«Тайная опора» и «Когда с ребенком трудно» Людмилы Петрановской
Про родительство и теорию привязанности

«Тайную опору» я впервые читала, когда родилась Рая. Но тогда я дошла только до конца главы про годовалых детей, дальнейшее мне казалось делом далекого будущего.
При этом, базовое понимание теории привязанности меня поддерживало и вело на протяжении всех трех лет. Или даже не оно, а инстинкт. Так просто не разобраться, потому что основная идея теории очень естественная. Она состоит в том, что самое главное — это связь между родителем и ребенком. Природная, естественная. И задача родителя — не нарушить эту связь из страха, давления со стороны, из лучших побуждений в целях воспитания и развития.

И недавно я вспомнила о книге. Открыла и удивилась, насколько она кстати. В этот раз я
прочитала больше глав Тайной опоры. Мы уже прошли первый год, тоддлерство, кризис трех лет и почти пришли к тихой гавани 4-5 лет.
И если с малышками все просто: люби, корми, никого не слушай, то с кризисом негативизма уже инструкции посложнее. Хотя, база та же)

Книга очень короткая, поэтому материал я решила закрепить и прослушать еще «Когда с ребенком трудно». Тут у меня было сопротивление из-за названия. Будто чтобы взяться за книгу, надо обязательно признать капитуляцию. Но это всего лишь ловушка броских названий.
Обе книги я слушала во время укачиваний Маши. Я пересказывать книги не буду, они настолько поддерживающие, просто песня (слов не выкинешь).

Просто поделюсь своими главными находками и выписками:

* в ситуациях стресса ребенок откатывается к более ранним программам, к поведению более раннего возраста. И взрослые, кстати, тоже.

* в моменты истощения и усталости в родителе включаются автоматические программы, усвоенные им в детстве. Отсюда эти несвойственные нам слова и действия.

* трехлетка учится конфликтовать. И задача родителя — научить его конфликтовать по-разному (искать компромиссы и договариваться, настаивать на своем, не получать желаемого, искать альтернативы и переключаться, …)

* любому человеку обидно слышать от другого, что в нем не так. Особенно от самого важного другого.

* любому человеку неприятно, когда его вынуждают (извиниться, доесть, бросить свое занятие). Настаивать может быть неуважением.

* присутствие третьего осложняет диалог с ребенком. Под наблюдением воспитателя и соседки всегда сложнее находить общий язык. Важно никогда не предавать ребёнка и не говорить о нем в третьем лице, это неуважительно (это мое дополнение).

* третий может быть виртуальным, это может быть идея в голове взрослого, как нужно общаться с детьми (не давать спуску; заставить себя уважать; да ты тряпка, а не родитель; да он тобой крутит)

Поговорите со мной об этом! 😀
Расскажите, что вам не нравится в теории привязанности. Какие у вас Правила жизни с детьми. Поделитесь, что вас тревожит.

Прощание с миром. Из груды папок. Монтаж Бориса Ямпольского. Юрий Олеша

Я нарочно написала без кавычек, не отделяя название от автора, потому что это удивительная книга.
Составлена она уже после смерти Юрия Карловича Борисом Ямпольским. Составлена «из груды папок»: из отдельных записей длиной от одного абзаца до пары страниц.

Олеша пишет:

«Я хотел бы пройти по жизни назад, как это удалось в свое время Марселю Прусту»

И он восстанавливает ранние воспоминания, цвета, запахи. Но восстанавливает как литератор (сам в этом признается).

Сказать, что это разрозненные записки, а не книга, нельзя. Благодаря монтажу, нам удается уследить за сквозными вопросами, которыми задается автор, вопросами о ходе времени и природе творчества.

Мне вот что понравилось: я за этими записочками увидела человека, поэта. Хотя он о себе почти ничего не говорит. Но из того, о чем и как он говорит, вырисовывается контур. Может и придуманный, но как радостно придумывать другого)

Хочется мне верить, что так и есть, что настоящие книги или произведения искусства пишутся автором из себя, и говорят об авторе больше любой биографии. Хоть знает жизнь очень много обратных примеров, а верить хочется все равно.

В общем, книгу я прочла с большим удовольствием. Теперь хочется почитать Зависть, Трех толстяков, и рассказы.

Приписка 1: понравилось мне размышлять над тем, кто автор книги. Решила так: автор текстов — Юрий Олеша. А автор книги — Борис Ямпольский. Он же собрал историю.

Приписка 2: я в понедельник досадно спутала в планах на неделю Ямпольских. Книги я выбирала не по авторам (кто поверит!).
Олеша на меня с полки поглядывал давно. Визионера и ткача Михаила Ямпольского я мучаю уже больше месяца. Просто по невнимательности спутала, а потом исправила.
Даже акцентировать на этом внимание не хотела, потому что таких ошибок стыжусь. Но взяла читать книгу. А там на первой же странице рассказывается, как автора «монтажа» Бориса Ямпольского спутали в лагере с другим Борисом Ямпольским (советским прозаиком), и потому освободили от общих работ. Такая вот рифма.

Про планы на неделю
2 — 8 марта

У нас незавидное постоянство: главный план — выздороветь (и не ходить на больничный хоть месяцок). Утешает многое. Во-первых, мы привычные. Во вторых, можно побольше времени провести с Раисой. Кроме того, у меня в морозилке достаточно куриного и говяжьего бульона (спасибо любимому кулинарному клубу). Еще можно побаловать себя и вместо тренировки просто полежать на аппликаторе Кузнецова (да, я знаю толк в удовольствиях). Да и болеем мы вроде бы не сильно, думаю, к концу недели забудем уже. Одни плюсы 😁

Да и как тут грустить: календарная весна пришла, теперь терпеливо ждём настоящей.

Почитать я хотела Сборище друзей, оставленных судьбою — двухтомник об истории содружества чинарей: А. Введенского, Я. Друскина, Л. Липавского, Д. Хармса и Н. Олейникова.
Но издание редкое и две московские библиотеки мне не помогли.
Поэтому у нас замена: буду читать и слушать их отдельно. И по пути фиксировать тут.

Из новенького:

- завела в максе канал Ластрочки для стишат с Ласковых строк. Нравится, что у них появилось свое место.
- в супермаркетах появились тюльпаны, такие они нежные и хрупкие, и столько в них надежды на фоне снежных дорог.
- ремонт вроде бы перетекает в чистовую фазу.

Так пусть все оттаивает, согревается, теплеет и наполняется жизнью. Хорошей нам недели!

Про планы на неделю
9 — 15 марта

Я на прошлой неделе попала в жуткий рассинхрон и со своими планами, и с миром.
Планировала я к концу недели забыть о болезни, а в итоге все восьмое марта провела с Машкой на руках рядом с кислородным баллоном в инфекционке.
И в ленте пестрили посты с поздравлениями. И они не раздражали, не обижали, но как-то очень уж хотелось ответить свое. Но слова не сложились (оно и хорошо: не всегда нужно сообщать о своем несогласии).
И дело совсем не в том, что слова о сестринстве, женской силе, красоте, хрупкости, многомерности или всемогуществе плохие. Просто в меня они совсем не попали.
Потому что я оказалась какой-то совсем не цельной, не-могущей, не сильной, и при этом не нежной, не хрупкой.
Скорее старой жвачкой, или малоаппетитным замороженным полуфабрикатом.
Ну совсем не чувствовала я себя вчера супер- дочерью, супер-сестрой, -матерью, -подругой, -женщиной, -коллегой, -создательницей.
И это, конечно, не отменяет нужности всех этих слов, просто слова мне не казались правдивыми (для меня), потому что какими-то они были общими, говорили о каком-то универсальном опыте, а меня он будто исключал. Я задумалась, что праздники – они прекрасны для празднующих, но они ведь всегда исключают кого-то. Просто я на это не обращала внимания.
Но высказаться об этом вчера, восьмого марта, я не решилась. Да и не нужно было, потому что моё состояние совершенно не отменяет всех других прекрасных состояний. И того, что я очень люблю и этот день, и поздравления, и женщин. Просто вчера все было как-то неправильно для меня.
А сегодня, девятого, другое дело.

Сегодня, девятого марта, кстати, начинается действие в моей «Прибрежной». Там героиня Лера (не я) девятого марта уезжает из дома в Питер, чтобы что-то доказать всем и стать актрисой. И, поскольку до вступительных еще долго, она решает пока поработать официанткой в гостинице. Полный пансион, все включено, так сказать.
И вот эта Лера — она не классная. Она не очень умная, и не очень смелая, и еще немного завистливая, не очень честная, немного самовлюбленная, а еще совершенно не знающая себя и своих желаний.
А как известно, если ты своих желаний не знаешь, будешь исполнять чужие (это известно или я придумала?)
Так вот, девятого марта начинается её история, в которой она попадает в мутную и тягучую среду гостиницы Прибрежной, продирается через паутину умалчивания и конформности. Но в итоге не тонет, а топит весь корабль. И что ей помогает, так это её витальность. Даже не жизнелюбие, а просто наполненность жизнью.
Написала все это и задумалась, что следовало бы мне все же немного переделать, чтобы эти идеи считывались без моих комментариев))

Так вот, девятое марта. Еще сегодня, девятого марта, совсем другое дело, потому как сегодня день рождения замечательной Ани Юрьевны. Той, которая написала здесь десяток тонких заметок об искусстве и книгах (с ними есть закрепленный пост). И мне очень нравится мысль, что девятого у Анны праздник не заканчивается, а начинается.

Да, еще! Я на прошлой неделе всё-таки прослушала одну книжку, но она тоже была в рассинхроне с праздничной неделей, зато отлично синхронизировалось с моими настроениями. А сегодня уже можно, поэтому на днях я всё-таки расскажу про «Исследование ужаса» Леонида Липавского (спойлер: специфично и круто).

И да, хорошей нам всем недели! Пусть снега тают, ручьи текут и солнце греет!

«Исследование ужаса» Леонида Липавского
Про попытки чинарей расшифровать реальность

Это заметка про специфичную книгу: она для любителей почитать что-то этакое, чтобы подгрузиться вдохновиться. Еще она будет интересна, если вас интересуют «чинари» и литература начала прошлого века вообще. И, наконец, книга хороша, чтобы выпендриться своим тонким и необычным вкусом (ни не что не намекаю 🌝)

Я к ней пришла так: в моем списке десятилетней давности значится сборник работ «чинарей» «Сборище друзей, оставленных судьбою». Но достать его я не сумела, поэтому решила читать «друзей» по отдельности.

Про «Большую книгу» самого известного члена кружка, Даниила Хармса, у нас тут уже было. Следующим я решила почитать Леонида Липавского, принявшего в какой-то момент на себя обязанности секретаря собраний кружка.
Как бы индивидуалистски не выглядело их авангардное искусство, чинари верили в необходимость диалога, сообщества, кружка. Они встречались, пили водку, и обменивались взглядами на математику, физику, философию, искусство.
Часть таких бесед и была задокументирована в «Разговорах».
Почитать это — почти как посидеть за соседним столиком. Молодые, смелые, эрудированные, они фантазировали, дурачились, жаловались на нехватку денег и ссорились.

Меня сильно впечатлило, когда буквально на соседних страницах они подняли темы ремесленничества визионерства в искусстве, квантовой физики и музыки. Я даже цитаты выписала:

Л. Л.: Что такое отношение к видимому небу? Чувство мира, как своего дома, своей семьи. Оно выражается во всяком труде – часовщика и поэта. Ведь труд – это познание мира, любовь и уважение к нему. Древние звали бога ремесленником. Когда же это чувство пропадает, пропадает искусство. Некоторые считают это неизбежным, винят тут машины. Я не думаю, что это так. Сейчас ощущают машины как подсобные орудия. Древние ощущали их как игрушку. Но разве нельзя ощущать их как астрономические тела на земле?
…

Александр Введенский: Правда ли, что двое ученых доказали неверность закона причинности и получили за это Нобелевскую премию?
…

Л.Л.: Меня интересует, чем воздействует на человека музыка. Она самое демаскированное искусство, ничего не изображает. Остальные же как бы что-то представляют, сообщают. Но ясно, они действуют не этим, а так же, как музыка.

Пугающе перекликается с моими последними тремя книгами, а это специфичный коктейль. Как оно могло так совпасть?

«Разговоры» очень крутые. Я бы посмотрела фильм про этих друзей. Но другие работы Липавского тоже любопытны. Выпишу сюда только названия: «Исследование ужаса», «О телесном сочетании», «Сны», «О преобразованиях», «Определенное», «Головокружение». Там про каждое эссе можно поговорить, но для краткости скажу так: во-первых, я её захотела в бумаге, а во-вторых, решила, что если вдруг возьмусь писать ужастик, переслушаю перед этим Липавского. Вот такая рекомендация.

И да: в инфекционке ночью под светом дежурных ламп после многих беспокойных дней и ночей слушать не рекомендую. Но там вообще лучше ничего не читать, не слушать, не думать, а только повторять, что это скоро продет 🤍 и оно пройдет.
(шепотом) я то унываю, то бодрюсь, но мы идем на поправку

Про планы на неделю
23 — 29 марта

Ну почему меня все тянет писать эту понедельничную рубрику? И заметка-то обычно выходит не содержательная, и планы всегда такие незначительные.
Наверное, всё от того, что жизнь моя сегодня такая не оформленная, текучая. И чтобы осмыслить происходящее, хочется придать форму, вычленить хоть какие-то этапы, заметить рисунки, зацепиться за что-то в этой сверкающей реке.

Мысль эта родилась не без влияний «Комнаты Джейкоба» Вирджинии Вульф. Это её я сейчас читаю.
И это её третий роман. Считается, что в нем она отрабатывала свой стиль, ставила руку (сообщаю об этом, потому что впечатлилась мыслью, что ранние романы существуют и великие на них имеют право 🌝)

Там очень красивая идея и очень непростой для восприятия экспериментальный текст.
Читать про Джейкоба — почти как смотреть на яркое солнце или вспоминать юность. «Силуэты еле различимы», как поет Гриша Ургант 😸
В общем, на неделе дочитаю и расскажу про любопытную книжку.

А если успею, то еще напишу про эссе Якова Друскина (тема чинарей еще до конца не раскрыта, мы продолжаем).

Продолжаем и все остальное: Машка — растить зубы, Раиска — играть в Морозко. Я — поддерживать вокруг них порядок, выбирать краны с розетками и ждать хороших новостей.

И пусть у всех нас на этой неделе будет побольше хороших новостей!

«Комната Джейкоба» Вирджинии Вульф
Про окно среди зеркал

Рассказать будет снова непросто, потому что опять с книжкой сплелось много личного. Так что буду расплетать не спеша, от общего:

«Комната Джейкоба» — ранний модернистский роман Вирджинии Вульф. Писала она его в годы выхода Улисса Джеймса Джойса. И их часто сравнивают, пытаясь понять, есть ли там причинная связь, или это независимые плоды одной среды.

Произведения действительно схожи, в первую очередь своей формой — потоком сознания.
Но если в Улиссе рамка формально жесткая и хронологическая, то у Вульф хронология размыта и классический сюжет отсутствует. Жизнь Джейкоба перед нами мерцает в форме впечатлений других людей: матери, женщин, друзей, знакомых.
А в итоге ничего определенного сказать о Джейкобе мы не можем.

Текст не рассказывает читателю классическую историю, но создает ощущение. Ощущение печали от зыбкости реальности (блики, шорохи, мерцания), от стремительного хода времени (там и тут мы видим часы), от ненадежности всего, даже того, что кажется нам вечным.

Роман похож на дорогую шкатулку с камушками, подобранными Вирджинией по дороге (здесь позаимствовала метафору из текста). На калейдоскоп.
По замыслу, наш Джейкоб складывается из разных взглядов на него.

<предостерегаю: дальше мое рискованное дилетантское утверждение!>

Но я бы не сказала, что это разные фокалы.
Не оформленные потоки мыслей перетекают и перемешиваются с голосом рассказчика, они настолько бесшовно меняются, что я их воспринимала пересказанными автором, то есть через один фокал (даже не всеведущего, а вездесущего, потому что все это будто существует внутри автора и она нас туда приглашает).
Да, я слышала только голос автора <это еще одно мое большое искажение и допущение, фантазия, что это даже не рассказчик>.

И когда во второй половине книги я споткнулась о повествование от первого лица, я даже обрадовалась, приняв это за подтверждение своего впечатления.

На этом тоже хочу задержаться: когда первое «я» в размышлениях появляется ближе к окончанию книги, оно выглядит как изменение почерка в процессе написания, не задуманное вначале, но пришедшееся кстати.
И текст этого романа действительно неровный и живой. От него есть ощущение импровизации, непричесанности, будто по ходу написания меняется авторский замысел, но автор не меняет ничего ретроспективно. Будто её писательский закон обратной силы не имеет.
Говорят, отличать недоработку от художественного приема — задача читателя.
И мне нравится идея о том, что здесь рассказ живой, что он однонаправлен как сама жизнь. Как написалось, так написалось.
Но, в то же время, в рецензиях настойчиво повторяется, что это ранний роман, в котором складывался стиль автора. Будто рецензенты хотят оправдать автора.

Даже если так, у романа есть другое прекрасное оправдание: он модернистский.
В нем замысел, которому служит текст, важнее комфорта от чтения. Для меня все сработало: я восхитилась идеей. Хотя читать местами было скучно.

Но, знаете, это такая скука, где ты преодолеваешь однообразный малопонятный пейзаж, а потом натыкаешься на нечто прекрасное. Очень хочу показать язык и образы, поэтому в комментарий вынесла две цитаты.

В конце остается вопрос, а причем тут личное? Но личное у меня тут все:

- вопрос, как сделать текст не только работающим на идею, но и интересным (и стоит ли)
идея «перетекающего» романа: я уже второй десяток лет обдумываю идею романа с плавающим героем. Сначала я хотела, чтобы герой просто бесшовно изменялся незаметно для читателя (менял внешность, пол, возраст, род занятий, этакий ЯМы персонаж). Потом я попробовала упростить и написала черновик Мерцающего про парня, менявшегося до неузнаваемости в моменты потрясений
- вопрос, какое пространство автор занимает в книге (мне кажется — всё, хотя многие большие писатели говорят, что «собой» пишут новички и графоманы; правда, другие большие писатели с ними не соглашаются)
- должен ли текст быть целостным и кому он это должен

В общем, забавы не вышло, но к книге точно хочется возвращаться.

Про сборник трактатов и набросков Якова Друскина
я решила не писать в привычном формате, а позволить себе поток сознания (в духе предыдущей книги… совпадение?).

Все же сборник философских трактатов — это специфичное чтение, особенно если он оказывается в руках случайно. Хотя некоторые эссе мне понравились.
Тексты там то логически точные и глубокие, то сумбурные и по-чинарски дерзкие. Но фигура автора показалась мне очень интересной. И я пошла выяснить.

Выяснила: Яков Семёнович Друскин в молодости был членом кружка чинарей и другом обэриутов (тексты которых спас в войну). Своих товарищей он существенно пережил (1902 — 1980), ранние смелые идеи он успел обтесать, развить, оформить. Известен он как религиозный философ.

И чтобы узнать о нем побольше, я попросила Алису поставить нам с Машей «подкаст про Друскина».
А колонка мне выдала нечто преинтересное: воспоминания Александра Траугота о Друскине, Хармсе и других.

Что это говорит Александр Траугот, и кто он такой (а это легендарный петербургский художник, которому в этом году 95 лет), я не знала. Но слушала как зачарованная этот рассказ от первого лица об авторах текстов, с которыми я провожу последние недели. И от этих анекдотов и деталек они оживали в моем воображении, очеловечивались.

И там Траугот вспомнил одно утверждение Друскина (подтвердить информацию мне не удалось, но мне показалось достоверным, поскольку характерным):

Возможное существует как возможное, невозможное существует как невозможное

Красота, да?
Собственно, этими словами я сразу и решила заменить мой обзор на трактаты Якова Друскина. Думаю, никто не в убытке)

А, еще в довесок покажу интервью Собаки с Александром Трауготом, потому что это очень концентрированно и красиво. Не все понятно, и от того еще более замечательно 🌝

Приведу тут два кусочка из этого интервью:

Но мне кажется, что при всей мудрости животные все‑таки выполняют какую‑то программу. А человеку дана возможность рождаться от впечатлений. Теперь модно искать свои корни. А человек растет, потому что корни у него не в земле, а сверху, на небе.

Способность очаровываться и смеяться — самые спасительные стороны жизни. Очаровываться — это уметь наслаждаться без обладания.

Про планы на неделю
Про прошлую неделю

Я всю прошлую неделю прогуляла.
Будто и рассказать было не о чем.
Или незачем.
Но сейчас обернулась, а там немало всякого. Решила записать.

Из читательского:

- Читала воспоминания Лидии Гинзбург.
Там что ни мысль — бриллиант.
А читать не хочется. Потому что утомительно долго смотреть на чужое готовое красивое. А там огромная книга, полная чужого красивого. Например:

Откуда эта потребность подбирать чужие слова? Свои слова никогда не могут удовлетворить; требования, к ним предъявляемые, равны бесконечности. Чужие слова всегда находка – их берут такими, какие они есть; их все равно нельзя улучшить и переделать. Чужие слова, хотя бы отдаленно и неточно выражающие нашу мысль, действуют, как откровение или как давно искомая и обретенная формула. Отсюда обаяние эпиграфов и цитат.

Замечательно совпало, что у меня от списка остались чинари Николай Олейников и Александр Введенский да Лидия Гинзбург. И у последней в Воспоминаниях обнаружился целый раздел про Николая Олейникова.

- Дочитала чинарей. Решила ничего не писать: во мне ничего не зазвучало.

- Получается, список книг из 2016-го я дочитала. Теперь вся ответственность за выбор — на мне сегодняшней.

В делах писательских ничего нового. Только забавные микрособытия:

- закончила редактуру Прибрежной. Сидела за компуктером в кафе и нажимала на кнопки как настоящий писатель, пока бабуля с Машей наворачивала круги вокруг дома. Понравилось!
- получила очень приятный отказ на детский сборник от одного хорошего издательства (из отказа следует, что они правда обдумывали возможность)
- от другого издательства пришло предложение стать райтером (написать книгу на заказ не под своим именем)
- вошла в лонг небольшого поэтического конкурса.

Из главного: Машке исполнился год, и в год Машка пошла.
Теперь она тренируется целыми днями, бесстрашно и настойчиво.
И я не буду опускать руки.
Может, эта неделя тоже только притворяется безынтересной 🌝

Как я незаметно для себя перешла от проактивных заметок с планами к попыткам подобрать перышки из хвоста пролетевшей недели.

На прошлой было много разного: дежурного, праздничного, трогательного и досадного:

- проходила с Машкой годовасный медосмотр
- красила с Раиской яйца
- всерьез пекла куличи (с вот этим вот расстаиванием, вымешиванием до глютенового окна)
- выбирала затирку для плитки
- общались с налоговыми, гибдд, банками, застройщиком, очень общительными были
- тренировалась до отказа (видимо, хотелось управляемой усталости взамен постоянной фоновой)
- особенно остро мечтала поспать (не пей ты магний, если не планируешь спать)
- собирала фотокнигу периодики для Маши (осмотрела фотки за последний год и прониклась к себе пониманием и уважением ахахах)
- праздновала Пасху с семьей и с друзьями

Читать я пробую разное, но пока выходит только с Картезианскими размышлениями Мераба Мамардашвили.
Не знаю, как об этом рассказывать, потому что такое чтение мне кажется очень интимным.
Попробую выразить лучше, чем именно мне нравится Мераб Константинович.
Кажется, его можно читать с любого места и все это будет об одном. Такая впечатляющая целостность, когда философ сосредоточивает весь свой труд, все свое внимание на попытке произвести, (вос)создать волнующую его мысль. Смутно ощущаемую и очень важную.
И речь может идти о Прусте, о Декарте, о религиозных сюжетах, но всегда будет об одном. И когда я это читаю, у меня дух захватывает, потому что я и в себе чувствую эту мысль. Дух захватывает.
Прочитала сегодня небольшой пассаж про великодушие по Декарту и захотела поделиться. Вдруг вам тоже такое надо:

<перед этим Мераб Константинович говорит о том, что великодушие — это таинственное аморальное качество, которое у Декарта венчает все другие моральные качества>

Великодушие — это свобода и власть над самим собой, свобода и власть распоряжаться собой и своими намерениями, потому что ничто другое нам не принадлежит.
…
Все знать не свойственно человеку. Да и не нужно. Нет никакой необходимости, чтобы наш разум никогда не ошибался, достаточно, чтобы наше сознание свидетельствовало о том, что нам всегда хватало решимости и силы выполнять то, что мы почитали за лучшее.
И «… действительное великодушие, лишь в силу которого человек может уважать себя настолько, насколько вообще он может законно себя уважать, состоит частично в том, что он знает, что ничто по-настоящему ему не принадлежит, кроме свободы распоряжаться своими намерениями… и частично в том, что он чувствует в себе твердую и постоянную решимость пользоваться ею к добру, то есть никогда не оказываться ниже своей воли предпринимать и выполнять все то, что человек считает для себя лучшим».
Великодушие Декарта — это способность великой души, а великая душа способна вместить весь мир, как он есть, и предъявлять в нем упреки только самому себе.

Вот такая длинная цитата, но даже для такого объема мне пришлось жестоко обрубить важные сосуды.

Очень мне нравится здесь все: и идея о способности вмещать весь мир (как она контрастирует с жаждой обладать предметами), и твердая и постоянная решимость (мужество же) выбирать то, что почитаешь за лучшее (вот этот личный выбор на свой страх и риск), и свобода распоряжаться своими намерениями (призрачная в сегодняшнем шуме). Не могу это рекламировать как универсальный закон и продавать другим, но себе выбираю эту мерку (пусть и не смотрюсь с ней выгодно).
Если вам есть, что сказать, буду рада прочитать.

Про «Удовольствие от текста» Ролана Барта

Тут как в меме.
Никто:
Абсолютно никто:
Яна: опять прочитала очень умную книжку и ничего не поняла. Сейчас расскажу.

Эту книгу мне подарили еще на Новый год. Но руки до «Удовольствия от текста» дошли только сейчас. Просто книжка очень удобного карманного формата, вот я и ждала подходящего дня, когда дела меня погонят куда-то на метро.

Так вот. Это малютка с текстом эссе французского пост-структуралиста Ролана Барта о тексте-удовольствии и тексте-наслаждении (более точный перевод «блаженство-разрыв»).
У меня нет достаточной экспертизы ни в философии, ни в филологии. Поэтому пересказывать и относиться как-то к содержанию я не буду и пытаться. Тем более что даже сам автор говорит, что строго разделить текст-удовольствие и текст-наслаждение не представляется возможным.

Как обычно, пишу заметку чтобы показать, какая любопытная книжка мне попалась, и рассказать о том, какие мысли во мне всплыли во время чтения.

Интересно было понаблюдать за рассуждениями о том, как рождается читательское удовольствие: когда читатель взаимодействует с текстом, пропускает страницы, вчитывается, доопределяет ткань текста собой, он сам отвечает за свой опыт. Автор и произведение отходят на второй план. Речь идет о читателе и тексте.
С наслаждением все сложнее: для него необходимо противопоставление, противоречие, нечто новое, неожиданное. Необходима реакция, за которую читатель уже не ответственен, она сама.

Во время чтения я сама задумалась, чем же мне нравятся такие тексты? Почему я продолжаю читать страницу за страницей слова, которые не складываются у меня в ясные образы?
Ответ получила на самой последней странице.
Каждое такое чтение — шанс на чудо (очень нескромно называть это чудо мышлением?). Чудо, когда из полотна бессвязного для меня текста вырастают смутные образы, я мучаюсь сомнением, что образы — лишь мои домыслы, но я с надеждой полагаюсь на свои догадки и развиваю их, дорисовываю. И потом (совершенно неожиданно!) нахожу подтверждение. Ради этой радости и читаю, кажется.

Так и тут было: пока я читала про удовольствие от текстов, где автор и произведение не так важны, рассуждала о новых форматах чтения (короткие рассказы, посты); нейросетях (повторяемые конструкции, перекомпоновка уже известного) и новых целях текстов.
А потом, в послесловии на самой последней странице, прочитала именно об этом. Мое удовольствие от текста сложилось.

—

Пс Не могу не показать великолепные карточки товара на озоне. Посмотрите, как продавец «упаковал» этот продукт (ну не книгу же). Все четко и по делу. «Ключевая работа постструктурализма в кофейном формате».
Вот нам и пост-пост, вот нам и мета-мета.

Ппс Книжку не сфотографировала, потому что Маша её использовала как барабан и куда-то закинула. Надо посоветовать продавцу добавить в преимущества, что эта книга — отличная игрушка для малыша