Forwarded from Draw
Сегодня скорее всего сделаем стрим в тг с Орлиным
https://www.youtube.com/watch?v=JI1vc7NUrzo
https://www.youtube.com/watch?v=JI1vc7NUrzo
YouTube
Семен Орлин и Ksenia Fosfor "М. Хайдеггер язык и психоанализ".
Донаты
https://www.donationalerts.com/r/kseniafosfor
https://www.donationalerts.com/r/kseniafosfor
Forwarded from Stoff
Когда философ всю свою речь строит на поэтизации войны, не стоит удивляться, что в какой-то момент война может прийти к нему в дом. Хватит ли ему мужества выдержать взгляд любимой?
Кто бы ни стоял за произошедшим, эта история — хорошее напоминание о том, что слово имеет вес. Даже в наш век переизбытка означающих. Рано или поздно с всех нас спросят за те слова, что мы говорили. А за цитаты спросят вдвойне.
#проходящее
Кто бы ни стоял за произошедшим, эта история — хорошее напоминание о том, что слово имеет вес. Даже в наш век переизбытка означающих. Рано или поздно с всех нас спросят за те слова, что мы говорили. А за цитаты спросят вдвойне.
#проходящее
👍1
Нойз не следует понимать как отсутствие структуры и информации, но как переизбыток структуры и сложности, как суперпозицию и невозможное взаимоналожение несопоставимого. Что особенно интересно в нойзе, так это плотность информации.
Нойз заставляет нас непроизвольно работать над расшифровкой информации, преодолевая знакомые когнитивно-классификационные шлюзы и обнаруживая себя в совершенно незнакомом и даже принципиально чужом концептуальном регистре.
Нойз не несёт никакой эпистемной валентности (способности порождать знание) — не сообщает когнитивной информации, которая могла бы послужить основанием для истинных или ложных суждений; однако в том, как нойз взаимодействует с нашими дефолтными когнитивными схемами и перцептивными гештальтами имеется огромная эпистемологическая ценность - не в содержании опыта нойза (в нойзе и его опыте нет никакого содержания), а в том, как нойз бросает вызов самому нашему отношению к опыту.
В нойзе особенно привлекательна дезорганизующая способность: несжимаемость шумового сигнала нойза интерферирует с избыточностью в структуре человеческого приемника.
Это не трансдукция *) свойств, но шиздукция: нойз подрывает способность к самоорганизации нейронов мозга.
*) Трансду́кция (от лат. transductio — перемещение) — процесс переноса ДНК между клетками при помощи вирусов.
В связи в этим можно сказать, что никакой «эстетики нойза» быть не может, потому что нойз является вычитанием эстетики именно в ее посткантианском, трансцендентальном регистре (как эстетики-в-себе). Нойз усугубляет разрыв между знанием и чувством, разделяет опыт, противопоставляя представление ощущениям.
Некоторые современные философы проявляют интерес к опыту без субъектов, но гораздо более интересны субъекты без опыта. Состояние в которое впадают такие субъекты можно назвать «немоцентризм» (используя термин, предложенный нейрофилософом Томасом Метцингером): радикальная объективация опыта переживания нойза порождает субъектов без собственного Я, которые воспринимаю самих себя как никто посреди нигде.
Нойз заставляет нас непроизвольно работать над расшифровкой информации, преодолевая знакомые когнитивно-классификационные шлюзы и обнаруживая себя в совершенно незнакомом и даже принципиально чужом концептуальном регистре.
Нойз не несёт никакой эпистемной валентности (способности порождать знание) — не сообщает когнитивной информации, которая могла бы послужить основанием для истинных или ложных суждений; однако в том, как нойз взаимодействует с нашими дефолтными когнитивными схемами и перцептивными гештальтами имеется огромная эпистемологическая ценность - не в содержании опыта нойза (в нойзе и его опыте нет никакого содержания), а в том, как нойз бросает вызов самому нашему отношению к опыту.
В нойзе особенно привлекательна дезорганизующая способность: несжимаемость шумового сигнала нойза интерферирует с избыточностью в структуре человеческого приемника.
Это не трансдукция *) свойств, но шиздукция: нойз подрывает способность к самоорганизации нейронов мозга.
*) Трансду́кция (от лат. transductio — перемещение) — процесс переноса ДНК между клетками при помощи вирусов.
В связи в этим можно сказать, что никакой «эстетики нойза» быть не может, потому что нойз является вычитанием эстетики именно в ее посткантианском, трансцендентальном регистре (как эстетики-в-себе). Нойз усугубляет разрыв между знанием и чувством, разделяет опыт, противопоставляя представление ощущениям.
Некоторые современные философы проявляют интерес к опыту без субъектов, но гораздо более интересны субъекты без опыта. Состояние в которое впадают такие субъекты можно назвать «немоцентризм» (используя термин, предложенный нейрофилософом Томасом Метцингером): радикальная объективация опыта переживания нойза порождает субъектов без собственного Я, которые воспринимаю самих себя как никто посреди нигде.
Forwarded from Стыд и страх
Социальные сети и возвращение большого Другого
Однако сдвиг произошел не только в товарно-денежной экономике, но и в диалектике желания. Расцвет неолиберального капитализма прошел под эгидой, как это называет Жижек, упадка символической действенности или несуществования большого Другого, определяющего символическую действенность нашей идентичности.
Вспомните интернет до социальных сетей, коммуникация в нем происходила между анонимными агентами, попадая внутрь, человек мог отыгрывать кого угодно, хоть собаку, как в бородатой шутке «в интернете никто не знает, что ты собака». Это пространство неолиберальной мечты, где существуют независимые индивиды, которые сами выбирают, кем быть, пространство якобы постидеологичное с точки зрения логики альтюссерианской интерпелляции: в нём нет Другого, который бы окликал индивида, делая из него субъекта идеологии. Казалось бы, в сети произошла та радикальная эмансипация, благодаря которой индивид мог пребывать в процессе постоянного реализации своего креативного потенциала и просто наслаждаться. Критика этого утопичного взгляда не является целью этого поста, что не помешает показать произошедшие изменения в нашем взаимодействии с интернетом.
Все изменилось с приходом соцсетей. Шэрил Сэндберг, одна из топ-менеджерок Meta Platforms (бывш. Facebook), рассуждая о сущности социальный сетей, однажды заявила:
«Социальная сеть не может существовать, пока вы не станете своим настоящим "я" онлайн. Я должна быть собой. Ты должен быть тобой.»
Это долженствование быть своим настоящим «я» и есть та операция, которая происходит в лакановской «стадии зеркала», когда между совокупностью нашей активности в социальных сетях и нашим «я» ставится знак равно, а её перформативную действенность заверяет возвратившийся большой Другой. Оттуда появляется та специфическая для нашего времени тревога, которая заставляет нас делиться в сети фотографиями отпуска, еды или тусовок, ведь если эта операция не совершится, если большой Другой по ту сторону экрана не заверит событие в качестве совершившегося, то оно как будто и не произошло. Примеров подобного рода можно найти множество: осуществили ли мы пробежку, если её не зафиксировало приложение-шагомер, существуют ли наши карьерные успехи и связи в профессиональной среде, если они не зафиксированы в linkedin, осуществляем ли мы работу интеллектуала, если мы не твитим о важных событиях в мире (некоторые западные университеты требуют наличие активного twitter-аккаунта при рассмотрении заявок на соискание phd)? Интернет-платформы – это не просто инструмент или источник информации, это сцена, на которой мы получаем признание большого Другого. Флиссфидер, рассуждая об этой проблеме, емко перефразировал картезианскую формулу: «я твитчу, а следовательно я существую».
И главное здесь не то, что признание Другого нам необходимо, а то, что этот Другой – это больше не бог Декарта или моральный закон Канта, а принципы работы алгоритмов, заложенные создателями приложений и сайтов. Именно они определяют набор означающих, являющийся чем-то подобным языку внутри языка со своими законами и правилами, посредством которого к Другому в сети мы можем обратиться. Таким образом субъект оказывается отчужден от большого Другого дважды: сперва нашими новыми господами в виде интернет-платформ, затем фундаментальным образом, поскольку субъекту измерение Другого в принципе не дано.
Однако сдвиг произошел не только в товарно-денежной экономике, но и в диалектике желания. Расцвет неолиберального капитализма прошел под эгидой, как это называет Жижек, упадка символической действенности или несуществования большого Другого, определяющего символическую действенность нашей идентичности.
Вспомните интернет до социальных сетей, коммуникация в нем происходила между анонимными агентами, попадая внутрь, человек мог отыгрывать кого угодно, хоть собаку, как в бородатой шутке «в интернете никто не знает, что ты собака». Это пространство неолиберальной мечты, где существуют независимые индивиды, которые сами выбирают, кем быть, пространство якобы постидеологичное с точки зрения логики альтюссерианской интерпелляции: в нём нет Другого, который бы окликал индивида, делая из него субъекта идеологии. Казалось бы, в сети произошла та радикальная эмансипация, благодаря которой индивид мог пребывать в процессе постоянного реализации своего креативного потенциала и просто наслаждаться. Критика этого утопичного взгляда не является целью этого поста, что не помешает показать произошедшие изменения в нашем взаимодействии с интернетом.
Все изменилось с приходом соцсетей. Шэрил Сэндберг, одна из топ-менеджерок Meta Platforms (бывш. Facebook), рассуждая о сущности социальный сетей, однажды заявила:
«Социальная сеть не может существовать, пока вы не станете своим настоящим "я" онлайн. Я должна быть собой. Ты должен быть тобой.»
Это долженствование быть своим настоящим «я» и есть та операция, которая происходит в лакановской «стадии зеркала», когда между совокупностью нашей активности в социальных сетях и нашим «я» ставится знак равно, а её перформативную действенность заверяет возвратившийся большой Другой. Оттуда появляется та специфическая для нашего времени тревога, которая заставляет нас делиться в сети фотографиями отпуска, еды или тусовок, ведь если эта операция не совершится, если большой Другой по ту сторону экрана не заверит событие в качестве совершившегося, то оно как будто и не произошло. Примеров подобного рода можно найти множество: осуществили ли мы пробежку, если её не зафиксировало приложение-шагомер, существуют ли наши карьерные успехи и связи в профессиональной среде, если они не зафиксированы в linkedin, осуществляем ли мы работу интеллектуала, если мы не твитим о важных событиях в мире (некоторые западные университеты требуют наличие активного twitter-аккаунта при рассмотрении заявок на соискание phd)? Интернет-платформы – это не просто инструмент или источник информации, это сцена, на которой мы получаем признание большого Другого. Флиссфидер, рассуждая об этой проблеме, емко перефразировал картезианскую формулу: «я твитчу, а следовательно я существую».
И главное здесь не то, что признание Другого нам необходимо, а то, что этот Другой – это больше не бог Декарта или моральный закон Канта, а принципы работы алгоритмов, заложенные создателями приложений и сайтов. Именно они определяют набор означающих, являющийся чем-то подобным языку внутри языка со своими законами и правилами, посредством которого к Другому в сети мы можем обратиться. Таким образом субъект оказывается отчужден от большого Другого дважды: сперва нашими новыми господами в виде интернет-платформ, затем фундаментальным образом, поскольку субъекту измерение Другого в принципе не дано.
Forwarded from Radio Ljubljana 🍌
☭☭☭ Карл Маркс:
Нация чувствует себя так же, как тот рехнувшийся англичанин в Бедламе, который мнил себя современником древних фараонов и ежедневно горько жаловался на тяжкий труд рудокопа, который он должен выполнять в золотых рудниках Эфиопии, в этой подземной тюрьме, куда он заточен, при свете тусклой лампы, укрепленной на его собственной голове, под надзором надсмотрщика за рабами с длинным бичом в руке и толпящихся у выходов варваров-солдат, не понимающих ни каторжников-рудокопов, ни друг друга, потому что все говорят на разных языках.
«И все это приходится выносить мне, свободнорожденному бритту», —вздыхает рехнувшийся англичанин, — «чтобы добывать золото для древних фараонов».
«Чтобы платить долги семейства Бонапарта», — вздыхает французская нация.
Англичанин, пока он находился в здравом уме, не мог отделаться от навязчивой идеи добывания золота. Французы, пока они занимались революцией, не могли избавиться от воспоминаний о Наполеоне, как это доказали выборы 10 декабря. От опасностей революции их потянуло назад к египетским котлам с мясом, — и ответом явилось 2 декабря 1851 года. Они получили не только карикатуру на старого Наполеона, — они получили самого старого Наполеона в карикатурном виде, получили его таким, каким он должен выглядеть в середине XIX века.
Нация чувствует себя так же, как тот рехнувшийся англичанин в Бедламе, который мнил себя современником древних фараонов и ежедневно горько жаловался на тяжкий труд рудокопа, который он должен выполнять в золотых рудниках Эфиопии, в этой подземной тюрьме, куда он заточен, при свете тусклой лампы, укрепленной на его собственной голове, под надзором надсмотрщика за рабами с длинным бичом в руке и толпящихся у выходов варваров-солдат, не понимающих ни каторжников-рудокопов, ни друг друга, потому что все говорят на разных языках.
«И все это приходится выносить мне, свободнорожденному бритту», —вздыхает рехнувшийся англичанин, — «чтобы добывать золото для древних фараонов».
«Чтобы платить долги семейства Бонапарта», — вздыхает французская нация.
Англичанин, пока он находился в здравом уме, не мог отделаться от навязчивой идеи добывания золота. Французы, пока они занимались революцией, не могли избавиться от воспоминаний о Наполеоне, как это доказали выборы 10 декабря. От опасностей революции их потянуло назад к египетским котлам с мясом, — и ответом явилось 2 декабря 1851 года. Они получили не только карикатуру на старого Наполеона, — они получили самого старого Наполеона в карикатурном виде, получили его таким, каким он должен выглядеть в середине XIX века.