Пост девятый, я опять не договорила про Гибкое сознание

Видимо, предыдущих двух рассуждений мне не хватило для того, чтобы отразить все взволновавшие меня темы.

В двух словах: Книга Гибкое сознание Кэрол Дуэт посвящена тому, что у людей бывает два типа установок: на данность и на рост. На данность — это когда мы считаем, что если ты родился баобабом, то значит баобабом и помрешь. На рост — это когда мы склоняемся к тому, что Москва не сразу строилась, а терпение и труд все перетрут.
По мнению автора, секрет успеха, счастья и гармонии в жизни — не фокусироваться на сегодняшнем положении вещей, а стремиться все перетереть.

И вот я больше тысячи слов уже излила по поводу этих простых тезисов, и мне еще есть что сказать! 🙂

Про установку на рост в отношении мира

Автор предлагает нам использовать установку на рост не только к себе, но и к миру, а именно, не вешать ярлыков и учить детей давать миру шанс.

Эта идея вызвала во мне сопротивление: всегда ли это хорошо?
В некоторых случаях я хочу, чтобы ребенок для безопасности вешал ярлыки: считал плохим парня, который его обижает в школе, а не давал ему бесконечные шансы расти, избегал опасных взрослых. Я не хочу, чтобы мои дети были открыты к миру полностью.
Это особенности менталитета? Или поколенческое?

Про легкое отношение к неудачам

Другое очевидное применение установки на рост: легче относиться к неудачам. Идея кажется простой, но для меня работает только в теории.
Здесь я вижу два аспекта:
1. Если ты легко относишься к неудаче, аргументируя это тем, что за неудачей следует подъем, придет ли подъем? Ведь логическая цепочка сложнее: неудача -> фрустрация -> усилие -> результат. Будут ли усилия без фрустрации достаточны? Знаю, что вопрос спорный и есть много сторонников необязательности фрустрации. Знаю, что я не готова от нее отказаться.
2. Если ты не рискуешь собственной шкурой (собственной данностью, своим именем), то есть риск пуститься в бесконечные черновики, пробы пера.
Можем ли мы наслаждаться успехом, не переживая из-за неудач?

В защиту данности

Всю книгу автор проходится по установке на данность: она закостенелая, лишает нас прогресса, расстраивает.
Для меня это звучит так, будто нам предлагают выбрать между домом (опора) и машиной (движение).
Либо ты тот, кто ты есть (установка на данность), либо ты растешь (на рост).

Что, если опора внутри и вера в себя начинается с установки на данность? Установка на рост, более зыбкая: ты принимаешь, что не знаешь, сколько может потребоваться усилий и говоришь: я буду стараться, но что дальше — непонятно. Может мне и не удастся. И это так болезненно.
И для себя мне очень хочется развить в детях (ладно, в себе) это ядро, эту убежденность, что ты достаточен, ты сам по себе значим и любим, как данность.
И дальше от этого островка безопасности можно идти в рост, а можно не идти, ведь хуже не станешь.


Чтобы окончательно закруглиться, личная история из детства

Когда мне было семь, семья переехала в другой город. Из-за переезда мне пришлось пропустить в школе часть учебного года. И когда я вышла в новую школу в конце первого класса, с учебой у меня сильно не заладилось: я не знала часть материала, плохо понимала, о чем речь, стеснялась и чувствовала себя лишней. Оценки у меня были совсем неважными, хотели оставлять на второй год, делать уроки было мучением.

Во второй класс я пошла уже в другую школу. И там моя учительница, Светлана Ивановна (одна из немногих, чье имя я помню), поставила мне за первую же работу «отлично» и сказала, что я очень способная. Я тогда не поверила. А она и за следующие работы мне ставила "отлично" и говорила, что я талантлива.
Никакой установки на рост.

Я не знаю, как она работала с другими детьми. Я не знаю, какими были мои сочинения. Но после двух лет со Светланой Ивановной, я училась на отлично и во всех последующих школах, и до сих пор верю, что я могу справиться со сложным материалом.

Это не опровержение книжки. Просто бывает по-разному и это разное может оказать влияние на целую жизнь человека… И всегда оставляем зазор на мою ошибку интерпретации 🙂

Короче: про язык, воду и вертикализацию

Сегодня покороче, длинное будет завтра.

Прочитала у Чуковской цитату Достоевского — и улыбнулась:

Кто-то уверял нас, что если теперь иному критику захочется пить, то он не скажет прямо и просто: принеси воды, а скажет, наверно, что-нибудь в таком роде:
— Принеси то существенное начало овлажнения, которое послужит к размягчению более твердых элементов, осложнившихся в моем желудке.

А утром тренер выдала: «вертикализируем положение».
Думаю: живучая мода.

А потом лектор выдал: мы, говорит, ментализируем другого. Можно подумать, что у него это термин, и всё оправдано.
Но непонятно же, что это значит! Чем дольше вдумывалась, тем отчетливей стало, что словом прикрыта дыра в понимании (моем так точно).

Короче, пошла я пластилинотрансформационный досуг организовывать одной мультфильмоперегруженной.

Длиннее: про Исповедь Льва Николаевича Толстого

Сразу оговорюсь: все описанное ниже не характеризует моего отношения к религии, личности автора или его истории с отлучением от церкви. Толстой после написания Исповеди жил еще долго, говорил и писал много, и производил очень неоднозначное впечатление и на современников, и на потомков 🙂

Почему такой выбор?

Толстого в моем списке к прочтению не было: Каренину перечитывала не так давно, Война и мир не манит (мягко говоря), о другом даже и не думала.
Обрывочные сведения о его жизни и портрет с окладистой бородой сложились в непритягательный образ.

Но недавно мой друг упомянул, что посмотрел лекцию, в которой сравнивали Достоевского и Толстого в плане выбора сюжетов: Федор Михайлович, мол, ориентировался больше на вкусы публики, а Лев Николаевич — на свои внутренние вопросы и идеи. И так человечно друг мой рассказал о Толстом, что я поставила свое предубеждение под сомнение.
И попросила рекомендаций, что именно почитать.
Списком делюсь: «Люцерн», «Разрушение ада и восстановление его», «Исповедь» и «Смерть Ивана Ильича».

Я начала сразу с «Исповеди». Чтобы утвердиться в своих идеях и закрыть вопрос 🙂 Но она меня очень удивила...

Чем меня удивила Исповедь

Во-первых, она очень современная, живая и честная. В начале было даже ощущение диалога с кем-то открытым и близким.

Во-вторых, она не назидательная. Скорее это опыт осмысления своего пути. Когда человек сам себе пытается структурированно ответить на вопрос, что это было.
Здесь я даже задумалась о том, в чем суть исповеди: облегчиться за счет проговаривания или переосмыслить проговоренное?
Потому что волшебство, производимое классиком, в том, что он «как есть» раскладывает перед собой все карты (при свидетеле-читателе) и старается дать себе справедливую оценку. И его исповедь работает по второму сценарию.

В-третьих, она вызывает желание брать пример: хотела бы я когда-нибудь взглянуть в свой опыт так смело и уважительно к нему, но строго.
Про такие книги говорят, что они терапевтичные. При этом, в индивидуальной терапии человек в присутствии и с участием специалиста осмысляет свой непосредственный опыт.
Здесь же, читая Исповедь или В поисках утраченного времени Пруста, мы обучаемся на примере другого. Учимся, глядя, как автор работает над своим внутренним содержанием. И это другой подход.
Дополнить картину можно еще и мнением, что в светском обществе терапевт приходит на смену священнику. Похоже на правду?

Про содержание произведения

В книге Лев Николаевич рассказывает о своей жизни, об этапах поиска смысла и Бога. Говорит о детской вере, о светской вере (о том, что ее нет), о юношеской поре, о молодости и о расцвете своей писательской славы, о семейном этапе и кризисе смысла, настигшем его около 50 лет. Мысли его емки, обдуманны, удивительно понятны и целительны.

Следующие этапы — поиски рациональных ответов, переживание кризиса смысла и близости к самоубийству, и возвращение к вере — описаны более сложно, подробно. Оттого не хуже, ведь этот опыт в принципе сложнее вербализовать, передать, и поэтому ценность труда большая. Просто здесь я комментировать уже не возьмусь, это уже более личное и глубокое, сложное и непередаваемое.
Разве что, скажу, что краткое изложение тезисов работ Шопенгауэра и других великих мыслителей прекрасно.

Это одна из тех книг, встрече с которыми я очень рада.

Про остального Толстого из списка напишу в конце недели, а здесь завершу цитатой:

Утверждение, что ты во лжи, а я в истине, есть самое жестокое слово, которое может сказать один человек другому…

Продолжение: про Толстого и противоречивое

Вот насколько восторженно я писала про «Исповедь»: и тонко, и честно, и пронзительно…
И настолько же не понравились мне (прям не понравились!) «Разрушение ада и восстановление его» и «Люцерн». «Смерть Ивана Ильича» тоже читалась сложно, но в ней было хоть немного свободы для размышлений и трактовок.
А в «Люцерне» и в «Разрушении ада…» автор для себя все решил. И я слышала его голос звучащим прямо, определенно и назидательно. Меня будто наставлял кто-то очень уверенный в своей правоте и непогрешимости, бррр
Заметила, что приходом назидательного тона сразу пропадает и точность слова, и тонкость оборотов.

Чтобы разрешить противоречие во впечатлениях, решила посмотреть последовательность этих произведений и возраст Толстого в период написания:

«Люцерн» — 29 лет
«Исповедь» — 42-54 года
«Смерть Ивана Ильича» — 54-58
«Разрушение ада и восстановление его» — 74 года

Смотрю на это вот как: Лев Николаевич жил долгую жизнь и проходил через очень разные этапы. А может, даже в одни и те же этапы испытывал противоречивые состояния, кто знает.
А раз классикам можно менять свои взгляды, то кто ж нам запретит передумывать и передумывать)

Совсем коротко

1910е: Андрей Белый пишет стихотворение «Свадьба» и в руки своего героя помещает складную шляпу. Называет ее chapeau-claque (на французском). А вокруг толпа княжон.

Спустя 100 лет: читаем и на ум приходит лишь «кто людям помогает, тот тратит время зря…»

Еще о поэзии

У меня тут все серьезно: я добралась до двухтомника с поэзией русского модернизма, а это почти полторы тыщи страниц стихов первой половины XX века. Причем стихов очень разных.

Врать не буду — я пока осилила только символистов, акмеистов и футуристов, то есть только первый том. Но интересное для себя уже наметила:

* Новых поэтов я для себя почти не открыла: хотя в книге очень много незнакомых имен и произведений, самые прекрасные и впечатляющие (для меня, конечно) принадлежали уже известным поэтам. За редкими исключениями.
Нельзя исключать эффект от того, что мы любим знакомое. Но все же, видимо, время — прекрасный судья.

* В биографиях многих известных поэтов говорится о том, чьими они были учениками или подражателями. При этом, имена их учителей менее известны или не известны вовсе, а их стихи меня чаще не впечатляли.
Например, Блок и Белый в своих биографиях — "младшие символисты", Гумилев — "талантливый эпигон Валерия Брюсова", Ахматова "выработала свою собственную манеру, учитывающую достижения всех акмеистов — Иннокентия Анненского", список можно продолжать.

* Стихи в классической манере (чаще символистов) читать сложнее, среди них несколько сияют жемчужинами, а остальные нагоняют скуку и так сложно сосредоточиться. Стихи футуристов идут задорнее: даже неудачные поэзы проскакивают легко, без претензии. Это что-то про "будьте проще", но я не додумала.

* У футуристов в стихах часто проскальзывает март. Это не стихи про весну, не стихи о марте, а март — декорация, он просто упоминается. Заметила я это не сразу. Наверное, потому что сейчас март. Потом вернулась и убедилась, что примеров много. Причем март, "слезящийся оттепелью" (К. Большаков), в котором ветер "хлещется крупой" (И. Аксенов). Предположу, что так они ощущали свое время: неустроенное, слякотное, но обещающее весну.

У нас холода уже отступают, кажется...

И немного поэзии в посте о поэзии:

И, вглядываясь в свой ночной кошмар,
Строй находить в нестройном вихре чувства,
Чтобы по бледным заревам искусства
Узнали жизни гибельной пожар!

А Блок, 1910

Про эстетство, простоту и Носорога Эжена Ионеско

Хочешь почувствовать себя ценителем искусства, этаким эстетом? Садись читать пьесу.
Если серьезно, читать такое сложно, потому что разные аспекты подаются читателю отдельно (сцена, герои, реплики), а удерживать их в поле зрения и объединять он должен самостоятельно.
Как пакет с продуктами вместо готового блюда.
Читаю и испытываю тревогу, не упустила ли я чего.
Зато не потрудиться над текстом здесь сложнее, наверное, отсюда и ощущение себя утонченной и возвышенной)

С другой стороны, по-дилетантски замечу, что после прочтения большинства пьес у меня возникает чувство избыточной простоты. Будто рассказанное автором просвечивает, как канва: и истории слишком простые, и мораль — басенная.
И хочется назвать каждую из них вещицой, будто смотришь набросок, а не серьезное произведение.

Может, дело в назначении — быть поставленными на сцене режиссером. Может, в моей неискушенности как читателя.

Это присказка, но именно на эти мысли меня навело прочтение пьесы Носорог французского драматурга Эжена Ионеско. Пьеса современная (1959), сюжет такой: в провинциальном городе все постепенно обращаются в носорогов. И герои переживают это: от отрицания до принятия и обращения в носорогов. Есть и главный герой, который остается один против всех. Носорогом он становиться отказывается.
Сам Ионеско писал о распространении профашистских настроений: как аморальные идеи становились нормальными. И в таком контексте метафора работает сильно.

Но я о контексте во время чтения не знала, поэтому у меня была возможность покрутить основную идею и так, и иначе: как сопротивление главного героя неизбежному, неподвластному, естественному. Ведь если люди вокруг становятся носорогами по какому-то замыслу, а не по своей воле, какой смысл противиться вместо того, чтобы попытаться осмыслить происходящее? И тогда мы уже говорим о гибкости мышления.

Я часто повторяю себе, что границы расширяются постепенно, имея в виду, что каждый раз, совершая сделку с собой, ты немножечко отодвигаешь границу приемлемого. И так постепенно ты можешь найти себя там, где найти не ожидал.
Конечно, это и предостережение, и возможность, требующая «мудрости отличить одно от другого».

Еще про эстетство, про письма и поэзию

Совсем не пишется, зато читается и думается.
И от этого написанное раньше кажется если не глупым, то несвоевременным.
А своевременное — будто невыразимо.

Сейчас в руках у меня письма Рильке, Пастернака и Цветаевой, 1926 год.
Такие личные, что неловко. Такие открытые, что сложно верить в непреукрашенность чувства.

Но временами, когда удаётся поймать поток мысли, открывается такая красота.
Приведу два момента.

Первый перекликается с моим предыдущим: «Хочешь почувствовать себя эстетом? Садись читать пьесу».
Марина Ивановна пишет:

Это звучит эстетски, то есть бездушно, неодухотворенно (эстеты — те, у кого нет души, а только пять (часто меньше) острых чувств).

Второй — ещё один штрих к волнующей меня теме: «Слово сказанное есть ложь».
Снова Цветаева:

Когда я обнимаю незнакомца, обвив его шею руками, это естественно. Когда я рассказываю об этом, это неестественно (для меня самой!). А когда я пишу об этом стихи, это опять-таки естественно.
Значит, поступок и стихи меня оправдывают. То, что между, обвиняет меня.
Ложь — то, что между, — не я.
Когда я говорю правду (руки вокруг шеи) — это ложь.
Когда я об этом молчу, это правда.

Получается: поступок — правда.
Его изложение — ложь.
И преодолеть эту пропасть можно только через стихи. Или, шире — через переработанное, а не излитое из себя непереваренное переживание. Но тут не точно.

Про детские книжки и Птиц, которые поют даже в хмурые дни

Я в библиотеке набрала книг для детей среднего школьного возраста (зачем — объяснюсь попозже, там отдельная история). Выбирала по обложкам и названиям.

Они такие небольшие, несложные, ясные.
У них шрифт крупный, страницы перелистываются так быстро. И при этом среди них есть мощные: переносят меня в детство, где целая полка книг с голубыми корешками про дружбу, любовь, дальние страны, приключения, про дикую собаку динго и про алые паруса.

Птицы поют даже в хмурые дни — такая книга. Там очень ясная история, без языковых изысков ради изысков. Там очень много птиц и простоватая завязка.

Но когда все ниточки связываются в узор, внутри раскрывается что-то невообразимое: путешествия, свобода, мечты, река и звезды, лодки и птицы, дела родителей и первая любовь брата, взросление и первые открытия своих отличий и своей отдельности от других, большие замыслы и ежедневные труды, страхи и маленькие подвиги.

Книга на один вечер, но сколько простоты и радости. Интересно, есть взрослые, которые читают книги для детей просто так, для себя?

Про Птиц я решила рассказать, потому что сегодня отмечают День детской книги. А еще вчера у нас был хмурый день, но у Раиски появилась сестра и книжки я скоро буду читать двоим (надеюсь). Ура!

Про бытовое искусство перформанса, Абрамович и торжество действия

Вчера жаловалась подруге, что после возвращения из роддома стала выкидывать так себе фокусы. То расплачусь на пустом месте, то на людей бросаюсь — дамба не выдерживает напора гормональной бури.

Подруга предложила называть это не «вела себя отвратительно», а «устроила перформанс». И мне так понравилось!

Я же не зря читала в роддоме Пройти сквозь стены — автобиографию Марины Абрамович, большой художницы действия, боли, открытости.

Если подумать, в предложении подруги правда есть смысл. Перформанс — это способ выразить, пережить, «переплавить опыт в сталь». Превратить что-то мимолётное в настоящее действие, в жест, в искусство. Абрамович работает с коллективной травмой через личную уязвимость. Я — пока что с личной усталостью через бытовой хаос. Но кто сказал, что это не путь?

Да, мои перформансы пока спонтанные, зато — живые. И, судя по реакции семьи, тоже не оставляют публику равнодушной.

Это я не серьезно, честно. А теперь немного про саму книгу.

История Марины непростая. Но она рассказывает её просто. Без жалости, но с огромной любовью. Любовью к людям, к себе, к своему пути. Такой любви хочется учиться.

Повествование плотное: мало описаний, никаких разжёвываний. Только действия, события, лица. Но именно в этом ритме и возникает вовлеченность читателя и ощущение: вот она, настоящая жизнь. Насыщенная, стремительная, настоящая.

Когда читала, вдруг начинала верить, что человек действительно может что-то менять. Может быть важным. Не просто жить, а действовать. Это ощущение для меня редкое и драгоценное. В мире, где каждый погружён в себя, свои потребности и развлечения, оно звучит как напоминание: ты тоже можешь. Имеешь право и это может быть твоей действительной потребностью, а не прихотью.

И в конце ещё одна мысль, которая осталась со мной после этой книги: любой отрезок — это часть пути, а не весь путь. Даже если сейчас темно, неясно и всё кажется бессмысленным — ты всё ещё идёшь. Просто продолжаешь. И однажды оглянешься — а все заняло места.

Об улицах, по которым мы проходим только в одну сторону, и ностальгии в future perfect continuous

У меня — ещё одна книжка, неизвестно как попавшая в список: Улица с односторонним движением Вальтера Беньямина.

Вальтер Беньямин — философ культуры, немецкий еврей и антифашист, чья жизнь печально окончилась в 1940 году на границе с Испанией, через которую он пытался выехать в США, но ему отказали во въезде. Беньямину было разрешено переночевать в местной гостинице, где он и отравился морфином. На другой день, под впечатлением от трагедии, испанцы пропустили всю группу, а через несколько дней вовсе сняли ограничения.

В своей работе «мемуарного характера» (формулировка переводчика) Улица с односторонним движением он воспроизводит в тексте свою внутреннюю топологию: в нескольких десятках зарисовок под названиями Заправка, Министерство внутренних дел, Галантерейные товары и так далее — в этих зарисовках его сны, воспоминания, мысли, цитаты и вещи.

Читается трудно — и по построению, и по настроению. Да и не может быть иначе с таким личным текстом философа со сложной судьбой.
При этом не отпускает ощущение, что ты читаешь чьи-то письма, только письма к самому себе (или ко всем сразу). Ты почти ничего не понимаешь — лишь наброски, отсылки, отзвуки целого оркестра мыслей автора. А он будто тебя не замечает и не силится ничего разъяснять. Он тебя не звал и ты будто подсматриваешь. Даже не силишься понять целиком, но любопытствуешь, а как там у других устроено.
И в этих отблесках играют уже твои личные воспоминания.

И когда он рассказывает об уже прошедшем как о всегда настоящем, незавершенном, то прошлое и настоящее так причудливо переплетаются…

Неудивительно, что после этого, гуляя с коляской по дворам, я ощутила себя сейчас словно на фото в сепии: вот я, мама Маши, гуляю с ней по её давно прошедшему детству, и Москва вокруг вовсе не сегодняшняя, похорошевшая при Собянине, а уже минувшая Москва молодости родителей Маши. И вот время по минутам уносится в прошлое и я проживаю сейчас это воспоминание дочери.

Такие вот спецэффекты от смены фокуса.

Про Прочерк

Иногда книжки попадают в руки будто бы случайно. Так было с Прочерком Лидии Чуковской. Её я знала как автора воспоминаний об Ахматовой, собиралась почитать именно их, но на библиотечной полке оказалась другая книга — и я взяла её, не зная, что внутри.

А внутри оказался ящик Пандоры. Я читала её всё выходные, просто чтобы закончить, чтобы не держать эту боль нараспашку, не жить с ней дольше, чем нужно.

Прочерк — это история о втором муже Лидии, физике Матвее Петровиче Бронштейне. Его арестовали в 1937 году, расстреляли в 1938-м. Прочерк — так значится причина смерти в его деле. Прочерк — это и неизвестность, и пустота, и бездушная выемка в судьбе. Через неё Чуковская пыталась пройти. Не как мемуарист, не как вдова, а как мыслящий человек. И это, пожалуй, самое страшное: она не только горевала — она думала.

Прочерк — книга совсем не отвлечённая. История Бронштейна, история Петербурга 20–30-х, история литературы и личная семейная история Чуковской — всё это в ней переплетено. Она не делает разницы между судьбой страны и судьбой близкого. Это один узор, одна ткань.

Говорить о главной линии я не буду. Не потому что она не важна — наоборот, она слишком важна, чтобы пересказывать её вполголоса.

Просто я хочу рассказать о том, что обрамляет «Прочерк». О связях и настроениях, которые возникли у меня вокруг этой книги. О деталях, которые на первый взгляд — побочные, но на самом деле тоже про суть.

В книге много литературы. Не в смысле цитат или анализов, а в смысле жизни в литературной среде. Через страницы проходит много писателей, редакторов, книг — но особенно сильно ощущаются две фигуры: Маршак и Чуковский. Они здесь не просто имена, не просто контекст — они живое присутствие.

Читая, я всё время думала о Маршаке, об их редакторской школе, о какой-то невероятной внутренней дисциплине этих людей. О Корнее Ивановиче — почти не упоминаемом, но ощутимом в её стиле. Не в приёмах, не в цитатах, а в настроении. В стремлении к точности, к этике выражения, к ответственности за слово.

Несмотря на сложность, плакала над этой книгой всего один раз. И это были не страницы об испытаниях или расставаниях. Это была сцена с дочерью, Люшей — Еленой Цезаревной Чуковской. Она умирала в больнице от аппендицита. Её чудом спасли. Это не спойлер — послесловие к книге написано ею. Но сам момент — чистая боль. Без политики, без идеологии — просто страх матери, одиночество ребёнка, угроза потери, с которой невозможно ничего сделать.

И вот что мне не даёт покоя: всё, через что прошли эти люди — не это ли и стало их школой? Их школой требовательности к себе, своей работе, к точности, к этике… Не это ли сделало их такими неравнодушными к собственному труду?
Возможно ли без серьезных испытаний быть столь строгим к себе и тому, что делаешь?
И могу ли я так работать? Так думать? Так чувствовать?

И здесь мне хочется привести цитату из другой книги Лидии Корнеевны:

«Где была ранка — вырастает мысль» — говорит Пришвин, не о репетиции, конечно, — о жизни. Именно она, эта «повышенная чувствительность», создает столь необходимый писателю эмоциональный запас, запас пережитых сердцем счастливых и горестных впечатлений — глубоко личных и широко социальных.

Про везение и про то, чего стоят хорошие идеи

На этой неделе будет сразу два поста: обе книги будут из списка Ольги Соколовой. Обе про самопомощь, но с разной интонацией и фокусом.
Одна — лёгкая и дерзкая, как монолог в стендап-клубе, с которого можно выйти с парой идей и хорошим настроением. Это Теория везения Скотта Адамса (дословный перевод названия: Как провалиться почти во всём и при этом преуспеть в большом).
Другая — серьёзная и бережная, написанная для тех, кто заблудился и хочет вернуться к себе — это Собрать по кусочкам Марты Бек (или Целостность).

Начнем c хорошей новости первой книги:

О чем Теория везения

Здесь знаменитый автор комиксов рассказывает про свой подход к жизни: как он полюбил провалы за возможность чему-то научиться, как решил строить систему, как увеличивает шансы на везение и что считает важным в своей жизни.
Тут нет пафоса, зато есть самоирония и простой подход к тому, как быть «неправильным» и при этом выигрывать.
В книге много конкретики, но она вся — пример отдельно человека, а не инструкция «делай так».

Что откликнулось

– Системы лучше целей. Цель — это один шанс на успех. Система — ты каждый день в плюсе, просто потому что делаешь нужные вещи.
– Энергия — это метрика жизненной системы. Всё, что её повышает, — берем. Всё, что подавляет, — сокращаем или убираем вовсе.
– Простой совет: не переживать, что у тебя что-то не получится, а гуглить. Кто-то уже точно делал это до тебя. Поиск информации и действие побеждают страх и оцепенение.

В заключение

Книга поднимает настроение и помогает взглянуть на себя с иронией, без самобичевания. При этом, отдельные мысли запоминаются, например:

Хорошие идеи ничего не стоят, в мире их и так слишком много. Рынок ценит не идеи, а их исполнение.

Про радикальную честность и путешествие к целостности в компании Данте

Я продолжаю предыдущий пост книгой Марты Бек Собрать по кусочкам (Целостность).

О чем Целостность

Марта Бек предлагает путь к целостности через радикальную честность.
Книга написана как коучинговое путешествие, отсылающее к Божественной комедии: сначала тьма, потом выход.
Для тех, кто внутри боли, запутался, застрял, и хочет вернуться к себе. В книге много упражнений, выглядят небанально и полезно.

Что откликнулось

В целом, мне кажется, что идея радикальной честности работает в предельных ситуациях, когда психика прячет невыносимое — травму, насилие, зависимость. Для меня сейчас это выглядело избыточно, но я легко представляю (и помню) другие состояния.

При этом, несколько мыслей при прочтении во мне раскрылось:

Одна о том, что ссоры — это такая же дурная привычка, как компульсивное переедание, никотин, алкоголь. Быстрая конфетка для мозга.
Делала упражнение и уловила, как иногда сама ищу повод оскорбиться, когда вымотана. Ищу возможности залипнуть в телефон или нарваться, чтобы отыграть усталость))
И некоторые наши трудности — это лишь неумение обращаться с хорошим, искажения желания близости, отдыха, понимания.

Другая интересная мне идея: учителя, идеи, практики — просто этап. И это нормально, что когда этап проходит, ты забываешь и переключаешься. Не обязательно всю жизнь быть преданным одному подходу.

В заключение

Книга, на мой взгляд, сильная, но под запрос.
Сейчас для меня ближе подход, где опора — на здоровое, на живое, на энергию и радость.
Но бывает, что без встречи с тенью дальше не пойдёшь.
Может, поэтому, цитата тоже светлая и радостная:

Покой, ясность, тишина. Это наш внутренний учитель говорит: “Да”.
Путь целостности — это всего лишь умение слышать этот голос.
Поддерживать это чувство. Призывать его не от случая к случаю, а часто. Или даже — постоянно.

Про планы на неделю

На прошлой неделе отец подарил мне книгу. Услышал о ней по радио, нашёл, кажется, у букиниста и принёс. Это книга о сказках. Я обязательно её прочту и расскажу — скорее всего, на следующей неделе.

Но начать говорить о детской литературе предлагаю на этой неделе и сразу с серьезных фигур:

Завтра я поделюсь впечатлениями от книги Лидии Корнеевны Чуковской В лаборатории редактора. Это её воспоминания о работе с Маршаком и редакцией «Детгиза». Взгляд изнутри на то, как создавалась великая советская детская литература.

В четверг у нас особенное продолжение этой темы — текст от Анны Чижовой.
Анна — искусствовед, исследовательница советского искусства, и, что особенно ценно в контексте этой темы, мама, которая любит детские книги с хорошими иллюстрациями и знает в них толк)

Нам она расскажет о Владимире Лебедеве — великом художнике, оформлявшем книги Маршака и работавшем в той же редакции, о которой пишет Чуковская. Мы с Анной недавно вспоминали Лебедева в комментариях, и теперь — вот он, полноценный материал от Анны.
Супер-бонус: она еще и подготовила прекрасную подборку иллюстраций, на которые я так скупа)

А сегодня предлагаю начать неделю с книжного гадания по А.Шарову Волшебники приходят к людям (та, что от отца). Открыла на 68-й странице, выбрала третий абзац. Результат приведу на выбор.

- если считать затакт с предыдущей страницы:

Дел у маленьких человечков множество, и не такие уж они и простые.

- если не считать:

Поработав хорошенько, гномы отдыхали всегда на одной и той же толстой кленовой ветке в тени листьев.

Решайте сами, какой вы гном на этой майской неделе.