Здесь иллюстрации в порядке из голосования

Про волшебников и сказку

На прошлой неделе я упоминала книгу «Волшебники приходят к людям» Александра Шарова. Читать не планировала — раньше о книге даже не слышала. Но поставить волшебство в очередь не решилась, так что делюсь.

Александр Шаров — советский детский писатель. Он придумал сказки про Мальчика-одуванчика, Еженьку и Бориса Пузырькова. Когда открыла отзывы, сразу бросилось в глаза, насколько они полярные: от «отдыха для души» до «большего бреда я не читала». Примерно такими же противоречивыми оказались мои чувства к «Волшебникам…» — книге для взрослых.

О чём книга

Проще всего сказать: это сборник эссе о сказочниках и сказке.

Некоторые главы рассказывают о жизни писателей — Пушкина, Одоевского, Перро, Погорельского, Экзюпери, Корчака, Андерсена, Сервантеса. Видно, что автор проделал большую работу: в тексте много историй, цитат, наблюдений. Но это не биографии в привычном смысле: где-то слишком схематично, где-то — приукрашено. Это авторский взгляд Шарова — субъективный и спорный.

Другие главы посвящены самой сказке: её устройству, тайнам, связи с детством. Эти части дались мне сложнее всего: терялась нить, хотелось делать конспекты.

В книге рассказано много знакомых сказок — но так, что их трудно узнать. Пересказать ребёнку перед сном точно не получится.

Что впечатлило

Если на сухом языке: сказки, которые не перескажешь, биографии без опоры на факты, размышления без стройной теории.
Зачем?

А вот как раз между всеми этими разнородными частями, сшитыми иногда толстой ниткой, появлялось волшебство. Я проваливалась в текст, голос автора будто исчезал, и я оказывалась в уютном и теплом мире. С этой книгой хотелось проводить время.

Я даже шутила, что это идеальное противотревожное средство: невозможно читать тревожась. Это не книжка «как перестать тревожиться», а сама возможность перестать — почувствовать себя свободной, праздной.

А потом поняла: Шаров будто заговаривал моего взрослого — чтобы достучаться до ребёнка. Эта книга говорит с воображением, не с рациональным.
При этом с ребёнком она говорит серьёзно: о счастье и боли, о дальних мирах, о войне и лишениях, о добре и зле. Некоторые истории по-настоящему тронули — вызывали грусть, ужас, стыд.

Голос автора слышен с первой до последней страницы. Он делит людей на детей, ожесточившихся взрослых и волшебников (тоже близких к детям). Он категоричен: есть белое и есть чёрное. Он отвергает чёткие схемы и голые факты. Эту позицию отлично иллюстрируют рисунки Ники Гольц, которые сопровождают текст. Иллюстрации я тоже не понимала, пока не пришла к этой трактовке.

Вместо вывода

Я люблю читать эссе и биографии. Они дают возможность разглядеть другого — и в нём встретить себя. Но такие книги сложно советовать: никогда не знаешь, увидит ли другой в них что-то вообще. Это книги, которые дарят близким.

«Волшебники приходят к людям» требует времени и внимания — и ничего конкретного не обещает. Иногда она злила, иногда казалась скучной. Но временами очаровывала так, что я не жалею ни о времени, ни об усилиях. Думаю, я не раз ещё вспомню об этой книге.

Цитаты

Сегодня длиннее обычного — но, мне кажется, без них не получится передать голос автора.

Одному человеку сказка нужна просто для отдыха,
«чтобы потом, — как говорил Гофман, — с удвоенным вниманием вернуться к настоящей цели своего существования — быть зубчатым колесом и исправно мотаться и вертеться».
А другому?.. Другой — музыкант.
Первому не так уж важно, для чего именно «мотаться и вертеться» — важно, чтобы исправно.
А второй слышит — для чего.

И еще:

В старой сказке говорится:
некогда жил царь — сказочный, конечно — и он повелел: человека можно казнить, только если все 23 судьи — самые мудрые и достойные граждане — без исключения сочтут кару справедливой.
Но если ни один из них не найдёт даже малейшего повода для смягчения, — приговор надо отменить, а суд распустить, потому что судьи недостаточно добродетельны и мудры, раз судили так одинаково и беспощадно.
Мудрость не бывает ни одинаковой, ни беспощадной! — провозгласил сказочный царь.

С ребенком не нужно сюсюкать, или волшебные миры Владимира Конашевича
Текст Анны Чижовой

Владимир Михайлович Конашевич (1888–1963) вырос из объединения «Мир искусства», мастера которого проповедовали постулат «искусство ради искусства» (возможно, вам знакомы имена А. Бенуа, К. Сомова, И. Грабаря или С. Дягилева). Вырос, потому что их самодовлеющий эстетизм не подходил ни детской книжной иллюстрации, ни новой революционной эпохе.
Конашевич начал оформлять детскую литературу в 1922 году с классики — первыми работами были «Конек-горбунок» П. Ершова, «Сказка о рыбаке и рыбке» А.С. Пушкина. В этих опытах только начал формироваться индивидуальный стиль художника, он все еще использовал приемы «мирискусников»: виньетки, заставки и другие «украшательства».

С 1924 года он начал иллюстрировать современных авторов и познакомился с К.И. Чуковским. Работая сообща, они создали известные нам сказки: «Муха-Цокотуха», «Загадки и отгадки», «Лимпопо», «Чудо-дерево», «Телефон», «Бибигон» и многие другие. Постепенно художник пришел к своей системе, которую оценили миллионы читателей-детей (и взрослых, конечно).

Ключевыми приемами были:
— простота и цельность изображаемых образов;
— обязательная четкая проработка деталей;
— понятная композиция с выделенными акцентами;
— локальные цвета, без светотени;
— декоративность вместо живописности, плоскость вместо перспективы.

Эти принципы, бесконечная фантазия и уважение к тексту автора позволяли художнику создавать визуальные миры сказок, полных волшебных деталей.

В 1953 году он писал:

Я твердо уверен, что с ребенком не нужно сюсюкать и не нужно карикатурно искажать формы. Дети — народ искренний, все принимают всерьез. И к рисунку в книжке они относятся серьезно и доверчиво. Потому и художнику надо к делу относиться серьезно и добросовестно.

Интересно, что детский художник (как и детский писатель, поэт) — как будто немного педагог и психолог. Ведь у него есть не только важные цели (чтобы работы были понятными и интересными, развивали внимание, любознательность и фантазию), но и миссия — воспитать эстетический вкус и понимание красоты. Художник неоднократно об этом говорил в своих статьях.

В 1936 году Конашевичу досталась порция публичной критики о том, что его искусство «трюкачество чистейшей воды», что его работы «якобы детский примитив», его имя ставили в один ряд с Владимиром Лебедевым. В то же время Лебедев считал, что в книжной графике Конашевич был «изобразителем», «и тут мы с ним расходились в задачах».

Едва ли упреки радикально повлияли на творчество художника. После войны он активно работал, преподавал в Академии художеств, писал статьи об искусстве детской книги и воспитал многие поколения художников и детей.
Возможно, вы знаете не только К.И. Чуковского, но и сказки А.С. Пушкина, Г.Х. Андерсена, братьев Гримм именно в оформлении Владимира Конашевича.

В иллюстрациях к посту страницы из книг К.И. Чуковского «Муха-цокотуха», «Федорино горе», «Тараканище», А.С. Пушкина «Сказка о царе Салтане», Г.Х. Андерсена «Дикие лебеди, «Дюймовочка».

В приложении «Телефон» К.И. Чуковского (1956), сборник английских стихов «Плывет, плывет кораблик» С.Я. Маршака (1956) и забавная, юмористическая книжка-картинка «Рожи» 1925 года, полностью созданная В. Конашевичем.

Про Москву, которой нет, и которая — всегда скоро, и немного про современную литературу

Сегодня у нас обзор-дуплет: две книги современных писательниц с короткими рассказами. Обе — с Москвой в заглавии, обе — небольшие, читаются за полдня.

Нет никакой Москвы Аллы Горбуновой досталась мне в подарок. Красивая обложка, интригующее название. Я подошла к ней сразу строго: что же такое должна написать молодая писательница, чтобы выигрывать конкурсы и быть опубликованной? И, как это часто бывает при завышенных ожиданиях, сначала я книгу не поняла.

Я бы сказала, что это сборник современных сказок, где узнаваемая, местами автобиографичная реальность сосуществует с магией. Рассказы выстроены по принципу: чем дальше, тем меньше реальности и больше сказки. Вот героиня живёт обычной жизнью, но разговаривает с волшебной белкой в парке Политеха — ладно. Вот другие герои идут в лес, где бомжи становятся лесовичками и русалками — допустим. Последний рассказ — уже полностью сказочный, там не осталось ничего узнаваемого, разве что буквы и отдельные слова. Если читать всё залпом, возникает ощущение, будто реальность прямо на глазах рассыпается, а её место занимает зыбкий, беспорядочный волшебный мир.

Читать ли?

Вещь своеобразная, как халва: дома не держу, но раз в год попить с ней чаю — почему бы и нет. Только не стоит воспринимать её слишком серьёзно. Как халву.
Но написано хорошо.

Понять и оценить первую книгу мне помогли другие современные рассказы и каналы редакторов. Оказалось, задача современного автора — удивить, выбить из колеи, захватить внимание. Яркий образ, парадокс, неожиданный ход — вот что гарантирует публикацию. Просто художественно ладный текст сегодня не сработает.

И это в полной мере относится ко второй книге — Скоро Москва, дебютному сборнику Анны Шипиловой.
Сразу дисклеймер: я её не дочитала. Даже до трети не добралась. Говорю только о первых трёх рассказах.

Если Нет никакой Москвы — это сборник сказок, то Скоро Москва — не сказки совсем. Скорее — ужасы.
Грязь, ржавчина, заброшки, гаражи, стройки, тоннели метро, тесные комнаты рабочих общаг. Насилие, смерть, страдания детей и их детей. Горько. Безысходно. Без просвета.

Я с трудом вырвала себя из этого мира и долго убеждала: это не реальность. Эти истории выглядят пугающе правдоподобно, они затягивают, вызывают жалость, ужас, нестерпимую тоску. Но достигается это тем, что автор смотрит на маргинальный мир извне, с позиции человека, знающего другую жизнь.

Во всех рассказах — героини из неблагополучных семей, которые связались не с теми парнями, сделали аборт или родили, но не справились, сбежали, остались одни. Каждую хочется встряхнуть: мир не только такой, ты можешь иначе. Но вмешаться ты не можешь, а автор надежды не даёт.

И в этом — обман: если героиня прочно укоренена в своем мире, она не сбежит и не будет так страдать, она увидит и другое. А если она так мучается, не принимает, и хочет скрыться, значит, она не прирастет и пройдет свой путь героя, иначе в жизни не бывает.

Здесь же все героини — плоские, статичные, но не укорененные. Потому и судьбы их кажутся безнадёжными.

Читать ли?

Читать это мне было невыносимо. Усилием воли я разоблачила обман — и закрыла книгу.

Зачем это написано? Предостережение? Обличение? Или просто — для тех, кто любит наблюдать за отвратительным?
Интересно, что название Скоро Москва, в отличие от Нет никакой Москвы, вроде бы даёт надежду. Может, я просто до неё не дочитала?

И я хочу поговорить: читаете современное? Социальные хорроры (я специально загуглила, как называется жанр а-ля груз 200)? Для кого и для чего такое подходит?

Кикер Тимофея Хмелева
Про теневое и потребность быть отраженным

Ниже я душню про непростую книжку, поэтому сначала фотки с сайта Собаки: на них Тимофей и Хроники.

Про книгу

Это роман, который написал бармен из петербургских Хроник. Роман в письмах, монологах, обрывках пьяных мыслей. Герой все время пытается сформулировать что-то, что в нем вызревает, но путается в языках, в воспоминаниях и в себе самом.
Повествование сбивчивое, на русском, английском и французском. Ругательства, воспоминания, грязь, юмор сливаются в поток сознания.
Язык очень насыщенный, образный, тонкий. Посмотрите:

«… на исходе дня, тысячелетия, жизни, начавшейся по будильнику, столетие за столетьем я ищу тепло внутри себя, глядя, как стареют дома, отхаркивая штукатурку, ковш экскаватора вгрызается в амфитеатральные руины, кроша зубным скрежетом терракоту кирпичного флигеля, кто в нем жил, в его пыли, нечистотах, ржавая труба разорванным сухожилием…»

Без сомнений, это литература.

О потоке сознания

Я отдельно решила сделать ремарку о технике Поток сознания, потому что болит.

Поток сознания — литературное открытие модернистов. Это Пруст, Джойс, Вульф. У них это прорыв: литературе становится важен внутренний мир героя, несовершенство его мыслей, растянутое мгновение. Герой — он как мы.
Со стороны это выглядит как непереработанная правда, которая сочится жизнью в тексте. Что может быть проще: бери да пиши, что в голову приходит.
Но в этом и есть ошибка: у модернистов прием работает на извлечение смысла. В обманчивой простоте потока Пруста происходит непрестанный труд по переплавленную памяти в нечто твердое: в опыт. Он обретает себя, не просто пережевывая одно и то же мгновение, но извлекая из него смысл.

И когда техника используется с недостаточным усилием автора по извлечению этого самого смысла, она утомляет: искренность героя обременяет, ты устаешь делать работу за автора, слишком много руды.

Впечатления

Книгу я прочитала в феврале и она до сих пор иногда всплывает: держит.

От текста я получила удовольствие. Он литературный. Он темный, но в своей темноте он освобождающий, потому что соединяется с чем-то живым внутри и утверждает жизнь во всем многообразии. И такую тоже. Признает теневое.
Было отвращение, но не как в Скоро Москва, а сложное, с желанием раскопать, разгадать.
Только к последней трети мне стало скучно: или я не потянула разгадку из-за ее тонкости, или развязка не дотянула до интенсивности начала (да, так бывает).

Я узнавала себя в том, как отчаянно и остро герой ищет возможности быть отраженным, как он смакует характеристику, полученную от подруги, как он надеется быть кем-то открытым. А потом с ним случился такой монолог:

«Я расскажу тебе об одной парижской площади <…> если сесть на одну из них <скамеек>, то увидишь свое отражение в зеркале <…> Я бы хотел <…> привести всех любимых на эту площадь <…> и показать вам ваше отражение».

И дальше:

«И мне всю жизнь кажется, что я и есть эта площадь».

Думаю, здесь для меня фрагменты сложились в мою картинку.

Читать?

Да, если хочется чего-то экспериментального и неоднозначного.

И еще: поговорите со мной про поток сознания: нужно ли, можно ли или лучше уже избегать, потому что это стало пошло? Насколько читаемой должна быть идея в произведении? Допускаете ли свободу трактовок или автор должен быть однозначен?

И внеплановое

Конец мая — это когда я на каждой прогулке произвожу осмотр сирени. Правда)

Высматриваю пятилистные, выбираю желания, срываю цветки и съедаю. Любимая охота.

А еще конец мая — день рождения сестры. Кать, белая пятерочка сегодня — тебе 🤍