Дайвёрсити

Утром мы встретили Аяна и его старого пса Голи. Они вместе приехали из Индии. У Голи уже плохие задние лапы, и он с трудом поднимался в гору — в Белграде много крутых склонов. Пёс выглядел очень дружелюбным, и моя жена, которая обожает собак, остановилась его погладить. Пока она общалась с Голи, я разговорился с Аяном.

Оказалось, он давно живёт в Белграде, работает на немецкую IT-компанию и встречается с русской девушкой. Он сказал, что у него здесь больше знакомых русских, чем сербов. Мы удивились, что ни разу не пересекались, хотя живём буквально в соседних домах и ходим в один и тот же спортзал — просто он вечером, а мы утром.

В какой-то момент я спросил, как ему живётся в Сербии. Он ответил, что в целом хорошо и люди вежливые, но не хватает diversity — разнообразия. В Германии, где он бывает часто, с этим, мол, всё гораздо лучше. В Белграде же ощущение, что культурной и этнической включённости меньше. Он прямо не говорил о расизме, но по контексту было понятно, что с чем-то неприятным всё же сталкивается.

Это удивило меня, потому что наш опыт — противоположный. Мы часто говорим, что в Белграде всё очень пёстро и разнообразно, а к приезжим относятся дружелюбно. Я ему это сказал, но тут же осёкся и добавил: конечно, наш опыт другой, потому что мы — русские, а он — индиец. И он с этим согласился.

Мы часто судим о дружелюбности и принятии через собственную призму, забывая, что мигранты бывают разными — с разной внешностью, культурой, привычками. И когда я говорю, что Белград — открытый и гостеприимный город, я говорю это как представитель самого большого меньшинства, к которому, вдобавок, хорошо относятся.

Фактически, здесь можно жить в «русском пузыре»: можно общаться только с русскими, ходить в русские кафе, работать в русских компаниях, встречаться с русскими. В то же время для других меньшинств — тех же индусов — всё может быть иначе, даже если их здесь немало.

Я вспомнил, как несколько лет назад, когда вышла первая «Чёрная пантера», одно американское издание написало, что у фильма очень diverse состав, потому что почти все актёры — чёрные. Но это ведь иронично: если 95% — представители одной расы, это уже не разнообразие, а, скорее, обратная моноэтничность.

И вот теперь я сам оказался в похожей ситуации — оцениваю, насколько разнообразно общество, через то, как много вокруг моего меньшинства. Но у каждого человека — свой опыт, и, наверное, это хороший повод напомнить себе об этом и «чекнуть свои привилегии».

Потому что по-настоящему открытым общество становится не тогда, когда в нём комфортно тебе, а когда в нём безопасно и спокойно всем.

Растяжки

Около пяти лет назад я весил 94 килограмма. Четыре года назад, мой вес уже был 67. Сейчас — 76. Такие резкие изменения — сначала сильный набор, потом быстрое снижение — влияют на тело вполне объяснимо с точки зрения физиологии.

До определённого момента при наборе веса количество жировых и кожных клеток остаётся прежним — они просто увеличиваются в размерах, заполняясь жидкостью и триглицеридами. Но когда вес растёт слишком сильно, ядра клеток уже не справляются с объёмом, и клетки начинают делиться. Так их становится больше. Этот процесс может продолжаться довольно долго — пока организм выдерживает, вплоть до патологического ожирения и смерти вследствие сопутствующих болезней. Эволюция не дизайнила нас в условиях безусловного и повсеместно доступного питания, так что у неё нет механизма, чтобы ограничить наш вес сверху.

Когда человек худеет, клетки уменьшаются в объёме, но не исчезают. Новые ядра уже есть, и уничтожить их организм не может — «обратное деление» не существует. В итоге остаются растяжки, избыток кожи и слой жира, который уже не убирается ни диетой, ни массажем или кремами, ни упражнениями — только хирургически. А вместе с дополнительными клеточными ядрами остаётся высокий гормональный отклик, побуждающий более сильное чувство голода, с которым приходится жить всю жизнь.

Так что у меня, скорее всего, никогда не будет 6-8 кубиков пресса. Максимум 2-4. Они у меня есть сверху, но нижняя часть скрыта под излишком кожи и плотным слоем клеток, оставшихся после похудения. Вместо кубиков — небольшой валик.

Конечно, это могло бы огорчать. Но если я вижу у человека растяжки, обвисшую кожу, следы от некогда лишнего веса — я не испытываю ничего, кроме уважения. Потому что это шрамы от битвы, в которой человек одержал победу. Ими стоит гордиться.

#зож

Редактура

Чукча (я) не писатель, чукча редактор. Это во многом определяет, как я работаю и думаю. Например, когда я занимался музыкой, то я искал интересные кусочки из других композиций, пересобирал их, накладывал свои инструменты — барабаны, синтезаторы, что угодно. В общем, работал как типичный битмейкер. В итоге от исходного трека могло не остаться вообще ничего. Но именно он давал точку опоры, с которой начиналось что-то своё.

Меня также всегда привлекали постмодернистские авторы, которые создавали произведения на основе цитат, переосмыслений, культурных отсылок. Это литературная игра, в которой ты не просто стоишь на плечах гигантов, а разбираешь их на запчасти, уничтожаешь в каком-то смысле — и собираешь из этих обломков собственного титана.

Когда я работал в журналистике, то одним из моих любимых «жанров» был аналитический материал, собранный из мнений участников рынка. Мне давали тему, я находил экспертов, говорил с ними, а потом собирал из их комментариев единый паззл. Все говорят по-разному: кто-то льёт воду, кто-то надувает щеки и даёт, скорее, «воздух» для оформления текста, кто-то — почву для размышлений. И только редкие спикеры делятся огнём знаний — ради которого, собственно, и стоит читать такие тексты. И ты, как алхимик, собираешь все эти элементы в философский камень смысла.

Сейчас, в своей работе, я много редактирую чужие тексты и задачи. Есть такое выражение — «делать из говна конфетку». У меня этот навык хорошо прокачан, но само выражение мне не нравится: оно уничижительное и предполагает, что первый черновик всегда плох. На самом деле, я считаю, что первый черновик — это один из важнейших этапов. Это преодоление страха чистого листа. Как только появляется хоть что-то, становится проще двигаться дальше — даже если от этого «чего-то» потом не останется ни строчки.

Поэтому я бесконечно благодарен своим коллегам, которые производят эти первые черновики — потому что именно с ними можно работать, их можно переделывать, делать из них что-то стоящее. Без них бы я ничего не смог.

Конечно, в личных проектах редактировать себя куда сложнее, чем чужой текст, но и тут подход тот же. О том, как у меня устроен процесс редактуры собственных текстов — блогов, заметок, статей — я, наверное, расскажу позже. Сейчас хотел напомнить: писательский блок — это нормально. Его можно преодолеть, если относиться к себе как к редактору. Сделайте первый черновик, и пусть он будет ужасен. Главное — чтобы он был.

Я вспоминаю слова Джона Шварцвелдера — одного из самых влиятельных сценаристов «Симпсонов». В редком интервью для The New Yorker он описал свой подход к работе так:

Поскольку писать очень трудно, а переписывать — сравнительно легко и даже весело, я всегда стараюсь написать сценарий целиком как можно быстрее... На следующий день я просыпаюсь — сценарий уже написан. Он ужасен, но он написан. Осталось только его исправить.

Этот подход превращает мучительное письмо в приятную редактуру — и, возможно, именно поэтому он и стал автором десятков культовых эпизодов.

Микрофан

Как поддерживать мотивацию? Я отшучиваюсь: если нет мотивации, то просто делаю без мотивации. Но это только половина правды.

Вторая половина — моя «Теория микрофана». Бо́льшая часть любой работы — это рутина. Даже в игровой индустрии, которая как бы производит фан, огромный пласт задач — это переговоры, дедлайны, письма, таблицы, согласования. Вроде бы ты в «фановом» бизнесе, а веселье — только по пятницам.

Выход — искать микрофан. Небольшие или даже необязательные задачи, от которых ты кайфуешь. Даже если их совсем немного, 1–5%, за них стоит держаться. Более того, их можно создавать самому.

Например, я творческий человек. Долго и серьёзно занимался музыкой, сейчас забросил, но мне это приносило удовольствие. Работа у меня менеджерская, много стандартных процессов, но в последние месяцы я стал брать на себя продюсирование музыки для трейлеров наших игр. Вместо стоковой фоновой мелодии — пишем оригинальные треки. Это даёт мне возможность снова почувствовать себя музыкальным продюсером.

Вчера мы выпустили трейлер для Curse of Pirates. Игра визуально довольно простая, как и положено её жанру, поэтому мы решили сделать ставку на звук — написать к трейлеру полноценную песню. Я сочинил текст, нашёл композитора, она же вокалистка, вместе работали над аранжировкой, правили строчки, подбирали инструменты. А потом — полишинг. К примеру, в песне есть строчка From West to East, a deck of gold, я предложил вставить восточный инструмент как звуковую деталь.

Будет ли кто-то это осознанно замечать? Скорее всего — нет. Но на уровне эмоций это работает. А главное — мне самому это приносит радость. Это мой микрофан.

В итоге трейлер получился классным. Его моментально взяли на эксклюзив в IGN, отозвались о нём как о super unique и very fun. Но самое ценное — это не результат, а то, что я снова испытал творческое удовлетворение. Всё потому, что нашёл в работе кусочек старого хобби и встроил его в процесс.

Посмотрите, что вам интересно в жизни — и попробуйте хотя бы в микродозах добавить это в свою работу. Даже если задачи будут необязательные, даже если никто не заметит, для вас это может стать якорем, который удерживает интерес и помогает двигаться вперёд. Микрофан поможет не выгореть, а сохранить огонь.

Мотивации может не быть. Микрофан — всегда со мной.

Дисбаланс

Как я держу баланс между тренировками, хобби, семьёй и работой? Никак.

У меня нет никаких лайфхаков, волшебных систем тайм-менеджмента или чётких правил, как всё успевать. Я в этом не силён. Часто зарываюсь в одну область, и тогда остальные страдают. Сейчас, например, на работе идёт ультрамарафон, который приходится бежать на спринтерской скорости. Из-за этого страдают все остальные сферы.

Но я со временем выработал отношение к жизни, при котором важно смотреть на всё стратегически, а не пытаться делать всё и сразу. Нужно признать, что ты каждый день будешь что-то не успевать, и это нормально. Есть какие-то большие цели, которых ты хочешь достичь, но к ним невозможно идти с одной и той же скоростью.

Баланса не будет. Но можно управлять дисбалансом.

Прошлым летом, например, я тренировался по шесть раз в неделю: силовые показатели стремительно росли, как и мышцы. Сейчас — травма плеча и колоссальная загрузка. Моя норма — 2–3 быстрых базовых тренировки в неделю. То есть я не стою на месте, просто двигаюсь медленнее и не корю себя за это. Потому что работаю почти до девяти вечера каждый день.

Я знаю, что это временно — в конце июня у нас выйдет релиз, случатся все запланированные анонсы, и летом я смогу переключиться. Я, например, сейчас совсем не пишу книгу — но у меня есть много идей, и я вернусь к ним, когда станет посвободнее. Стану снова ходить на шесть тренировок в неделю.

Нужно просто принять, что нельзя всё делать сразу, и научиться смотреть на жизнь не в разрезе недели или дня, а в более широких интервалах — квартала, года. Например: в этом месяце я сосредоточен на работе, но при этом поддерживаю хотя бы минимальную физическую активность. Или наоборот: активно вкладываюсь в спорт, но позволяю себе быть менее продуктивным по другим направлениям.

Главное — сохранять общий вектор движения вперёд. Всё и сразу нельзя. Только по очереди.

Говорил

Один друг научил меня, что «я же говорил» — одна из самых бесполезных фраз. И с тех пор, когда она слетает с моего языка, я всегда себя одёргиваю.

Когда всё пошло не так, а ты заранее это предсказывал, возникает соблазн произнести: «я же говорил». Это кажется справедливым — ведь ты действительно предупреждал. Но по факту такая фраза не помогает, а только усугубляет ситуацию.

Вариантов здесь два:

Первый. Если ты был уверен, что нужно было сделать по-другому, и не смог доказать свою точку зрения, не смог обосновать, привести факты — значит, плохо говорил. Значит, говорил недостаточно или сам не верил в то, что говорил. Не сумел объяснить. Не нашёл нужного тона или времени. Тогда проблема в тебе: не «я же говорил», а «я говорил неубедительно».

Второй. Ты сделал всё: привёл все аргументы, но — с твоим участием или без — приняли иное решение, и ты оказался прав постфактум. Но транслировать это в форме «я же говорил» — неэффективно. Это не помогает делу, а просто показывает: «вот я молодец, а вы нет».

«Я же говорил» — взгляд в прошлое. Нужно смотреть в будущее. Например, сказать: «Я раньше предлагал другой путь. Давайте обсудим, может ли он сработать теперь». Или: «Я не настаивал тогда, но сейчас уверен: нужно попробовать вот такой шаг — вот почему». Или: «Давайте посмотрим, почему так вышло — и как нам избежать этого в будущем».

А если подобное повторяется — если тебя не слушают, предложения игнорируют, и это превращается в систему — стоит задуматься: насколько твоё мнение вообще ценно в этих отношениях? Если ты уверен, что всё делаешь правильно, но эффект нулевой — возможно, нужно менять среду. Например, найти место, где тебя действительно услышат.

Когда я обрабатываю травму согревающей мазью, мне становится лучше. Я — плоть, а плоть становится лучше с перцем.

Аудитория

Откуда появляются эти тексты? И для кого они пишутся? У любого писателя с мозгами всегда есть страх: а вдруг я никому не нужен? Тем более — мои мысли.

Недавно я выступал на небольшом ивенте, рассказывал, как не стоит запускать игры в раннем доступе. После ко мне подошли двое — поляк Давид и француз Сирил. Сказали спасибо: мол, митап в целом был меньше ожиданий, но они точно не пожалели, что пришли. Им тема была в жилу — они как раз запускают игру в раннем доступе. Будто я рассказывал специально для них.

Я ответил: «Так и есть. Именно вам я и рассказывал». Увидел заинтересованные лица — и стал говорить именно им.

Такому приёму меня ещё в театре научили: выступать не «вообще», а для одного конкретного человека. Смотреть в глаза и говорить тому, кому действительно интересно. Я делал так всегда — когда играл на сцене, когда выступал с группой, когда преподавал. И сейчас на конференциях. Вижу одного человека, который слушает, и рассказываю ему.

Так и появляются тексты. Из вопросов друзей. Из разговоров с коллегами. Из комментариев. Из случайно подумавшейся в компании другого человека умной мысли. Если это было интересно хотя бы одному человеку — значит, может быть интересно и другому. Это снимает страх, что у тебя нет аудитории. Ведь аудитория — это всегда один человек.

Например, аудитория этого поста — это лично ты. Ты понял, о ком я.

Мыло

Бьюти-блок парадоксально объединяет в себе соблазнительность капитализма и строгость социализма. Сухой гель отрицает физику агрегатных состояний и переворачивает наши представления о тактильности объектов. Серьёзный очищающий кирпич (cleansing brick) грозится стать пролетарским оружием в борьбе с нечистотами. Множество баров затуманивают разум, обещают хмельное забытьё пены и утреннее перерождение разума и тела: боди-бар, отшелушивающий бар, скраб-бар. Им вторят твёрдотелые объекты. Твёрдая сыворотка обещает быть податливой под струями воды и преобразиться в нечто лёгкое и текучее. Твёрдый очиститель (solid cleanser) — минималистичный, превращает мытьё в функцию и призывает относится к нему без изысков. Увлажняющая плитка (moisturizing slab) намекает, что чистота — не главное ваше приобретение в душе, важнее — впитать в себя влагу и унести её с собой на пыльные улицы.

Обычного мыла больше не существует.

Макаки

Раз уж вам понравился прошлый пост про нейросети, поделюсь ещё одной мыслью на эту тему.

Нейросети — это огромный подвал, забитый бесконечным количеством печатающих макак. Это не интеллект, не вдохновение — это масса глупой, но невероятно продуктивной рабочей силы, которая может сгенерировать тонны контента. Но кто решает, что они напечатали — Шекспира или «Атлант расправил плечи»?

Вот в чём суть: как и многие технологии до них, нейросети усиливают разрыв между синиорами и джуниорами. Потому что если ты не знаешь, как выглядит хороший результат — ты не сможешь его ни запросить, ни распознать, ни отредактировать. На выходе будет мусор.

Я могу вслепую набросать структуру пресс-релиза: мы рады/горды, что случилось событие, вот с такими подробностями и вот в таком контексте; а вот, кто они такие — эти мы. Я мог бы писать их с закрытыми глазами, а значит — могу получить черновик у макак и отредактировать его.

Но вот код? Тут я уже сам на уровне обезьяны. И мне сложно оценить, что напечатали в подвале.

Лучше всего умеют пользоваться нейросетями те, кто и без них мог бы сделать хорошо. Поэтому они не помогают джунам, а иногда даже мешают.

Никому не скажут, когда пропадёт свобода. Но будут автозаки.

Вкусно

Однажды я написал текст — простой, как яичница. Собирался опубликовать его на сайте, где в тот момент был главредом, и тут ко мне подошёл редактор — по сути, мой подчинённый — и с глазами-блюдцами сказал:

— Слушай. У нас вообще-то так не пишут.
— Так — это как? — спрашиваю.
— Ну, сравнения с едой. Это против редполитики.

Читаю. И правда: в редакционном гайдлайне написано — никаких сравнений с едой. А вместе с ними никаких «тает во рту», «катается как сыр в мысле», «лапша на уши». Табу, как бекон в Великий пост.

Я воспротивился. Почему это обязательно дурновкусие? Есть штампы и затёртые формулы, но ведь они есть не только про еду!

Давайте посмотрим с точки зрения психологии. Язык (в смысле орган) занимает в мозгу непропорционально много места. Если бы мозг был пиццей «Маргарита», то зона, отвечающая за язык — это был бы сыр. Огромная площадь нейронных связей. Пальцы рук и, например, гениталии — томатный соус. А всё остальное — это случайно оброненная оливка на краешке.

Сравнивать с едой не только допустимо, но и практично и понятно каждому. Тексты — это не конкурс на самую оригинальную метафору, а способ донести мысль.

А если уж надо писать вкусно, то сравнения с едой созданы для описательного языка: как круассан создан для кофе, горчица — для сосисок, горгонзола — для груши, кола — для бургера. Как имбирь мариновался для креветок.

Мёртвая зона

Впервые я почувствовал её, когда умер отец. Мы уже долго практически не общались. Несмотря на это — или, точнее, именно поэтому — оставалось много недосказанного, недоспрошенного.

Он не был плохим человеком, но у него были плохие качества — зависимости, которые и привели к разрушению семьи. Но я от него унаследовал любовь к чтению, к музыке, к творчеству, готовность со всеми спорить и делать всё по-своему.

И вот, когда его не стало, я вдруг ощутил: в голове что-то тоже умерло. Память — это не абстракция, а физика. Воспоминания хранятся в конкретных участках мозга, в конкретных нейронах. Нейронные связи тянутся — в никуда, обрываются в пустоту.

Моя бабушка больна, и я живу далеко. У неё диабет, и он прогрессирует. Несколько пальцев на ноге ей уже удалили. Сейчас она снова в больнице — диабетическая стопа. А я даже не могу дозвониться. А дозвонюсь — боюсь её услышать. Мы говорили месяц назад. Она сказала: «Что это за дрянь такая — сахар? Жрёт человека заживо».

Сейчас это происходит не внезапно и резко, а медленно и ползуче. Сахар жрёт не только мою бабушку, но и ту часть моей головы, где живёт бабушка. Снова формируется мёртвая зона.

Петля

Почему именно нейроарт вызывает такую острую реакцию — гораздо сильнее, чем тексты или код? Если подумать, есть три основные области генерации: текст, код и изображения. И именно по отношению к изображениям мы видим особенно сильный негатив — в первую очередь от художников, но и от заметной части зрителей тоже. А вот к коду и тексту претензий меньше.

С кодом понятно. Его пишут и потребляют одни и те же люди — программисты. Более того, это та же профессиональная среда, которая и разрабатывает нейросети. Поэтому конфликта интересов нет. Это одна экосистема, внутри которой инструменты спокойно встраиваются в процессы. Те же IDE раньше тоже вызывали тревогу: мол, программисты разучатся писать код. Но сейчас почти все ими пользуются, и с нейросетями будет так — ещё один этап автоматизации.

С текстами другие причины. Здесь давно идёт процесс удешевления и автоматизации. Рынок копирайта пережил и дешёвых фрилансеров, и шаблонные описания товаров, и генерацию по метаданным — сам делал такую систему в одной компании. Плюс, образование упростилось: «Пиши, сокращай», онлайн-школы, курсы по копирайтингу. На сопредельных рынках — например, в переводе — похожая история: CAT-системы давно предлагают стандартные формулировки, а человек только состыковывает и дорабатывает.

С художественными текстами — то же самое. Самиздат, Amazon, «Ридеро», фанфики — публикация стала общедоступной. Объём вырос, среднее качество пошло вниз. И на фоне девальвации текста нейросети выглядят не революцией, а продолжением тренда.

А вот с изображениями всё иначе. Почему?

Эмоционально художники скорее не на стороне технологии, а на стороне искусства. Они потребляют инструменты, которые создают технологи, но сами в этом процессе участия почти не принимают. Вся эта система годами работала так: технологии поставляют, художники творят. Между ними не было конфликта.

Но теперь статус-кво нарушен. Впервые за долгое время произошёл качественный скачок — не постепенное упрощение и удешевление, как с текстами. Визуального контента стало резко больше, а его среднее качество — заметно ниже. Как и с текстами, у потребителя нет нужной экспертизы, чтобы отличить хорошее от посредственного. А значит, у нейросетей — конкурентное преимущество.

Это, конечно, вызывает эмоциональную реакцию у художников. Потому что инструменты были созданы без их участия, но за их счёт. Это не просто угроза, а тектонический сдвиг после затяжной стабильности.

И пока художники бьют в набат, создатели текстов смотрят на них с затягивающейся петлёй на шее и спрашивают: «В первый раз?».

Свежесть

Аккуратные круглые и со рваными краями, размазанные и с брызгами, словно всплеск, а иногда в виде экспрессивной дуги — лужицы блевотины. В субботу утром они напоминают: ещё недавно здесь была столица ночной жизни в Европе. Солнце начинает печь, нагревая желудочный сок на асфальте и мостовой, и он испаряется, наполняя утренний воздух кислыми нотками.

Уставший трамвай впитывает через окна запах цветущих лип. Когда он разгоняется, тяжёлый тёплый липовый ветер наполняет его брюхо, выталкивая наружу пот людских тел.

Табачный дым въедается в волосы и одежду. «К нему привыкаешь!», — убеждаю я переехавших и туристов. Я уже прошёл свой путь к смирению с вездесущим курением. Табак пахнет свободой и наперекорностью; мамы дымят в коляски своих детей. Иногда за свободу приходится платить жизнью.

В любое время дня и ночи можно почувствовать жареное мясо. Здесь нельзя быть сытым надолго, твой аппетит всегда стремятся раздразнить.

Турецкая нишевая парфюмерия в бирюзовом флаконе прикидывается акватикой, но пахнет свежесрезанной травой. Если надушиться ей, то кажется, что стало прохладнее.

«Этот город странно пахнет, когда жарко», — цитирую я слова Лютера из сериала на BBC о Лондоне. Но я имею в виду Белград.

Отвёртка

Мастер пришёл чинить рольставни и смеситель. В эмиграции покупать инструменты оказалось бы дороже, чем несколько подобных вызовов, так что в доме нет даже отвёртки. И пока мастер вышел в магазин за деталями, я достал отвёртку из его огромной сумки и подтянул, наконец, болтавшуюся ручку турки, а заодно и сковороду.

Мастер всё сделал отлично, ушёл. Лена стала варить кофе, взяла турку и говорит: «Как хорошо, что она больше не шатается». Я шучу: «Вот что значит, когда есть мужчина в доме». Но она-то серьёзно обратила внимание именно на эту мелочь, и я подумал, что наши близкие обычно замечают и ценят не то, что мы сами считаем ценным или заметным.

Вспомнился влог бодибилдера, — победителя крупных соревнований среди «натуралов», т.е. без стероидов, — где он тренируется со своей девушкой. Стоит перед ней гладкая греческая статуя с идеальным рельефом, поигрывает мускулами и спрашивает: «Какая часть моего тела тебе больше всего нравится?» А она отвечает: «Глаза».

Сорокоуст

Облегчение от того, что плохое, чего давно ждёшь, наконец происходит.

Поганая смерть: ампутировали ногу, но организм не выдержал, и через несколько дней после операции бабушка скончалась. И жизнь была такая же поганая — в окружении мужчин, которые её не ценили, предавали и сводили с ума. Помню, как она покосившись упала в обморок, услышав, что её сына посадили. Помню, как отец сказал ей по телефону, что собирается сброситься с моста.

Она была архетипичной материнской фигурой, человеком, который дарил безусловную и безграничную любовь своим детям и близким. И именно от этого пошли все беды: дети выросли залюбленными и несамостоятельными. А она тащила всё на себе, была единственным человеком, который держал весь дом.

Она носила меня на руках уже тогда, когда мои ноги почти волочились по земле, и я благодарен, что мне эта любовь тоже досталась. Но для неё было бы лучше, если бы она хоть чуточку думала о себе и видела пороки близких. Это было бы лучше и для других.

В наследство мне досталась не только заметная родинка, но и внутренняя уверенность в том, что близкие — всегда хорошие и их нужно защищать. Мне досталось чувство юмора и умение сказать про самых неприятных, самых назойливых и вредных людей: «Да шоб ты обосрался!» — и идти дальше.

Она давно хотела быть с отцом, потому что это неправильно, когда дети уходят раньше родителей. Теперь она счастлива.

Нишевые инвестиции

Пока делал ресёрч для книги, наткнулся на одну темку про инвестиции в наследие маркиза де Сада с гарантированной доходностью.

Во Франции существовал Musée des Lettres et Manuscrits (Музей писем и манускриптов), основанный частным финансистом Жераром Леритье. При музее действовала компания Aristophil, которая привлекла свыше 500 миллионов евро от более чем 15 тысяч вкладчиков, среди которых в том числе был Доминик де Вильпен, бывший премьер-министр Франции. Aristophil обещала вкладчикам доходность до 40% за 5 лет на рынке редких исторических документов — писем, рукописей, автографов, которые она скупала с целью последующей перепродажи.

Среди покупок были действительно уникальные экспонаты: например, рукопись «120 дней Содома» маркиза де Сада (€7 000 000), манифест сюрреализма Андре Бретона (€2 000 000), и совместное письмо Ван Гога и Гогена —(€462 500). Часть документов экспонировалась в музее, часть — хранилась на складах. У каждого артефакта были «совладельцы», которым выдавали подтверждения долевой собственности, и всё это базировалось на логике «рынок исторических манускриптов стабильно растёт».

Было одно но: этот рост создавался самими же сделками Aristophil. Компания была главным покупателем на рынке и искусственно завышала цены, скупая документы на аукционах по рекордным ставкам. Таким образом, они сами и создавали видимость инвестиционной привлекательности — пузырь, который надувал единственный насос.

По сути, это была финансовая пирамида, завязанная на красивых легендах, старинных письмах и музейной обстановке. И всё бы продолжалось дальше, если бы не рейд французских властей в ноябре 2014 года, когда одновременно обыскали и музей, и квартиру Леритье, и офис компании в Ницце. В Бельгии, где у Aristophil были филиалы, также началось расследование. Так и закончилась история «гарантированной доходности» в одном из самых нишевых и, казалось бы, респектабельных рынков.

Мораль здесь такая: если вам предлагают инвестировать на нишевом рынке с гарантированным ростом, то скорее всего вы и будете обеспечивать этот рост.

#зонаожидания

Обрезки

Когда пишешь, накапливается миллион интересных идей, образов, фраз, заготовок, каких-то удачных афоризмов. У поэтов могут быть просто интересные рифмы или метафоры. Но всё это часто никуда не идёт — не вписывается в конкретную книгу, не подходит по стилю или тону. Иногда даже бывает, написано уже хорошо, готово, но не к месту — и приходится вырезать.

Что с ними делать? В других формах искусства есть хоть какие-то пути утилизации. В живописи — этюды, эскизы, зарисовки. Иногда они даже становятся известными и имеют художественную ценность сами по себе. В музыке — демки, бонус-треки и альтернативные тейки у джазменов. В кино — режиссёрские версии, вырезанные сцены. А раньше была классная традиция вставлять в титры так называемые «блуперы» — неудачные дубли, смешные моменты со съёмок.

А у писателей — всё, что не вошло, кануло в небытие. Нужно нормализовать литературные обрезки!

Я хочу в каждой книге десять невошедших сюжетных поворотов, два мертворождённых персонажа, россыпь неиспользованных реплик, три варианта вступления и одну полностью вырезанную сцену. Может, вам будет интересно, а может — нет. Но это часть процесса, которая заслуживает быть показанной.

Например, из не вошедшего в мою книгу, важная лингвистическая информация:
— «Кошка» на румынском — pisică (писи́ка).
— В Финляндии гигиенический душ неформально называют pillupuhelin, т.е. pussy phone или «писькин телефон» в переводе.

#зонаожидания

Меня часто (вчера вот опять) спрашивают, как у меня получаются такие быстрые, подробные и аккуратные фоллоуапы после созвонов. Сохраняю инструкцию — может, вам тоже пригодится.

1. Устанавливаем Scribbl
Заводите аккаунт здесь: scribbl.co и ставите расширение в Chrome. Scribbl автоматически подключается ко всем Google Meet и сохраняет текстовую расшифровку встречи. Важно: он работает только на выбранном языке — если ведёте созвоны на разных языках, не забудьте переключить язык заранее. (Я использую только для русского.)
Качество распознавания зависит от Google и вашей связи. Бесплатно дают 15 созвонов в месяц. У меня два аккаунта — личный и рабочий, этого хватает.

2. Получаем текст
После каждого митинга Scribbl создаёт Google Doc с расшифровкой. Просто скачиваете его себе.

3. Генерим фоллоуап
Открываете ChatGPT (или любую аналогичную штуку), кидаете туда документ и просите: «Вот расшифровка созвона по [теме], сделай фоллоуап». Получаете текст, вычитываете, копируете, отправляете.

Готово.

Ещё в начале лета я разговаривал со своим знакомым Никитой Белоголовцевым, который давно работает в медиа. Он задал простой вопрос со сложным ответом: «Как мне попасть в геймдев?»

Этот вопрос мне нередко задают — по моему медийному прошлому. Обычно это люди из смежных сфер: медиа, стартапов, айти. Мы с Никитой говорили больше часа, и я хотел оформить это в виде текста, чтобы просто отсылать к нему. Но понял: длинную простыню читать никто не будет, да и у меня после разговора появилось много дополнительных мыслей.

На днях я познакомился с организатором конференции для дизайнеров. На прошлом ивенте они зафиксировали интерес к геймдеву, так что на новом решили сделать полноценный трек. Логично: многие дизайнеры интересуются геймдевом, делают pet-проекты или думают о профессиональном переходе. Поэтому я решил превратить тот разговор в выступление. Билетов уже нет, но это не беда: пока готовлюсь, буду фиксировать подготовку у себя в канале. План — по посту на каждый слайд. На конференции у меня всего 20 минут, а здесь можно раскрыть каждую мысль подробнее.

Для меня это сразу две задачи: структурировать выступление и собрать серию постов, которую потом удобно пересылать всем, кто спрашивает одно и то же: «Как мне попасть в геймдев?»