Miley Cyrus

пиво пьет

Это было давно, за неделю или две до Пасхи.

В те самые первые теплые дни, когда все вокруг утопает в сюрреальном золотистом мареве, предвещающем скорую утреннюю жару.

Помнишь, это было перед Пасхой? Мы тогда оюа ходили потерянные. Сидели на пляже, на почти заплесневелых скамейках, спускающихся террасами к морю. Небо - затянуто той самой метафизической дымкой, которая размывает границы миров. И мы - сидя - спина к спине, молча. Оба - запрокинув головы и затылками ощущая черепные кости друг друга. Несмотря на биологическую взрослость, ощущая эту непреодолимую хрупкость человеческого каркаса. Я помню, ты тогда сильно сжал мою руку в запястье, твои пальцы надавили на мышцы и почти коснулись кости. И тогда я с кристальной ясностью осознала, как ненадежно и хрупко мое тело, и сколько бы я ни старалась его укрепить и усилить, обычный мужчина может с легкостью его смять, деформировать, раздробить - всего лишь пальцами.

Что уж говорить о душе.

Так мы и сидели. Не говоря ни слова, касаясь затылочными впадинами. А потом - не сговариваясь, оба сняли кожаные куртки. Я - как и была в майке, а ты засучил рукава. И солнце жгло так по-весеннему, и вокруг был слепящий бело-лимонный свет - такого никогда не бывает ни зимой, ни летом, он всегда в апреле. И холодно, и жарко, и как-то лихорадочно безумно одновременно.

Я запрокинула голову, и внутри опаловой молочной бездны мелькнула вспышка - то ли отразился свет от крыла самолета, то ли солнечный зайчик нелепого мира. А ты, все так же больно сдавливая мне руку, проследив за моими глазами, сказал: это Юра родился. Сегодня.

Мы долго смотрели в небо, лежа на сырых скамейках. За нами гудело море, сверху - шумел космос, взрывались сверхновые, ревели двигатели ракет, и все это опадало на нас звездной пылью. Так представляла я себе это все - там, вверху.

И... и как-то вдруг и непонятно мы сплели пальцы рук. И это было так натурально, так искренне-естественно, словно и не могло 6ыть иначе в тот момент. И не потому, что было что-то тяжелое, которое давило на нас, от которого могла закипеть кровь. Нет, совсем не так было. Легко было. Прозрачно.

Ты не помнишь. Тебя давно уже нет в этом городе.

А это было 12 апреля, за неделю или две до Пасхи.

#дневничок

В День космоса - оммаж Рене Магритту, Cosmic window

Три превращения духа называю я вам: как дух становится верблюдом, львом верблюд и, наконец, ребенком становится лев.
Много трудного существует для духа, для духа сильного и выносливого, который способен к глубокому почитанию: ко всему
тяжелому и самому трудному стремится сила его.
Что есть тяжесть? – вопрошает выносливый дух, становится, как верблюд, на колени и хочет, чтобы хорошенько навьючили его.
Что есть трудное? – так вопрошает выносливый дух; скажите, герои, чтобы взял я это на себя и радовался силе своей.
Все самое трудное берет на себя выносливый дух: подобно навьюченному верблюду, который спешит в пустыню, спешит и он в свою пустыню.
Но в самой уединенной пустыне совершается второе превращение: здесь львом становится дух, свободу хочет он себе добыть и господином быть в своей собственной пустыне.
Своего последнего господина ищет он себе здесь: врагом хочет он стать ему, и своему последнему богу, ради победы он хочет бороться с великим драконом.
Кто же этот великий дракон, которого дух не хочет более называть господином и богом? "Ты должен" называется великий дракон. Но дух льва говорит "я хочу".
Чешуйчатый зверь "ты должен", искрясь золотыми искрами, лежит ему на дороге, и на каждой чешуе его блестит, как золото, "ты должен!".
Тысячелетние ценности блестят на этих чешуях, и так говорит сильнейший из всех драконов: "Ценности всех вещей блестят на мне". "Все ценности уже созданы, и каждая созданная ценность –
это я. Поистине, "я хочу" не должно более существовать!" Так говорит дракон.
Братья мои, к чему нужен лев в человеческом духе? Чему не удовлетворяет вьючный зверь, воздержный и почтительный?
Создавать новые ценности – этого не может еще лев; но создать себе свободу для нового созидания – это может сила льва.
Как свою святыню, любил он когда-то "ты должен"; теперь ему надо видеть даже в этой святыне произвол и мечту, чтобы добыть себе свободу от любви своей: нужно стать львом для этой добычи.
Но скажите, братья мои, что может сделать ребенок, чего не мог бы даже лев? Почему хищный лев должен стать еще ребенком?
Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения.
Да, для игры созидания, братья мои, нужно святое слово утверждения: своей воли хочет теперь дух, свой мир находит потерявший мир.

Ф. Ницше «Так говорил Заратустра»