Еще про эстетство, про письма и поэзию
Совсем не пишется, зато читается и думается.
И от этого написанное раньше кажется если не глупым, то несвоевременным.
А своевременное — будто невыразимо.
Сейчас в руках у меня письма Рильке, Пастернака и Цветаевой, 1926 год.
Такие личные, что неловко. Такие открытые, что сложно верить в непреукрашенность чувства.
Но временами, когда удаётся поймать поток мысли, открывается такая красота.
Приведу два момента.
Первый перекликается с моим предыдущим: «Хочешь почувствовать себя эстетом? Садись читать пьесу».
Марина Ивановна пишет:
Второй — ещё один штрих к волнующей меня теме: «Слово сказанное есть ложь».
Снова Цветаева:
Получается: поступок — правда.
Его изложение — ложь.
И преодолеть эту пропасть можно только через стихи. Или, шире — через переработанное, а не излитое из себя непереваренное переживание. Но тут не точно.
Совсем не пишется, зато читается и думается.
И от этого написанное раньше кажется если не глупым, то несвоевременным.
А своевременное — будто невыразимо.
Сейчас в руках у меня письма Рильке, Пастернака и Цветаевой, 1926 год.
Такие личные, что неловко. Такие открытые, что сложно верить в непреукрашенность чувства.
Но временами, когда удаётся поймать поток мысли, открывается такая красота.
Приведу два момента.
Первый перекликается с моим предыдущим: «Хочешь почувствовать себя эстетом? Садись читать пьесу».
Марина Ивановна пишет:
Это звучит эстетски, то есть бездушно, неодухотворенно (эстеты — те, у кого нет души, а только пять (часто меньше) острых чувств).
Второй — ещё один штрих к волнующей меня теме: «Слово сказанное есть ложь».
Снова Цветаева:
Когда я обнимаю незнакомца, обвив его шею руками, это естественно. Когда я рассказываю об этом, это неестественно (для меня самой!). А когда я пишу об этом стихи, это опять-таки естественно.
Значит, поступок и стихи меня оправдывают. То, что между, обвиняет меня.
Ложь — то, что между, — не я.
Когда я говорю правду (руки вокруг шеи) — это ложь.
Когда я об этом молчу, это правда.
Получается: поступок — правда.
Его изложение — ложь.
И преодолеть эту пропасть можно только через стихи. Или, шире — через переработанное, а не излитое из себя непереваренное переживание. Но тут не точно.
❤6👍1
Про детские книжки и Птиц, которые поют даже в хмурые дни
Я в библиотеке набрала книг для детей среднего школьного возраста (зачем — объяснюсь попозже, там отдельная история). Выбирала по обложкам и названиям.
Они такие небольшие, несложные, ясные.
У них шрифт крупный, страницы перелистываются так быстро. И при этом среди них есть мощные: переносят меня в детство, где целая полка книг с голубыми корешками про дружбу, любовь, дальние страны, приключения, про дикую собаку динго и про алые паруса.
Птицы поют даже в хмурые дни — такая книга. Там очень ясная история, без языковых изысков ради изысков. Там очень много птиц и простоватая завязка.
Но когда все ниточки связываются в узор, внутри раскрывается что-то невообразимое: путешествия, свобода, мечты, река и звезды, лодки и птицы, дела родителей и первая любовь брата, взросление и первые открытия своих отличий и своей отдельности от других, большие замыслы и ежедневные труды, страхи и маленькие подвиги.
Книга на один вечер, но сколько простоты и радости. Интересно, есть взрослые, которые читают книги для детей просто так, для себя?
Про Птиц я решила рассказать, потому что сегодня отмечают День детской книги. А еще вчера у нас был хмурый день, но у Раиски появилась сестра и книжки я скоро буду читать двоим (надеюсь). Ура!
Я в библиотеке набрала книг для детей среднего школьного возраста (зачем — объяснюсь попозже, там отдельная история). Выбирала по обложкам и названиям.
Они такие небольшие, несложные, ясные.
У них шрифт крупный, страницы перелистываются так быстро. И при этом среди них есть мощные: переносят меня в детство, где целая полка книг с голубыми корешками про дружбу, любовь, дальние страны, приключения, про дикую собаку динго и про алые паруса.
Птицы поют даже в хмурые дни — такая книга. Там очень ясная история, без языковых изысков ради изысков. Там очень много птиц и простоватая завязка.
Но когда все ниточки связываются в узор, внутри раскрывается что-то невообразимое: путешествия, свобода, мечты, река и звезды, лодки и птицы, дела родителей и первая любовь брата, взросление и первые открытия своих отличий и своей отдельности от других, большие замыслы и ежедневные труды, страхи и маленькие подвиги.
Книга на один вечер, но сколько простоты и радости. Интересно, есть взрослые, которые читают книги для детей просто так, для себя?
Про Птиц я решила рассказать, потому что сегодня отмечают День детской книги. А еще вчера у нас был хмурый день, но у Раиски появилась сестра и книжки я скоро буду читать двоим (надеюсь). Ура!
❤13🔥1
Про бытовое искусство перформанса, Абрамович и торжество действия
Вчера жаловалась подруге, что после возвращения из роддома стала выкидывать так себе фокусы. То расплачусь на пустом месте, то на людей бросаюсь — дамба не выдерживает напора гормональной бури.
Подруга предложила называть это не «вела себя отвратительно», а «устроила перформанс». И мне так понравилось!
Я же не зря читала в роддоме Пройти сквозь стены — автобиографию Марины Абрамович, большой художницы действия, боли, открытости.
Если подумать, в предложении подруги правда есть смысл. Перформанс — это способ выразить, пережить, «переплавить опыт в сталь». Превратить что-то мимолётное в настоящее действие, в жест, в искусство. Абрамович работает с коллективной травмой через личную уязвимость. Я — пока что с личной усталостью через бытовой хаос. Но кто сказал, что это не путь?
Да, мои перформансы пока спонтанные, зато — живые. И, судя по реакции семьи, тоже не оставляют публику равнодушной.
Это я не серьезно, честно. А теперь немного про саму книгу.
История Марины непростая. Но она рассказывает её просто. Без жалости, но с огромной любовью. Любовью к людям, к себе, к своему пути. Такой любви хочется учиться.
Повествование плотное: мало описаний, никаких разжёвываний. Только действия, события, лица. Но именно в этом ритме и возникает вовлеченность читателя и ощущение: вот она, настоящая жизнь. Насыщенная, стремительная, настоящая.
Когда читала, вдруг начинала верить, что человек действительно может что-то менять. Может быть важным. Не просто жить, а действовать. Это ощущение для меня редкое и драгоценное. В мире, где каждый погружён в себя, свои потребности и развлечения, оно звучит как напоминание: ты тоже можешь. Имеешь право и это может быть твоей действительной потребностью, а не прихотью.
И в конце ещё одна мысль, которая осталась со мной после этой книги: любой отрезок — это часть пути, а не весь путь. Даже если сейчас темно, неясно и всё кажется бессмысленным — ты всё ещё идёшь. Просто продолжаешь. И однажды оглянешься — а все заняло места.
Вчера жаловалась подруге, что после возвращения из роддома стала выкидывать так себе фокусы. То расплачусь на пустом месте, то на людей бросаюсь — дамба не выдерживает напора гормональной бури.
Подруга предложила называть это не «вела себя отвратительно», а «устроила перформанс». И мне так понравилось!
Я же не зря читала в роддоме Пройти сквозь стены — автобиографию Марины Абрамович, большой художницы действия, боли, открытости.
Если подумать, в предложении подруги правда есть смысл. Перформанс — это способ выразить, пережить, «переплавить опыт в сталь». Превратить что-то мимолётное в настоящее действие, в жест, в искусство. Абрамович работает с коллективной травмой через личную уязвимость. Я — пока что с личной усталостью через бытовой хаос. Но кто сказал, что это не путь?
Да, мои перформансы пока спонтанные, зато — живые. И, судя по реакции семьи, тоже не оставляют публику равнодушной.
Это я не серьезно, честно. А теперь немного про саму книгу.
История Марины непростая. Но она рассказывает её просто. Без жалости, но с огромной любовью. Любовью к людям, к себе, к своему пути. Такой любви хочется учиться.
Повествование плотное: мало описаний, никаких разжёвываний. Только действия, события, лица. Но именно в этом ритме и возникает вовлеченность читателя и ощущение: вот она, настоящая жизнь. Насыщенная, стремительная, настоящая.
Когда читала, вдруг начинала верить, что человек действительно может что-то менять. Может быть важным. Не просто жить, а действовать. Это ощущение для меня редкое и драгоценное. В мире, где каждый погружён в себя, свои потребности и развлечения, оно звучит как напоминание: ты тоже можешь. Имеешь право и это может быть твоей действительной потребностью, а не прихотью.
И в конце ещё одна мысль, которая осталась со мной после этой книги: любой отрезок — это часть пути, а не весь путь. Даже если сейчас темно, неясно и всё кажется бессмысленным — ты всё ещё идёшь. Просто продолжаешь. И однажды оглянешься — а все заняло места.
❤12❤🔥1🔥1
Об улицах, по которым мы проходим только в одну сторону, и ностальгии в future perfect continuous
У меня — ещё одна книжка, неизвестно как попавшая в список: Улица с односторонним движением Вальтера Беньямина.
Вальтер Беньямин — философ культуры, немецкий еврей и антифашист, чья жизнь печально окончилась в 1940 году на границе с Испанией, через которую он пытался выехать в США, но ему отказали во въезде. Беньямину было разрешено переночевать в местной гостинице, где он и отравился морфином. На другой день, под впечатлением от трагедии, испанцы пропустили всю группу, а через несколько дней вовсе сняли ограничения.
В своей работе «мемуарного характера» (формулировка переводчика) Улица с односторонним движением он воспроизводит в тексте свою внутреннюю топологию: в нескольких десятках зарисовок под названиями Заправка, Министерство внутренних дел, Галантерейные товары и так далее — в этих зарисовках его сны, воспоминания, мысли, цитаты и вещи.
Читается трудно — и по построению, и по настроению. Да и не может быть иначе с таким личным текстом философа со сложной судьбой.
При этом не отпускает ощущение, что ты читаешь чьи-то письма, только письма к самому себе (или ко всем сразу). Ты почти ничего не понимаешь — лишь наброски, отсылки, отзвуки целого оркестра мыслей автора. А он будто тебя не замечает и не силится ничего разъяснять. Он тебя не звал и ты будто подсматриваешь. Даже не силишься понять целиком, но любопытствуешь, а как там у других устроено.
И в этих отблесках играют уже твои личные воспоминания.
И когда он рассказывает об уже прошедшем как о всегда настоящем, незавершенном, то прошлое и настоящее так причудливо переплетаются…
Неудивительно, что после этого, гуляя с коляской по дворам, я ощутила себя сейчас словно на фото в сепии: вот я, мама Маши, гуляю с ней по её давно прошедшему детству, и Москва вокруг вовсе не сегодняшняя,похорошевшая при Собянине, а уже минувшая Москва молодости родителей Маши. И вот время по минутам уносится в прошлое и я проживаю сейчас это воспоминание дочери.
Такие вот спецэффекты от смены фокуса.
У меня — ещё одна книжка, неизвестно как попавшая в список: Улица с односторонним движением Вальтера Беньямина.
Вальтер Беньямин — философ культуры, немецкий еврей и антифашист, чья жизнь печально окончилась в 1940 году на границе с Испанией, через которую он пытался выехать в США, но ему отказали во въезде. Беньямину было разрешено переночевать в местной гостинице, где он и отравился морфином. На другой день, под впечатлением от трагедии, испанцы пропустили всю группу, а через несколько дней вовсе сняли ограничения.
В своей работе «мемуарного характера» (формулировка переводчика) Улица с односторонним движением он воспроизводит в тексте свою внутреннюю топологию: в нескольких десятках зарисовок под названиями Заправка, Министерство внутренних дел, Галантерейные товары и так далее — в этих зарисовках его сны, воспоминания, мысли, цитаты и вещи.
Читается трудно — и по построению, и по настроению. Да и не может быть иначе с таким личным текстом философа со сложной судьбой.
При этом не отпускает ощущение, что ты читаешь чьи-то письма, только письма к самому себе (или ко всем сразу). Ты почти ничего не понимаешь — лишь наброски, отсылки, отзвуки целого оркестра мыслей автора. А он будто тебя не замечает и не силится ничего разъяснять. Он тебя не звал и ты будто подсматриваешь. Даже не силишься понять целиком, но любопытствуешь, а как там у других устроено.
И в этих отблесках играют уже твои личные воспоминания.
И когда он рассказывает об уже прошедшем как о всегда настоящем, незавершенном, то прошлое и настоящее так причудливо переплетаются…
Неудивительно, что после этого, гуляя с коляской по дворам, я ощутила себя сейчас словно на фото в сепии: вот я, мама Маши, гуляю с ней по её давно прошедшему детству, и Москва вокруг вовсе не сегодняшняя,
Такие вот спецэффекты от смены фокуса.
❤7🔥2
Про Прочерк
Иногда книжки попадают в руки будто бы случайно. Так было с Прочерком Лидии Чуковской. Её я знала как автора воспоминаний об Ахматовой, собиралась почитать именно их, но на библиотечной полке оказалась другая книга — и я взяла её, не зная, что внутри.
А внутри оказался ящик Пандоры. Я читала её всё выходные, просто чтобы закончить, чтобы не держать эту боль нараспашку, не жить с ней дольше, чем нужно.
Прочерк — это история о втором муже Лидии, физике Матвее Петровиче Бронштейне. Его арестовали в 1937 году, расстреляли в 1938-м. Прочерк — так значится причина смерти в его деле. Прочерк — это и неизвестность, и пустота, и бездушная выемка в судьбе. Через неё Чуковская пыталась пройти. Не как мемуарист, не как вдова, а как мыслящий человек. И это, пожалуй, самое страшное: она не только горевала — она думала.
Прочерк — книга совсем не отвлечённая. История Бронштейна, история Петербурга 20–30-х, история литературы и личная семейная история Чуковской — всё это в ней переплетено. Она не делает разницы между судьбой страны и судьбой близкого. Это один узор, одна ткань.
Говорить о главной линии я не буду. Не потому что она не важна — наоборот, она слишком важна, чтобы пересказывать её вполголоса.
Просто я хочу рассказать о том, что обрамляет «Прочерк». О связях и настроениях, которые возникли у меня вокруг этой книги. О деталях, которые на первый взгляд — побочные, но на самом деле тоже про суть.
В книге много литературы. Не в смысле цитат или анализов, а в смысле жизни в литературной среде. Через страницы проходит много писателей, редакторов, книг — но особенно сильно ощущаются две фигуры: Маршак и Чуковский. Они здесь не просто имена, не просто контекст — они живое присутствие.
Читая, я всё время думала о Маршаке, об их редакторской школе, о какой-то невероятной внутренней дисциплине этих людей. О Корнее Ивановиче — почти не упоминаемом, но ощутимом в её стиле. Не в приёмах, не в цитатах, а в настроении. В стремлении к точности, к этике выражения, к ответственности за слово.
Несмотря на сложность, плакала над этой книгой всего один раз. И это были не страницы об испытаниях или расставаниях. Это была сцена с дочерью, Люшей — Еленой Цезаревной Чуковской. Она умирала в больнице от аппендицита. Её чудом спасли. Это не спойлер — послесловие к книге написано ею. Но сам момент — чистая боль. Без политики, без идеологии — просто страх матери, одиночество ребёнка, угроза потери, с которой невозможно ничего сделать.
И вот что мне не даёт покоя: всё, через что прошли эти люди — не это ли и стало их школой? Их школой требовательности к себе, своей работе, к точности, к этике… Не это ли сделало их такими неравнодушными к собственному труду?
Возможно ли без серьезных испытаний быть столь строгим к себе и тому, что делаешь?
И могу ли я так работать? Так думать? Так чувствовать?
И здесь мне хочется привести цитату из другой книги Лидии Корнеевны:
Иногда книжки попадают в руки будто бы случайно. Так было с Прочерком Лидии Чуковской. Её я знала как автора воспоминаний об Ахматовой, собиралась почитать именно их, но на библиотечной полке оказалась другая книга — и я взяла её, не зная, что внутри.
А внутри оказался ящик Пандоры. Я читала её всё выходные, просто чтобы закончить, чтобы не держать эту боль нараспашку, не жить с ней дольше, чем нужно.
Прочерк — это история о втором муже Лидии, физике Матвее Петровиче Бронштейне. Его арестовали в 1937 году, расстреляли в 1938-м. Прочерк — так значится причина смерти в его деле. Прочерк — это и неизвестность, и пустота, и бездушная выемка в судьбе. Через неё Чуковская пыталась пройти. Не как мемуарист, не как вдова, а как мыслящий человек. И это, пожалуй, самое страшное: она не только горевала — она думала.
Прочерк — книга совсем не отвлечённая. История Бронштейна, история Петербурга 20–30-х, история литературы и личная семейная история Чуковской — всё это в ней переплетено. Она не делает разницы между судьбой страны и судьбой близкого. Это один узор, одна ткань.
Говорить о главной линии я не буду. Не потому что она не важна — наоборот, она слишком важна, чтобы пересказывать её вполголоса.
Просто я хочу рассказать о том, что обрамляет «Прочерк». О связях и настроениях, которые возникли у меня вокруг этой книги. О деталях, которые на первый взгляд — побочные, но на самом деле тоже про суть.
В книге много литературы. Не в смысле цитат или анализов, а в смысле жизни в литературной среде. Через страницы проходит много писателей, редакторов, книг — но особенно сильно ощущаются две фигуры: Маршак и Чуковский. Они здесь не просто имена, не просто контекст — они живое присутствие.
Читая, я всё время думала о Маршаке, об их редакторской школе, о какой-то невероятной внутренней дисциплине этих людей. О Корнее Ивановиче — почти не упоминаемом, но ощутимом в её стиле. Не в приёмах, не в цитатах, а в настроении. В стремлении к точности, к этике выражения, к ответственности за слово.
Несмотря на сложность, плакала над этой книгой всего один раз. И это были не страницы об испытаниях или расставаниях. Это была сцена с дочерью, Люшей — Еленой Цезаревной Чуковской. Она умирала в больнице от аппендицита. Её чудом спасли. Это не спойлер — послесловие к книге написано ею. Но сам момент — чистая боль. Без политики, без идеологии — просто страх матери, одиночество ребёнка, угроза потери, с которой невозможно ничего сделать.
И вот что мне не даёт покоя: всё, через что прошли эти люди — не это ли и стало их школой? Их школой требовательности к себе, своей работе, к точности, к этике… Не это ли сделало их такими неравнодушными к собственному труду?
Возможно ли без серьезных испытаний быть столь строгим к себе и тому, что делаешь?
И могу ли я так работать? Так думать? Так чувствовать?
И здесь мне хочется привести цитату из другой книги Лидии Корнеевны:
«Где была ранка — вырастает мысль» — говорит Пришвин, не о репетиции, конечно, — о жизни. Именно она, эта «повышенная чувствительность», создает столь необходимый писателю эмоциональный запас, запас пережитых сердцем счастливых и горестных впечатлений — глубоко личных и широко социальных.
❤11
Про везение и про то, чего стоят хорошие идеи
На этой неделе будет сразу два поста: обе книги будут из списка Ольги Соколовой. Обе про самопомощь, но с разной интонацией и фокусом.
Одна — лёгкая и дерзкая, как монолог в стендап-клубе, с которого можно выйти с парой идей и хорошим настроением. Это Теория везения Скотта Адамса (дословный перевод названия: Как провалиться почти во всём и при этом преуспеть в большом).
Другая — серьёзная и бережная, написанная для тех, кто заблудился и хочет вернуться к себе — это Собрать по кусочкам Марты Бек (или Целостность).
Начнем cхорошей новости первой книги:
О чем Теория везения
Здесь знаменитый автор комиксов рассказывает про свой подход к жизни: как он полюбил провалы за возможность чему-то научиться, как решил строить систему, как увеличивает шансы на везение и что считает важным в своей жизни.
Тут нет пафоса, зато есть самоирония и простой подход к тому, как быть «неправильным» и при этом выигрывать.
В книге много конкретики, но она вся — пример отдельно человека, а не инструкция «делай так».
Что откликнулось
– Системы лучше целей. Цель — это один шанс на успех. Система — ты каждый день в плюсе, просто потому что делаешь нужные вещи.
– Энергия — это метрика жизненной системы. Всё, что её повышает, — берем. Всё, что подавляет, — сокращаем или убираем вовсе.
– Простой совет: не переживать, что у тебя что-то не получится, а гуглить. Кто-то уже точно делал это до тебя. Поиск информации и действие побеждают страх и оцепенение.
В заключение
Книга поднимает настроение и помогает взглянуть на себя с иронией, без самобичевания. При этом, отдельные мысли запоминаются, например:
На этой неделе будет сразу два поста: обе книги будут из списка Ольги Соколовой. Обе про самопомощь, но с разной интонацией и фокусом.
Одна — лёгкая и дерзкая, как монолог в стендап-клубе, с которого можно выйти с парой идей и хорошим настроением. Это Теория везения Скотта Адамса (дословный перевод названия: Как провалиться почти во всём и при этом преуспеть в большом).
Другая — серьёзная и бережная, написанная для тех, кто заблудился и хочет вернуться к себе — это Собрать по кусочкам Марты Бек (или Целостность).
Начнем c
О чем Теория везения
Здесь знаменитый автор комиксов рассказывает про свой подход к жизни: как он полюбил провалы за возможность чему-то научиться, как решил строить систему, как увеличивает шансы на везение и что считает важным в своей жизни.
Тут нет пафоса, зато есть самоирония и простой подход к тому, как быть «неправильным» и при этом выигрывать.
В книге много конкретики, но она вся — пример отдельно человека, а не инструкция «делай так».
Что откликнулось
– Системы лучше целей. Цель — это один шанс на успех. Система — ты каждый день в плюсе, просто потому что делаешь нужные вещи.
– Энергия — это метрика жизненной системы. Всё, что её повышает, — берем. Всё, что подавляет, — сокращаем или убираем вовсе.
– Простой совет: не переживать, что у тебя что-то не получится, а гуглить. Кто-то уже точно делал это до тебя. Поиск информации и действие побеждают страх и оцепенение.
В заключение
Книга поднимает настроение и помогает взглянуть на себя с иронией, без самобичевания. При этом, отдельные мысли запоминаются, например:
Хорошие идеи ничего не стоят, в мире их и так слишком много. Рынок ценит не идеи, а их исполнение.
❤8🔥3
Про радикальную честность и путешествие к целостности в компании Данте
Я продолжаю предыдущий пост книгой Марты Бек Собрать по кусочкам (Целостность).
О чем Целостность
Марта Бек предлагает путь к целостности через радикальную честность.
Книга написана как коучинговое путешествие, отсылающее к Божественной комедии: сначала тьма, потом выход.
Для тех, кто внутри боли, запутался, застрял, и хочет вернуться к себе. В книге много упражнений, выглядят небанально и полезно.
Что откликнулось
В целом, мне кажется, что идея радикальной честности работает в предельных ситуациях, когда психика прячет невыносимое — травму, насилие, зависимость. Для меня сейчас это выглядело избыточно, но я легко представляю (и помню) другие состояния.
При этом, несколько мыслей при прочтении во мне раскрылось:
Одна о том, что ссоры — это такая же дурная привычка, как компульсивное переедание, никотин, алкоголь. Быстрая конфетка для мозга.
Делала упражнение и уловила, как иногда сама ищу повод оскорбиться, когда вымотана. Ищу возможности залипнуть в телефон или нарваться, чтобы отыграть усталость))
И некоторые наши трудности — это лишь неумение обращаться с хорошим, искажения желания близости, отдыха, понимания.
Другая интересная мне идея: учителя, идеи, практики — просто этап. И это нормально, что когда этап проходит, ты забываешь и переключаешься. Не обязательно всю жизнь быть преданным одному подходу.
В заключение
Книга, на мой взгляд, сильная, но под запрос.
Сейчас для меня ближе подход, где опора — на здоровое, на живое, на энергию и радость.
Но бывает, что без встречи с тенью дальше не пойдёшь.
Может, поэтому, цитата тоже светлая и радостная:
Я продолжаю предыдущий пост книгой Марты Бек Собрать по кусочкам (Целостность).
О чем Целостность
Марта Бек предлагает путь к целостности через радикальную честность.
Книга написана как коучинговое путешествие, отсылающее к Божественной комедии: сначала тьма, потом выход.
Для тех, кто внутри боли, запутался, застрял, и хочет вернуться к себе. В книге много упражнений, выглядят небанально и полезно.
Что откликнулось
В целом, мне кажется, что идея радикальной честности работает в предельных ситуациях, когда психика прячет невыносимое — травму, насилие, зависимость. Для меня сейчас это выглядело избыточно, но я легко представляю (и помню) другие состояния.
При этом, несколько мыслей при прочтении во мне раскрылось:
Одна о том, что ссоры — это такая же дурная привычка, как компульсивное переедание, никотин, алкоголь. Быстрая конфетка для мозга.
Делала упражнение и уловила, как иногда сама ищу повод оскорбиться, когда вымотана. Ищу возможности залипнуть в телефон или нарваться, чтобы отыграть усталость))
И некоторые наши трудности — это лишь неумение обращаться с хорошим, искажения желания близости, отдыха, понимания.
Другая интересная мне идея: учителя, идеи, практики — просто этап. И это нормально, что когда этап проходит, ты забываешь и переключаешься. Не обязательно всю жизнь быть преданным одному подходу.
В заключение
Книга, на мой взгляд, сильная, но под запрос.
Сейчас для меня ближе подход, где опора — на здоровое, на живое, на энергию и радость.
Но бывает, что без встречи с тенью дальше не пойдёшь.
Может, поэтому, цитата тоже светлая и радостная:
Покой, ясность, тишина. Это наш внутренний учитель говорит: “Да”.
Путь целостности — это всего лишь умение слышать этот голос.
Поддерживать это чувство. Призывать его не от случая к случаю, а часто. Или даже — постоянно.
❤10
Про планы на неделю
На прошлой неделе отец подарил мне книгу. Услышал о ней по радио, нашёл, кажется, у букиниста и принёс. Это книга о сказках. Я обязательно её прочту и расскажу — скорее всего, на следующей неделе.
Но начать говорить о детской литературе предлагаю на этой неделе и сразу с серьезных фигур:
Завтра я поделюсь впечатлениями от книги Лидии Корнеевны Чуковской В лаборатории редактора. Это её воспоминания о работе с Маршаком и редакцией «Детгиза». Взгляд изнутри на то, как создавалась великая советская детская литература.
В четверг у нас особенное продолжение этой темы — текст от Анны Чижовой.
Анна — искусствовед, исследовательница советского искусства, и, что особенно ценно в контексте этой темы, мама, которая любит детские книги с хорошими иллюстрациями и знает в них толк)
Нам она расскажет о Владимире Лебедеве — великом художнике, оформлявшем книги Маршака и работавшем в той же редакции, о которой пишет Чуковская. Мы с Анной недавно вспоминали Лебедева в комментариях, и теперь — вот он, полноценный материал от Анны.
Супер-бонус: она еще и подготовила прекрасную подборку иллюстраций, на которые я так скупа)
А сегодня предлагаю начать неделю с книжного гадания по А.Шарову Волшебники приходят к людям (та, что от отца). Открыла на 68-й странице, выбрала третий абзац. Результат приведу на выбор.
- если считать затакт с предыдущей страницы:
- если не считать:
Решайте сами, какой вы гном на этой майской неделе.
На прошлой неделе отец подарил мне книгу. Услышал о ней по радио, нашёл, кажется, у букиниста и принёс. Это книга о сказках. Я обязательно её прочту и расскажу — скорее всего, на следующей неделе.
Но начать говорить о детской литературе предлагаю на этой неделе и сразу с серьезных фигур:
Завтра я поделюсь впечатлениями от книги Лидии Корнеевны Чуковской В лаборатории редактора. Это её воспоминания о работе с Маршаком и редакцией «Детгиза». Взгляд изнутри на то, как создавалась великая советская детская литература.
В четверг у нас особенное продолжение этой темы — текст от Анны Чижовой.
Анна — искусствовед, исследовательница советского искусства, и, что особенно ценно в контексте этой темы, мама, которая любит детские книги с хорошими иллюстрациями и знает в них толк)
Нам она расскажет о Владимире Лебедеве — великом художнике, оформлявшем книги Маршака и работавшем в той же редакции, о которой пишет Чуковская. Мы с Анной недавно вспоминали Лебедева в комментариях, и теперь — вот он, полноценный материал от Анны.
Супер-бонус: она еще и подготовила прекрасную подборку иллюстраций
А сегодня предлагаю начать неделю с книжного гадания по А.Шарову Волшебники приходят к людям (та, что от отца). Открыла на 68-й странице, выбрала третий абзац. Результат приведу на выбор.
- если считать затакт с предыдущей страницы:
Дел у маленьких человечков множество, и не такие уж они и простые.
- если не считать:
Поработав хорошенько, гномы отдыхали всегда на одной и той же толстой кленовой ветке в тени листьев.
Решайте сами, какой вы гном на этой майской неделе.
❤10😁3😭1
Про роль редактора, чеховскую краткость и грамматическую полицию
Лидия Чуковская В лаборатории редактора
О чём книга
Книга Лидии Чуковской В лаборатории редактора — не просто воспоминания о работе в редакции Маршака. Это глубокое размышление о роли редактора в литературе: где его границы, в чём его ответственность, как не превратить живой текст в мёртвую схему.
Редактор здесь — не надзиратель с красной ручкой, а чуткий собеседник, ищущий вместе с автором живую мысль, нужное ударение, верное слово. Чуковская говорит часто чужими цитатами, но за этими цитатами — её строгость к себе, мощная интуиция и очень широкий кругозор.
Эта книга полна людей, как приёмная Маршака: даже те, кого она упоминает мельком, становятся объёмными, настоящими. А сквозной сюжет — трагическая судьба редакции, в которой она работала. Та самая, откуда выходили книги нашего детства. Большая часть этой редакции была репрессирована по обвинению во вредительстве. И книга становится не только размышлением, но и памятником тем, кто создавал детскую литературу — как настоящее искусство.
Что откликнулось
Откликнулось мне многое: что ни глава, то урок, как работать со своим текстом и со своей мыслью. Конспект получился большим, а сюда я вынесу три заметки:
Про корректуру
Недавно я отдала повесть на бета-чтение. Вернулась она ко мне с цветными пометками повторов и вопросов к грамматике. Я читала и красила обратно — потому что во многих местах повторы были осознанны, стиль задавали. Конечно, я ошибаюсь и повторяюсь. Конечно, вычитка нужна. Хороший корректор тоже тексту не повредит. Но важен не механический подход, а вчувствование в текст.
У Чуковской об этом сказано очень точно:
Про равнодушие в тексте
Я замечала: бывает, читаешь книгу, там автор все правильно говорит, но становится нестерпимо скучно. Как на занудной лекции. Чуковская говорит, так бывает, когда тема не прожита, когда текст идет из головы. Проговаривает она это так:
Про чеховскую краткость
Я часто ловлю у себя размытые, нечёткие мысли. Иногда редактирую и вязну в абзаце. Хочется его скорее проскочить, но верное решение: проговорить мысль с собой, уловить суть, очистить от неясности, а потом переписать с нуля. И иногда этот абзац превращается в одно ясное предложение. Лидия Корнеевна даёт на это красивую формулировку:
В заключение
Чуковская пишет о редакторе как о человеке, который помогает автору увидеть и услышать текст — не исправить "ошибки", а найти смысл, интонацию, точку фокуса. Сейчас такая работа — скорее редкость. Но мне хочется верить, что такие внимательные и неравнодушные редакторы всё ещё есть. Мне в детстве повезло — мне встречались такие наставники, пусть и ненадолго, о них я расскажу когда-нибудь.
Но даже если рядом нет такого Маршака, внимательного и честного редактора можно вырастить и в себе — строгого, но поддерживающего, охотящегося не за ошибками, а за живой мыслью. И книга на это настраивает.
На первом фото: группа сотрудников Ленинградского отделения Госиздата. В первом ряду справа - С.Я. Маршак, в центре - З.И. Лилина. Во втором ряду слева направо - Е.Л. Шварц и художник В.В. Лебедев.
На втором фото: С.Я. Маршак, С.З. Федорченко, К.И. Чуковский.
Источник: «Жизнь и творчество Маршака», 1975.
Лидия Чуковская В лаборатории редактора
О чём книга
Книга Лидии Чуковской В лаборатории редактора — не просто воспоминания о работе в редакции Маршака. Это глубокое размышление о роли редактора в литературе: где его границы, в чём его ответственность, как не превратить живой текст в мёртвую схему.
Редактор здесь — не надзиратель с красной ручкой, а чуткий собеседник, ищущий вместе с автором живую мысль, нужное ударение, верное слово. Чуковская говорит часто чужими цитатами, но за этими цитатами — её строгость к себе, мощная интуиция и очень широкий кругозор.
Эта книга полна людей, как приёмная Маршака: даже те, кого она упоминает мельком, становятся объёмными, настоящими. А сквозной сюжет — трагическая судьба редакции, в которой она работала. Та самая, откуда выходили книги нашего детства. Большая часть этой редакции была репрессирована по обвинению во вредительстве. И книга становится не только размышлением, но и памятником тем, кто создавал детскую литературу — как настоящее искусство.
Что откликнулось
Откликнулось мне многое: что ни глава, то урок, как работать со своим текстом и со своей мыслью. Конспект получился большим, а сюда я вынесу три заметки:
Про корректуру
Недавно я отдала повесть на бета-чтение. Вернулась она ко мне с цветными пометками повторов и вопросов к грамматике. Я читала и красила обратно — потому что во многих местах повторы были осознанны, стиль задавали. Конечно, я ошибаюсь и повторяюсь. Конечно, вычитка нужна. Хороший корректор тоже тексту не повредит. Но важен не механический подход, а вчувствование в текст.
У Чуковской об этом сказано очень точно:
«Редактировать художественный текст с узких позиций школьной грамматики — значит уничтожать его. Это ясно всякому. Но не всякому ясно, что любое правило — не грамматики даже, а эстетики, — воспринятое редактором и применяемое им как некая окостенелая догма, для работы над художественным текстом непригодно».
Про равнодушие в тексте
Я замечала: бывает, читаешь книгу, там автор все правильно говорит, но становится нестерпимо скучно. Как на занудной лекции. Чуковская говорит, так бывает, когда тема не прожита, когда текст идет из головы. Проговаривает она это так:
«Эта «пустота», это «отсутствие эмоциональной основы» неминуемо проступают сквозь стиль. И если стиль художественного произведения выдает равнодушие автора к мыслям, которые он выражает, читатель отплатит ему той же монетой — равнодушием. Мысли, созданные одним рассудком, лишены способности увлекать сердца.»
Про чеховскую краткость
Я часто ловлю у себя размытые, нечёткие мысли. Иногда редактирую и вязну в абзаце. Хочется его скорее проскочить, но верное решение: проговорить мысль с собой, уловить суть, очистить от неясности, а потом переписать с нуля. И иногда этот абзац превращается в одно ясное предложение. Лидия Корнеевна даёт на это красивую формулировку:
«Краткость — косвенный результат правильно найденного ударения».
В заключение
Чуковская пишет о редакторе как о человеке, который помогает автору увидеть и услышать текст — не исправить "ошибки", а найти смысл, интонацию, точку фокуса. Сейчас такая работа — скорее редкость. Но мне хочется верить, что такие внимательные и неравнодушные редакторы всё ещё есть. Мне в детстве повезло — мне встречались такие наставники, пусть и ненадолго, о них я расскажу когда-нибудь.
Но даже если рядом нет такого Маршака, внимательного и честного редактора можно вырастить и в себе — строгого, но поддерживающего, охотящегося не за ошибками, а за живой мыслью. И книга на это настраивает.
На первом фото: группа сотрудников Ленинградского отделения Госиздата. В первом ряду справа - С.Я. Маршак, в центре - З.И. Лилина. Во втором ряду слева направо - Е.Л. Шварц и художник В.В. Лебедев.
На втором фото: С.Я. Маршак, С.З. Федорченко, К.И. Чуковский.
Источник: «Жизнь и творчество Маршака», 1975.
❤9🔥5💯1
Про Владимира Лебедева, новаторство и адаптацию
Текст Анны Чижовой
Имя художника Владимира Васильевича Лебедева (1891–1967), возможно, знакомо не каждому. Когда в детстве родители читали нам книги, то обращали внимание на имя автора текста, а не иллюстраций. Но осмелюсь твердо заявить, что картинки из наших детских книг остались в памяти навсегда.
Так, книги Самуила Яковлевича Маршака визуально представляются всем и каждому в нашей стране именно через рисунки Владимира Лебедева. Кто же этот человек и почему его имя стоит знать?
Этот художник, получивший художественное образование еще до революции, стал в 1920-е годы настоящим реформатором детской книги.
В чем новаторство?
Детская литература начала активно развиваться на рубеже XIX—XX веков, многие любители искусства знают художника Ивана Билибина, иллюстрировавшего детские сочинения А.С. Пушкина и русские народные сказки. Перед советскими литераторами стояла задача создать книгу с новым содержанием и новой формой. Владимир Лебедев придумал, как сформулировать и воплотить систему, конструкцию книги, понятную даже самым маленьким читателям.
Основные принципы его книжной графики:
• Иллюстрации как бы сливаются с текстом, выстаиваются вокруг него.
• Лаконичные силуэты — персонажи узнаваемы в минималистичной трактовке.
• Яркие, чистые цвета, как в плакате.
• Динамика и игра с ракурсами — герои могут даже «выходить» за рамки.
Книги в оформлении Лебедева превращались в визуальные игры, где формы, ритмы и цвет помогали развивать у детей ассоциативное мышление.
В 1936 году про него начали писать в газетах. Все знают о том, что такое Большой террор в нашей истории, но не многие в курсе того, что происходило в сфере культуры в эти годы. Свобода творческого самовыражения и желание художников создать новый визуальный код нашей страны в 1920-е годы обернулись стремительным насаждением некоего «социалистического реализма» с 1932 года. Мало кто понимал, что это такое, но со временем стало ясно — по форме это «реализм», по содержанию — «романтическая фантазия». Всем, кто не стремился соответствовать, пришлось тяжело. Владимиру Лебедеву в том числе. Людям «из верхов» казалось, что детская книга должна выглядеть иначе.
О художниках-пачкунах // «Правда». 1 марта 1936.
«Пачкун»-Лебедев «взял себя в руки» и «исправился». Только чтобы оставаться здесь и сейчас, а не кануть в небытие, как многие другие в те времена. Метаморфоза не сделала его дурным художником, он создал и после множество узнаваемых и любимых книг.
Сейчас уже сложно увидеть какую-то драму и разницу в его работах «до» и «после», потому что все его творческое наследие стало частью фонда нашей детской литературы. До сих пор переиздаются стихи Маршака в оформлении Лебедева, и мы снова читаем своим детям те же книги с теми же картинками.
Однако в приложении предлагаю взглянуть на две книги — «Багаж» 1926 и 1965 годов издания, чтобы понять эту самую разницу.
В иллюстрациях можно увидеть страницы из книг С. Маршака «Цирк» (1925), «Мороженое» (1925), «Усатый-полосатый» (1930), «Сказки, песни, загадки» (1935) и книжки-картинки «Охота» (1925).
Текст Анны Чижовой
Имя художника Владимира Васильевича Лебедева (1891–1967), возможно, знакомо не каждому. Когда в детстве родители читали нам книги, то обращали внимание на имя автора текста, а не иллюстраций. Но осмелюсь твердо заявить, что картинки из наших детских книг остались в памяти навсегда.
Так, книги Самуила Яковлевича Маршака визуально представляются всем и каждому в нашей стране именно через рисунки Владимира Лебедева. Кто же этот человек и почему его имя стоит знать?
Этот художник, получивший художественное образование еще до революции, стал в 1920-е годы настоящим реформатором детской книги.
В чем новаторство?
Детская литература начала активно развиваться на рубеже XIX—XX веков, многие любители искусства знают художника Ивана Билибина, иллюстрировавшего детские сочинения А.С. Пушкина и русские народные сказки. Перед советскими литераторами стояла задача создать книгу с новым содержанием и новой формой. Владимир Лебедев придумал, как сформулировать и воплотить систему, конструкцию книги, понятную даже самым маленьким читателям.
Основные принципы его книжной графики:
• Иллюстрации как бы сливаются с текстом, выстаиваются вокруг него.
• Лаконичные силуэты — персонажи узнаваемы в минималистичной трактовке.
• Яркие, чистые цвета, как в плакате.
• Динамика и игра с ракурсами — герои могут даже «выходить» за рамки.
Книги в оформлении Лебедева превращались в визуальные игры, где формы, ритмы и цвет помогали развивать у детей ассоциативное мышление.
В 1936 году про него начали писать в газетах. Все знают о том, что такое Большой террор в нашей истории, но не многие в курсе того, что происходило в сфере культуры в эти годы. Свобода творческого самовыражения и желание художников создать новый визуальный код нашей страны в 1920-е годы обернулись стремительным насаждением некоего «социалистического реализма» с 1932 года. Мало кто понимал, что это такое, но со временем стало ясно — по форме это «реализм», по содержанию — «романтическая фантазия». Всем, кто не стремился соответствовать, пришлось тяжело. Владимиру Лебедеву в том числе. Людям «из верхов» казалось, что детская книга должна выглядеть иначе.
Нет ничего более разительного, чем контраст между жизнерадостным тоном сказок-стихов Маршака и этим мрачным разгулом уродливой фантазии Лебедева, который, если бы захотел, мог бы дать талантливые, понятные рисунки. В сказках все слова простые, смешные, ясные, — за это и любят их малые ребята. А в рисунках — искажено, извращено, совсем не смешно, непонятно, никак не связано с текстом.
О художниках-пачкунах // «Правда». 1 марта 1936.
«Пачкун»-Лебедев «взял себя в руки» и «исправился». Только чтобы оставаться здесь и сейчас, а не кануть в небытие, как многие другие в те времена. Метаморфоза не сделала его дурным художником, он создал и после множество узнаваемых и любимых книг.
Сейчас уже сложно увидеть какую-то драму и разницу в его работах «до» и «после», потому что все его творческое наследие стало частью фонда нашей детской литературы. До сих пор переиздаются стихи Маршака в оформлении Лебедева, и мы снова читаем своим детям те же книги с теми же картинками.
Однако в приложении предлагаю взглянуть на две книги — «Багаж» 1926 и 1965 годов издания, чтобы понять эту самую разницу.
В иллюстрациях можно увидеть страницы из книг С. Маршака «Цирк» (1925), «Мороженое» (1925), «Усатый-полосатый» (1930), «Сказки, песни, загадки» (1935) и книжки-картинки «Охота» (1925).
❤8🔥2
Предлагаю варианты для следующего мини-обзора:
Anonymous Poll
30%
Евгений Чарушин
10%
Эрик Булатов и Олег Васильев
40%
Владимир Конашевич
20%
Юрий Васнецов
0%
Алексей Пахомов
10%
Иван Билибин
0%
Г.А.В. Траугот