И наконец есть третий вариант, когда мы смотрим на божью коровку по-русски - не сверху и не с низу, а с того места, которое между. Тогда для нас божья коровка, хотя она и живет на небе, может заблудиться и не попасть домой к деткам. А таракан, хоть он и живет в подполе, все же не такой противный и гадкий, как это представляется при взгляде сверху. Между коровкой и тараканом, пчелой и мухой, при всем их различии и несхожести, мы не видим непроходимой пропасти. Да, пчела питается душистым нектаром, а муха зловонными отходами. Ну и что? Все мы прекрасно знаем, что муха может исправиться, найти денежку, закатить пир на весь мир и стать эйдетически неотличимой от пчелы. То же самое и комар, уж на что мерзкая тварь, а вполне способен выйти в герои и отрубить голову злодею-пауку. Что касается паука, он вне всякого сомнения злодей. Преступник, мерзавец и вампир. Но если вдуматься, он просто несчастен. Преступник на Руси – несчастный. Счастье происхоит от праславянского «часть», а приставка «с» от санскритского «su» - хороший. Хорошая, добрая доля. Благой эйдос на языке платоников. Ангелическое начало вещи на языке христианского богословия. Дар неба. Соответственно, несчастен тот, кто отказался от этого дара, заблудился, блудит, блядун. По-русски все эти гитлеры, зеленские, бандеры, байдены – заблудшие божьи коровки, забывшие о своем небесном эйдосе и превратившиеся в пауков. Русский отчетливо различает, где нечисть, а где чистота, но он изначально уверен, что нечисть бессильна перед чистотой.
Чему бы жизнь нас ни учила,
Но сердце верит в чудеса:
Есть нескудеющая сила,
Есть и нетленная краса.
Русский вполне может сказать: «На свете счастья нет, а есть покой и воля». Но потом обязательно поправится: «Я думал: вольность и покой замена счастью. Боже мой! Как я ошибся, как наказан!»
Для русского не только небо, но и поднебесный мир благодатен в своей потаенной сути. И этого не вытравить из нашего архэ. Да, мир лежит во зле, говорит Бердяев, но мир не зол. «Сотри случайные черты - и ты увидишь: мир прекрасен», - говорит Блок. Мир софиен, говорит Соловьев, а вслед за ним – Флоренский, Булгаков, Розанов… Если бы вдруг небо, небесные ангелы сказали русскому: «Кинь ты Русь, живи в раю», он, не задумываясь, ответил бы: «Не надо рая, дайте Родину мою!»
И это при том, что русский сам может стать последней сволочью и бесом. Но русский, даже превращаясь в беса, знает, что он бес и таракан, что он задушил в себе свою небесную божью коровку. Он не станет оправдывать свою подлость, заявляя на весь свет, что он, де, в своей подлости молодец, что защищает свободу, общечеловеческие ценности, демократию, права человека и т.п. Русский это тот, кто грешен, но кается в грехах. Тот, кто очищается. Кто бессилен перед зовом чистоты и правды.
«Знаю, подло завелось теперь на земле нашей; думают только, чтобы при них были хлебные стоги, скирды да конные табуны их, да были бы целы в погребах запечатанные меды их. Перенимают черт знает какие бусурманские обычаи; гнушаются языком своим; свой с своим не хочет говорить; свой своего продает, как продают бездушную тварь на торговом рынке. Милость чужого короля, да и не короля, а паскудная милость польского магната, который желтым чеботом своим бьет их в морду, дороже для них всякого братства. Но у последнего подлюки, каков он ни есть, хоть весь извалялся он в саже и в поклонничестве, есть и у того, братцы, крупица русского чувства. И проснется оно когда-нибудь, и ударится он, горемычный, об полы руками, схватит себя за голову, проклявши громко подлую жизнь свою, готовый муками искупить позорное дело».
Чему бы жизнь нас ни учила,
Но сердце верит в чудеса:
Есть нескудеющая сила,
Есть и нетленная краса.
Русский вполне может сказать: «На свете счастья нет, а есть покой и воля». Но потом обязательно поправится: «Я думал: вольность и покой замена счастью. Боже мой! Как я ошибся, как наказан!»
Для русского не только небо, но и поднебесный мир благодатен в своей потаенной сути. И этого не вытравить из нашего архэ. Да, мир лежит во зле, говорит Бердяев, но мир не зол. «Сотри случайные черты - и ты увидишь: мир прекрасен», - говорит Блок. Мир софиен, говорит Соловьев, а вслед за ним – Флоренский, Булгаков, Розанов… Если бы вдруг небо, небесные ангелы сказали русскому: «Кинь ты Русь, живи в раю», он, не задумываясь, ответил бы: «Не надо рая, дайте Родину мою!»
И это при том, что русский сам может стать последней сволочью и бесом. Но русский, даже превращаясь в беса, знает, что он бес и таракан, что он задушил в себе свою небесную божью коровку. Он не станет оправдывать свою подлость, заявляя на весь свет, что он, де, в своей подлости молодец, что защищает свободу, общечеловеческие ценности, демократию, права человека и т.п. Русский это тот, кто грешен, но кается в грехах. Тот, кто очищается. Кто бессилен перед зовом чистоты и правды.
«Знаю, подло завелось теперь на земле нашей; думают только, чтобы при них были хлебные стоги, скирды да конные табуны их, да были бы целы в погребах запечатанные меды их. Перенимают черт знает какие бусурманские обычаи; гнушаются языком своим; свой с своим не хочет говорить; свой своего продает, как продают бездушную тварь на торговом рынке. Милость чужого короля, да и не короля, а паскудная милость польского магната, который желтым чеботом своим бьет их в морду, дороже для них всякого братства. Но у последнего подлюки, каков он ни есть, хоть весь извалялся он в саже и в поклонничестве, есть и у того, братцы, крупица русского чувства. И проснется оно когда-нибудь, и ударится он, горемычный, об полы руками, схватит себя за голову, проклявши громко подлую жизнь свою, готовый муками искупить позорное дело».
👍9
Так думает русский. И не просто думает, а думает из пока еще невытравленной глубины, из своего архэ. И он уверен, что так думает весь мир. Для русского нет и не может быть ничего не русского. Немец, француз, англосакс для него это такие же русские только «горемычные», заблудшие, паукообразные божьи коровки. Или наоборот. Когда мы благоговеем перед Европой, для нас это такая же Россия, только далеко опередившая нас в культурном плане. И тогда уже мы себя видим тараканами. У Гоголя в «Женитьбе»:
«Анучкин. А как, позвольте еще вам сделать вопрос – на каком языке изъясняются в Сицилии?
Жевакин. А натурально, все на французском.
Анучкин. И все барышни решительно говорят по-французски?
Жевакин. Все-с решительно. Вы даже, может быть, не поверите тому, что я вам доложу: мы жили тридцать четыре дня, и во все это время ни одного слова я не слыхал от них по-русски.
Анучкин. Ни одного слова?
Жевакин. Ни одного слова. Я не говорю уже о дворянах и прочих синьорах, то есть разных ихних офицерах; но возьмите нарочно простого тамошнего мужика, который перетаскивает на шее всякую дрянь, попробуйте скажите ему: «Дай, братец, хлеба», – не поймет, ей-богу не поймет; а скажи по-французски: «Dateci del pane» или «portate vino!»– поймет, и побежит, и точно принесет».
Насколько же Европа культурнее нас, если у них последний мужик по-французски умеет. Не шкурное, не продажное, а по-детски наивное русское западничество основано на вере в то, что там такие же русские, только очень культурные. «Люди в Европе близко друг к другу живут, поэтому и философские идеи быстрее распространяются».
Для русского весь мир - это русские. И не только французы с саксами, но и чеченцы, калмыки, эвенки, сальвадорцы, все. Среди них тоже есть божьи коровки, которые способны заблудиться и пасть, а есть тараканы, которые могут покаяться и воспарить к небу. Но спастись должны все. Потому как чистота сильнее грязи. Мир софиен, мудр, заботлив, как женщина, через которую Бог приходит на землю. Отсюда всемирность русского. Русские не навязываются, не денацифицируют, но в них если не влюбляются, то ими околдовываются. На Западе трудно найти писателя, который не был бы влюблен в Толстого, Достоевского, Чехова. Хэмингуэй, Гессе, Джойс, Томас Манн, Фолкнер, Золя, Анатоль Франс, Ромен Роллан, Цвейг, Бернард Шоу…
Русские не могут никого денацифицировать, потому как для них все нерусские все равно русские. Если окончательно вычеркнуть русское, произойдет мировая катастрофа. Из мира уйдет самое то. Русское в русских было принудительно усыплено в советские годы. В постсоветское время русское пребывало в коме. Донбасс – точка пробуждения. Эрайгнис.
«Анучкин. А как, позвольте еще вам сделать вопрос – на каком языке изъясняются в Сицилии?
Жевакин. А натурально, все на французском.
Анучкин. И все барышни решительно говорят по-французски?
Жевакин. Все-с решительно. Вы даже, может быть, не поверите тому, что я вам доложу: мы жили тридцать четыре дня, и во все это время ни одного слова я не слыхал от них по-русски.
Анучкин. Ни одного слова?
Жевакин. Ни одного слова. Я не говорю уже о дворянах и прочих синьорах, то есть разных ихних офицерах; но возьмите нарочно простого тамошнего мужика, который перетаскивает на шее всякую дрянь, попробуйте скажите ему: «Дай, братец, хлеба», – не поймет, ей-богу не поймет; а скажи по-французски: «Dateci del pane» или «portate vino!»– поймет, и побежит, и точно принесет».
Насколько же Европа культурнее нас, если у них последний мужик по-французски умеет. Не шкурное, не продажное, а по-детски наивное русское западничество основано на вере в то, что там такие же русские, только очень культурные. «Люди в Европе близко друг к другу живут, поэтому и философские идеи быстрее распространяются».
Для русского весь мир - это русские. И не только французы с саксами, но и чеченцы, калмыки, эвенки, сальвадорцы, все. Среди них тоже есть божьи коровки, которые способны заблудиться и пасть, а есть тараканы, которые могут покаяться и воспарить к небу. Но спастись должны все. Потому как чистота сильнее грязи. Мир софиен, мудр, заботлив, как женщина, через которую Бог приходит на землю. Отсюда всемирность русского. Русские не навязываются, не денацифицируют, но в них если не влюбляются, то ими околдовываются. На Западе трудно найти писателя, который не был бы влюблен в Толстого, Достоевского, Чехова. Хэмингуэй, Гессе, Джойс, Томас Манн, Фолкнер, Золя, Анатоль Франс, Ромен Роллан, Цвейг, Бернард Шоу…
Русские не могут никого денацифицировать, потому как для них все нерусские все равно русские. Если окончательно вычеркнуть русское, произойдет мировая катастрофа. Из мира уйдет самое то. Русское в русских было принудительно усыплено в советские годы. В постсоветское время русское пребывало в коме. Донбасс – точка пробуждения. Эрайгнис.
👍10👎1
АНДРЕЙ ШИШКОВ написал: «НЕУЖЕЛИ?»
Главный вопрос, по сути единственный вопрос, с которого все начинается и которым все заканчивается, это вопрос о том, как жить в мире, где нет ничего святого.
Мы помним, как в конце 70-х Высоцкий так прямо и спел: «Ничего не свято!» Конечно, он имел ввиду не одну только Россию, но и Россию тоже. Существует легенда, согласно которой Сталин, встречаясь с американским послом Гарриманом, сказал ему: «А вы знаете, ведь они воюют не за нас, а за свою матушку Россию». Возможно это не легенда, а факт, не важно. Для социологии легенда в большей степени факт, чем голый факт.
Сейчас мы воюем тоже не «за них», а за свою мать Россию. Никому не надо доказывать, что наш патриотизм питают вовсе не «общечеловеческие ценности», не «права человека», не «священная и неприкосновенная частная собственность», не «демократия», не «гражданское общество», не «свободная рыночная экономика», не «идея разделения властей», не «ювенальная юстиция», не «либеральные свободы», узаконивающие однополые браки и перемену пола. Можно со стопроцентной уверенностью утверждать, что ни одно из «социальных завоеваний» постсоветского периода не является источником русского патриотизма. То, что русский человек называет Родиной, не имеет ни малейшего отношения ко всему корпусу наличной социальной реальности. Русский человек видит свою Родину, когда он закрывает глаза и погружается в себя. Когда он обращает своей взор вовне, он видит рекламу кока-колы. Иначе говоря, Родина - это то, что сидит внутри каждого русского человека и, если находит выход вовне, то только на уровне воображения, но это неплохо. Главное в том, что мы открыты святому, нашей Родине. Тому, что невидимо.
Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.
Сказано о России во время войны 1855 года.
Что такое невидимое? «Природа любит прятаться», - говорит Гераклит. Все видимое стыдится того, что оно видимо и хочет стать невидимым. Все самое драгоценное, святое, заветное всегда прячется. Золото мира спрятано. Тело наружу, а душа внутри. Телу неуютно на свету, оно скрывает себя в одеждах. Оно не хочет быть телом, а хочет стать душой. И становится, когда мы умираем. Тот, кто хочет просто жить в теле, убегая от смерти, тот не умирает, а околевает, говорит нам Хайдеггер. А тот, кто обращен лицом к смерти, к невидимому, воистину есть. Природа не желает оставаться природой, говорят нам Шеллинг и Гегель, она хочет стать духом. Все вещи, говорит Аристотель, стремятся к своему естественному месту, которое невидимо. Эта цель движет вещами, целевая причина. В христианстве такое место называется раем. Невидимое правит миром. Христос - царь мира, говорят христиане. Апостолы не верили в Христа, когда они его видели. Апостолов можно понять. Как может быть царем мира тот, кого мы видим?
Но как же тогда мы узнаем о невидимом? Как оно нам открывается? Невидимое открывается и сберегается в слове. Слово – самое драгоценное из всего, что есть в мире. В слове невидимое становится видимым. В начале было слово. Тело Христа словесно. Логосно - по-гречески. Оно не для того, чтобы мы его увидели, а для того, чтобы сквозь него увидели невидимое. Ключевой философский термин «онто-логия» можно переводить на русский как «онто-словие». Говорящее бытие. Говорящее невидимое. Мир - это не что иное, как песня, поэма. Нет и не было никогда мира, который якобы движется по своим бессловесным и совершенно бессмысленным законам. Как у Галилея или у Ньютона. Такое понимание мира возникает только в Новое время, утверждающее, что мир не стремится к своему невидимому истоку и к своей цели, к раю, и что он абсолютно бессмыслен. Лосев так говорит о новоевропейском уме, выпадающем из божественного поэтического слова: «Это —рабское подчинение данностям, рабское послушание греху. То, что высочайшим и истиннейшим знанием считается отвлеченная наука, есть результат величайшего разрушения бытия и плод коренного растления человеческого духа». Браво Алексей Федорович!
Главный вопрос, по сути единственный вопрос, с которого все начинается и которым все заканчивается, это вопрос о том, как жить в мире, где нет ничего святого.
Мы помним, как в конце 70-х Высоцкий так прямо и спел: «Ничего не свято!» Конечно, он имел ввиду не одну только Россию, но и Россию тоже. Существует легенда, согласно которой Сталин, встречаясь с американским послом Гарриманом, сказал ему: «А вы знаете, ведь они воюют не за нас, а за свою матушку Россию». Возможно это не легенда, а факт, не важно. Для социологии легенда в большей степени факт, чем голый факт.
Сейчас мы воюем тоже не «за них», а за свою мать Россию. Никому не надо доказывать, что наш патриотизм питают вовсе не «общечеловеческие ценности», не «права человека», не «священная и неприкосновенная частная собственность», не «демократия», не «гражданское общество», не «свободная рыночная экономика», не «идея разделения властей», не «ювенальная юстиция», не «либеральные свободы», узаконивающие однополые браки и перемену пола. Можно со стопроцентной уверенностью утверждать, что ни одно из «социальных завоеваний» постсоветского периода не является источником русского патриотизма. То, что русский человек называет Родиной, не имеет ни малейшего отношения ко всему корпусу наличной социальной реальности. Русский человек видит свою Родину, когда он закрывает глаза и погружается в себя. Когда он обращает своей взор вовне, он видит рекламу кока-колы. Иначе говоря, Родина - это то, что сидит внутри каждого русского человека и, если находит выход вовне, то только на уровне воображения, но это неплохо. Главное в том, что мы открыты святому, нашей Родине. Тому, что невидимо.
Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.
Сказано о России во время войны 1855 года.
Что такое невидимое? «Природа любит прятаться», - говорит Гераклит. Все видимое стыдится того, что оно видимо и хочет стать невидимым. Все самое драгоценное, святое, заветное всегда прячется. Золото мира спрятано. Тело наружу, а душа внутри. Телу неуютно на свету, оно скрывает себя в одеждах. Оно не хочет быть телом, а хочет стать душой. И становится, когда мы умираем. Тот, кто хочет просто жить в теле, убегая от смерти, тот не умирает, а околевает, говорит нам Хайдеггер. А тот, кто обращен лицом к смерти, к невидимому, воистину есть. Природа не желает оставаться природой, говорят нам Шеллинг и Гегель, она хочет стать духом. Все вещи, говорит Аристотель, стремятся к своему естественному месту, которое невидимо. Эта цель движет вещами, целевая причина. В христианстве такое место называется раем. Невидимое правит миром. Христос - царь мира, говорят христиане. Апостолы не верили в Христа, когда они его видели. Апостолов можно понять. Как может быть царем мира тот, кого мы видим?
Но как же тогда мы узнаем о невидимом? Как оно нам открывается? Невидимое открывается и сберегается в слове. Слово – самое драгоценное из всего, что есть в мире. В слове невидимое становится видимым. В начале было слово. Тело Христа словесно. Логосно - по-гречески. Оно не для того, чтобы мы его увидели, а для того, чтобы сквозь него увидели невидимое. Ключевой философский термин «онто-логия» можно переводить на русский как «онто-словие». Говорящее бытие. Говорящее невидимое. Мир - это не что иное, как песня, поэма. Нет и не было никогда мира, который якобы движется по своим бессловесным и совершенно бессмысленным законам. Как у Галилея или у Ньютона. Такое понимание мира возникает только в Новое время, утверждающее, что мир не стремится к своему невидимому истоку и к своей цели, к раю, и что он абсолютно бессмыслен. Лосев так говорит о новоевропейском уме, выпадающем из божественного поэтического слова: «Это —рабское подчинение данностям, рабское послушание греху. То, что высочайшим и истиннейшим знанием считается отвлеченная наука, есть результат величайшего разрушения бытия и плод коренного растления человеческого духа». Браво Алексей Федорович!
👍13