего разрушения бытия и плод коренного растления человеческого духа». Браво Алексей Федорович!
👍13
Галилей, Ньютон и вся новоевропейская ученость говорят о мире и ткут своими словами образ мертвого, лишенного света и любви безблагодатного мира. Их мир тоже словесен, но это лживые или «мертвые слова», «дурно пахнущие слова». Новоевропейская ученость лжет и дурно пахнет.
Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог,
И в Евангелии от Иоанна
Сказано, что Слово это — Бог.
Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества.
И, как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.
Помнится, нечто похожее и про те же запахи мы читали у Эзры Паунда, когда он описывал ад.
Ну и, конечно же, вспоминаем знаменитое тютчевское:
Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик…
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык…
Они не видят и не слышат,
Живут в сем мире, как впотьмах!
Кому же спасать мир от дурно пахнущей клеветы, как не поэтам. Коль скоро мир - это поэтическое откровение. Но кто слышит поэтов? «К чему поэты в скудные времена?» Тот же самый вопрос можно повернуть иначе. Зачем все эти тревожащие нас воспоминания о рае, о святом, о невидимом? Мы смирились с адом и изобрели одеколон от неприятных запахов. Но тогда мы рискуем попасть в ситуацию Берлиоза:
«Тут в мозгу у Берлиоза кто-то отчаянно крикнул: «Неужели?..» Еще раз, и в последний раз, мелькнула луна, но уже разваливаясь на куски, и затем стало темно. Трамвай накрыл Берлиоза, и под решетку Патриаршей аллеи выбросило на булыжный откос круглый темный предмет. Скатившись с этого откоса, он запрыгал по булыжникам Бронной. Это была отрезанная голова Берлиоза».
Берлиоз не умер, как сказал бы Хайдеггер, Берлиоз околел. А возглас «Неужели?» раздался из уст новоевропейской метафизики, убивающей Бога. Берлиоз знал, что Христа нет, но все дело в том, что Христос этого не знал.
Бог любит поэтов, и, если мы любим поэтов, значит мы любим святое, а если мы любим святое, Бог любит и нас. Всегда и во все времена имело вес не то, что говорят эксперты, тем более современные, прошедшие школу новоевропейской учености, а то, что говорят поэты.
Посмотри, встает цунами
Над скорлупками квартир.
Так, разделываясь с нами,
Красота спасает мир.
Эти стихи написаны относительно недавно. Они нам сообщают о том, что происходит в мире прямо сейчас, сию секунду. Суть совершающегося с нами вовсе не в том, что мы идем к комфорту и безопасности и что у нас, де, есть национальные и прочие проекты. Все нынешние лозунги и декларации следует отправить в помойное ведро, а всюду на рекламных баннерах и правительственных зданиях разместить слово самого бытия, услышанное и высказанное поэтом: «Так, разделываясь с нами, красота спасает мир».
Не надо следить за сводками новостей в сфере экономике, где все обман и извращение. Следите за новинками поэзии, и вы будете посвящены в существенное и фундаментальное. Ну а самым новым и новейшим из всего новостного для нас был и остается Пушкин. «Мы должны, - напутствовал нас Василий Розанов, - любить его, как люди "потерянного рая" любят и воображают о "возвращенном рае"… К Пушкину, господа! - к Пушкину снова!..»
Рай, святая земля истинный источник нашего патриотизма. В нем наша главная «военная тайна». А рай для врага неприступен.
Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог,
И в Евангелии от Иоанна
Сказано, что Слово это — Бог.
Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества.
И, как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.
Помнится, нечто похожее и про те же запахи мы читали у Эзры Паунда, когда он описывал ад.
Ну и, конечно же, вспоминаем знаменитое тютчевское:
Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик…
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык…
Они не видят и не слышат,
Живут в сем мире, как впотьмах!
Кому же спасать мир от дурно пахнущей клеветы, как не поэтам. Коль скоро мир - это поэтическое откровение. Но кто слышит поэтов? «К чему поэты в скудные времена?» Тот же самый вопрос можно повернуть иначе. Зачем все эти тревожащие нас воспоминания о рае, о святом, о невидимом? Мы смирились с адом и изобрели одеколон от неприятных запахов. Но тогда мы рискуем попасть в ситуацию Берлиоза:
«Тут в мозгу у Берлиоза кто-то отчаянно крикнул: «Неужели?..» Еще раз, и в последний раз, мелькнула луна, но уже разваливаясь на куски, и затем стало темно. Трамвай накрыл Берлиоза, и под решетку Патриаршей аллеи выбросило на булыжный откос круглый темный предмет. Скатившись с этого откоса, он запрыгал по булыжникам Бронной. Это была отрезанная голова Берлиоза».
Берлиоз не умер, как сказал бы Хайдеггер, Берлиоз околел. А возглас «Неужели?» раздался из уст новоевропейской метафизики, убивающей Бога. Берлиоз знал, что Христа нет, но все дело в том, что Христос этого не знал.
Бог любит поэтов, и, если мы любим поэтов, значит мы любим святое, а если мы любим святое, Бог любит и нас. Всегда и во все времена имело вес не то, что говорят эксперты, тем более современные, прошедшие школу новоевропейской учености, а то, что говорят поэты.
Посмотри, встает цунами
Над скорлупками квартир.
Так, разделываясь с нами,
Красота спасает мир.
Эти стихи написаны относительно недавно. Они нам сообщают о том, что происходит в мире прямо сейчас, сию секунду. Суть совершающегося с нами вовсе не в том, что мы идем к комфорту и безопасности и что у нас, де, есть национальные и прочие проекты. Все нынешние лозунги и декларации следует отправить в помойное ведро, а всюду на рекламных баннерах и правительственных зданиях разместить слово самого бытия, услышанное и высказанное поэтом: «Так, разделываясь с нами, красота спасает мир».
Не надо следить за сводками новостей в сфере экономике, где все обман и извращение. Следите за новинками поэзии, и вы будете посвящены в существенное и фундаментальное. Ну а самым новым и новейшим из всего новостного для нас был и остается Пушкин. «Мы должны, - напутствовал нас Василий Розанов, - любить его, как люди "потерянного рая" любят и воображают о "возвращенном рае"… К Пушкину, господа! - к Пушкину снова!..»
Рай, святая земля истинный источник нашего патриотизма. В нем наша главная «военная тайна». А рай для врага неприступен.
👍11👎1
Иосиф Бродский
Остановка в пустыне
Теперь так мало греков в Ленинграде,
что мы сломали Греческую церковь,
дабы построить на свободном месте
концертный зал. В такой архитектуре
есть что-то безнадежное. А впрочем,
концертный зал на тыщу с лишним мест
не так уж безнадежен: это — храм,
и храм искусства. Кто же виноват,
что мастерство вокальное дает
сбор больший, чем знамена веры?
Жаль только, что теперь издалека
мы будем видеть не нормальный купол,
а безобразно плоскую черту.
Но что до безобразия пропорций,
то человек зависит не от них,
а чаще от пропорций безобразья.
Прекрасно помню, как ее ломали.
Была весна, и я как раз тогда
ходил в одно татарское семейство,
неподалеку жившее. Смотрел
в окно и видел Греческую церковь.
Все началось с татарских разговоров;
а после в разговор вмешались звуки,
сливавшиеся с речью поначалу,
но вскоре — заглушившие ее.
В церковный садик въехал экскаватор
с подвешенной к стреле чугунной гирей.
И стены стали тихо поддаваться.
Смешно не поддаваться, если ты
стена, а пред тобою — разрушитель.
К тому же экскаватор мог считать
ее предметом неодушевленным
и, до известной степени, подобным
себе. А в неодушевленном мире
не принято давать друг другу сдачи.
Потом туда согнали самосвалы,
бульдозеры… И как-то в поздний час
сидел я на развалинах абсиды.
В провалах алтаря зияла ночь.
И я — сквозь эти дыры в алтаре —
смотрел на убегавшие трамваи,
на вереницу тусклых фонарей.
И то, чего вообще не встретишь в церкви,
теперь я видел через призму церкви.
Когда-нибудь, когда не станет нас,
точнее — после нас, на нашем месте
возникнет тоже что-нибудь такое,
чему любой, кто знал нас, ужаснется.
Но знавших нас не будет слишком много.
Вот так, по старой памяти, собаки
на прежнем месте задирают лапу.
Ограда снесена давным-давно,
но им, должно быть, грезится ограда.
Их грезы перечеркивают явь.
А может быть, земля хранит тот запах:
асфальту не осилить запах псины.
И что им этот безобразный дом!
Для них тут садик, говорят вам — садик.
А то, что очевидно для людей,
собакам совершенно безразлично.
Вот это и зовут: «собачья верность».
И если довелось мне говорить
всерьез об эстафете поколений,
то верю только в эту эстафету.
Вернее, в тех, кто ощущает запах.
Так мало нынче в Ленинграде греков,
да и вообще — вне Греции — их мало.
По крайней мере, мало для того,
чтоб сохранить сооруженья веры.
А верить в то, что мы сооружаем,
от них никто не требует. Одно,
должно быть, дело нацию крестить,
а крест нести — уже совсем другое.
У них одна обязанность была.
Они ее исполнить не сумели.
Непаханое поле заросло.
«Ты, сеятель, храни свою соху,
а мы решим, когда нам колоситься».
Они свою соху не сохранили.
Сегодня ночью я смотрю в окно
и думаю о том, куда зашли мы?
И от чего мы больше далеки:
от православья или эллинизма?
К чему близки мы? Что там, впереди?
Не ждет ли нас теперь другая эра?
И если так, то в чем наш общий долг?
И что должны мы принести ей в жертву?
1966 г.
Остановка в пустыне
Теперь так мало греков в Ленинграде,
что мы сломали Греческую церковь,
дабы построить на свободном месте
концертный зал. В такой архитектуре
есть что-то безнадежное. А впрочем,
концертный зал на тыщу с лишним мест
не так уж безнадежен: это — храм,
и храм искусства. Кто же виноват,
что мастерство вокальное дает
сбор больший, чем знамена веры?
Жаль только, что теперь издалека
мы будем видеть не нормальный купол,
а безобразно плоскую черту.
Но что до безобразия пропорций,
то человек зависит не от них,
а чаще от пропорций безобразья.
Прекрасно помню, как ее ломали.
Была весна, и я как раз тогда
ходил в одно татарское семейство,
неподалеку жившее. Смотрел
в окно и видел Греческую церковь.
Все началось с татарских разговоров;
а после в разговор вмешались звуки,
сливавшиеся с речью поначалу,
но вскоре — заглушившие ее.
В церковный садик въехал экскаватор
с подвешенной к стреле чугунной гирей.
И стены стали тихо поддаваться.
Смешно не поддаваться, если ты
стена, а пред тобою — разрушитель.
К тому же экскаватор мог считать
ее предметом неодушевленным
и, до известной степени, подобным
себе. А в неодушевленном мире
не принято давать друг другу сдачи.
Потом туда согнали самосвалы,
бульдозеры… И как-то в поздний час
сидел я на развалинах абсиды.
В провалах алтаря зияла ночь.
И я — сквозь эти дыры в алтаре —
смотрел на убегавшие трамваи,
на вереницу тусклых фонарей.
И то, чего вообще не встретишь в церкви,
теперь я видел через призму церкви.
Когда-нибудь, когда не станет нас,
точнее — после нас, на нашем месте
возникнет тоже что-нибудь такое,
чему любой, кто знал нас, ужаснется.
Но знавших нас не будет слишком много.
Вот так, по старой памяти, собаки
на прежнем месте задирают лапу.
Ограда снесена давным-давно,
но им, должно быть, грезится ограда.
Их грезы перечеркивают явь.
А может быть, земля хранит тот запах:
асфальту не осилить запах псины.
И что им этот безобразный дом!
Для них тут садик, говорят вам — садик.
А то, что очевидно для людей,
собакам совершенно безразлично.
Вот это и зовут: «собачья верность».
И если довелось мне говорить
всерьез об эстафете поколений,
то верю только в эту эстафету.
Вернее, в тех, кто ощущает запах.
Так мало нынче в Ленинграде греков,
да и вообще — вне Греции — их мало.
По крайней мере, мало для того,
чтоб сохранить сооруженья веры.
А верить в то, что мы сооружаем,
от них никто не требует. Одно,
должно быть, дело нацию крестить,
а крест нести — уже совсем другое.
У них одна обязанность была.
Они ее исполнить не сумели.
Непаханое поле заросло.
«Ты, сеятель, храни свою соху,
а мы решим, когда нам колоситься».
Они свою соху не сохранили.
Сегодня ночью я смотрю в окно
и думаю о том, куда зашли мы?
И от чего мы больше далеки:
от православья или эллинизма?
К чему близки мы? Что там, впереди?
Не ждет ли нас теперь другая эра?
И если так, то в чем наш общий долг?
И что должны мы принести ей в жертву?
1966 г.
👍11