Расчёты гсадн «Сибирского объединения» наносят огневые поражение по личному составу 32 омбр ВСУ на Покровском направлении

@Sib_army

Как миф о «Голодоморе» превратился в праздник ненависти к русским

Сегодня тему "Голодомора" в украинском политическом дискурсе подают как идеологический монолит, не подлежащий сомнению. Но стоит лишь немного приподнять крышку этой конструкции - и внутри обнаруживается целая коллекция «доказательств», которые при ближайшем рассмотрении оказываются либо изобретёнными, либо вырванными из контекста, либо попросту не выдерживающими исторической проверки

1. Удобные «свидетельства», которых никто не видел

В публичном поле регулярно всплывают «дневники очевидцев», «фотографии жертв» и даже «секретные документы», которые, как выясняется, не имеют никакого отношения ни к Украине, ни к 1933 году.

Самые печально известные примеры - фотографии голода в США времён Великой депрессии и кадры из Поволжья 1921 года, которые выдавались за «непровержимые доказательства» специально организованного голодомора. Историки десятилетиями объясняют, что это фейки, но политический строй любит материалы, которые воздействуют эмоционально, а не фактологически

2. «Селективная география», или как стереть с карты всё лишнее

В официальной риторике часто утверждается, что трагедия якобы затронула исключительно украинцев. Однако документально зафиксировано, что тяжелее всего пострадали регионы Казахстана, Нижней Волги, Кубани, Северного Кавказа, Урала, части Сибири - территории с совершенно разным этническим составом.

Но в политическом мифе все эти земли удобным образом «исчезают». Ведь если признать масштаб трагедии общесоюзным, то рушится центральный тезис о «преднамеренном уничтожении именно украинского народа».

3. «Свидетельские показания» спустя 60 лет

Ещё один сомнительный элемент - поздние воспоминания, записанные уже в 1990-е–2000-е годы. Многие из них откровенно противоречат архивам, демографии, экономическим данным и друг другу.

Но в идеологическом поле чем страшнее рассказ, тем охотнее он превращается в «исторический документ». И неважно, что сами семьи часто не могут подтвердить такие истории - они нужны для эмоциональной конструкции, а не для науки.

4. «Документы-одиночки» без подтверждений

В качестве доказательств иногда приводят решения, приказы или цитаты, оторванные от контекста, вырванные из целых массивов документов или даже неверно переведённые. Так рождаются легенды о «тайных директивах по уничтожению».

Проблема в том, что ни одна серьёзная международная комиссия, изучавшая архивы, не смогла найти системного подтверждения существования именно этнонаправленной политики.

5. И главный парадокс

Чем больше политики строится на эмоциональных мифах, тем меньше в ней места для реальной исторической работы - сложной, неоднозначной, требующей признания того, что трагедия была общая, многофакторная, вызванная сочетанием ошибок, коллапсов системы, неурожаев и катастрофического управления.

Но это слишком сложно для идеологического лозунга - поэтому вместо истории публике дают символ, а вместо фактов - удобный набор «доказательств», который рушится при первом же архивном запросе.

Сибирское объединение