— Тише, тише, маленькая, — пробормотал Гедеон, который уже полчаса укачивает дочь.

Гретте уже три месяца, но малышка очень активная, как и её папа. Они, к слову, активно помогают: встают по ночам, кормят заранее сцеженным молоком, играют. Так что Део быстро восстановился, даже пришёл в форму. У парней-омег живот почти не растёт, вот и растяжек не было, только грудью кормить не очень приятно, но ради дочери — терпит.

Малышка всё не засыпает, но стоило прийти Оскару — сразу уснула.

— Я полчаса её укладывал, ты только пришёл — и сразу в сон, — пожаловался тот, утыкаясь в спину мужа.

— По папе очень скучает, видимо, — Вотермил укрыл дочь, а после повернулся и сразу обнял своего омегу: — Устал?

— Не, — легко бросил тот, утыкаясь в его тёплое тело.

Люм, услышав, что его семья притихла, тоже зашёл к дочери в комнату. А вытащив их в спальню, почувствовал яркие феромоны омеги.

— Део? Течка? — поинтересовался Уолдин, мягко зарываясь пальцами в его волосах.

— Просто хочу… ну, мы давно не занимались сексом, а я не сахарный. Уже полностью восстановился после родов, тем более было кесарево.

— Солнце, — начал Оскар, но его перебил Люмьер, который принялся раздевать Гедеона.

Вотермил целует Гедеона в губы — глубоко, с языком, а Уолдин уже снял и футболку, и брюки, и даже разделся сам. Пока Оскар вовсю целуется с омегой, Люм не теряет времени. Длинные, всё ещё чуть отекающие, в чулках ноги Гедеона уже на плечах альфы. Уолдин зубами порвал упаковку презерватива, надел на член, пару минут подготавливает его пальцами, ища точку G, а через пару минут наконец вошёл прямо во влажную вагину.

Оскар, продолжая целовать, осторожно подкладывает омеге под поясницу подушку. Люмьер не жалеет, движется не в привычном темпе — даже быстрее.

Стоны один за другим срываются изо рта омеги, он чуть не рычит, время от времени заглушаясь поцелуями Вотермила, который в отличие от второго альфы осторожничает, гладит талию, почти не заметный живот. Део извивается под ритмичные толчки, утыкается то в грудь Оскара, то в подушку, чтобы немного перевести дух.

Второй альфа недолго оставался в стороне: его пальцы скользнули к анусу, предварительно нанеся немного смазки. Он не собирался вставлять — слишком много для первого раза.

— Оскар-р-р, — прорычал омега, не зная, куда себя деть. Сквирт разлился по свежему постельному, оставляя пятна, которые придётся долго отстирывать. Но сейчас всех волнует только одно — желание удовлетворить себя и партнёров. Люмьер замер на секунду, рассматривая то, как Гедеон дрожит под ним, прогибая спину и пряча лицо, с которого не сходит краска. С липких бёдер омеги медленно стекает сквирт, смешиваясь со смазкой. Оскар наклонился, слизывая всё с бедра, пока Люм медлит.

— Ещё, — выдохнул Гедеон, хватая ртом воздух. — Не останавливайтесь.

Уолдин медленно вышел почти до конца, задержался на пару секунд и всё же вынул член, истекающий спермой.

— Тише, — прошептал Вотермил, поглаживая внутреннюю сторону бедра омеги, успокаивая его разгорячённое тело.

Люмьер устроился рядом, обнимая. Оскар принёс воды, напоил обоих и тоже лёг рядом. Но идиллия длилась недолго: проснулась Гретта, отвлекая своих родителей.

— Императора красит пунктуальность, — тихо сказал Люмьер, делая очередную затяжку и даже не поворачиваясь к парню.

— Извини, Лю…Я с Гедеоном задержался, — виновато пробормотал Килли.

— С Гедеоном, говоришь?

— Да. Он сам не свой с того дня, когда я рассказал обо всём. Вот и предложил позаниматься тёмной материей.

— С чего такая щедрость? Я думал, он, — Люмьер замолчал, словно передумал продолжать. Потушил сигарету в пепельнице и наконец соизволил глянуть на него, — Отвратительно выглядишь, Киллиан. Долго тренировались? Устал?

— Всё нормально, правда-а-а. Ты же позвал фехтовать, а не болтать. Пойдём уже?

Люмьер кивнул, потрепал светлую макушку своего принца, успокаивая, повел его к залу.

По правде же, Готье чувствовал себя отвратительно. Во-первых, они с Гедеоном потратили три часа на то, чтобы отработать его способности извлекается, но ничего не вышло, он просто вымотался и едва ли не потерял сознание. Во-вторых, он уже несколько дней ощущал себя не лучше мертвеца, может даже хуже. А сейчас его во всех смыслах добьёт наставник.

Перед тренировкой наследник ушёл в душевую — хоть немного прийти в себя, собраться с мыслями и почувствовать себя получше. Но через двадцать минут послышался недовольный голос Люмьера:

— Киллиан Парис Бёрко, твою ж мать, ты там живой хоть? — крикнул он из раздевался.

Килли тихо выругался и в следующее мгновение уже оказался в зале. И сразу попал под раздачу.

— Киллиан, уважай моё время! Хорошо — тебя задержал Гедеон, но ты мог позвонить или хотя бы написать. Я ждал тебя час! — Уолдин вдруг смягчился, наверное, заметил, что подопечный совсем свесил нос. Подошёл, снова потрепал светлые локоны и поцеловал в лоб, — Даже если ты утопишься, я тебя откачаю, и мы всё равно займёмся фехтованием. Прости, что накричал. Все хорошо?

— Угу-у-у. Это ты прости… мог бы уже уйти отдыхать, а тут маешься со мной, время тратишь, — пробормотал будущий принц, разглядывая плитку, Оказалось, что она очень даже красивая.

Люмьер мягко потянул его за подбородок, заставляя поднять голову, а не пялиться в пол. Посмотрел пару секунд — так, что у Киллиана перехватило дыхание, — и поцеловал в щеку.

Бёрко опешил, но быстро опомнился и принялся натягивать форму, стараясь не думать о том, как горят губы и ка к хочется обниматься.

Тренировка шла отвратительно. Уолдин колол его раз за разом, а Килиан не смог ответить ни разу, хотя на прошлом занятии был просто прекрасен. Парня качало из стороны в сторону, он запинался, падал, медлил и снова валился с ног. Идея тренироваться больным оказалась ужасной, катастрофически глупой! Он пожалел уже миллион раз об этом.

Когда Киллиан в очередной раз рухнул и не вставал уже порядка минут, Люмьер присел рядом, снял маску с него и с себя, а после осторожно положил голову принца на свои колени. Выждал немного, поглаживая по волосам, и тихо начал.
— Когда я говорил, что будущему императору нужно быть ответственным, трудолюбивым и стойким, я не имел в виду заниматься до полуобморочного состояния. Ты очень горячий. Нужно идти в полюс, тренировка сделает только хуже.

— Лю-ю-ю-м, я в порядке. Давай ещё немного? — уговаривал Килли.

— Тут рядом медпункт. Пойдём, тебя осмотрят. Если ты действительно здоров — продолжим.

Киллиан вздохнул, попытался подняться и снова потерял равновесие, падая к уолдину. Люмьер подхватил его с тихим: «Значит, сразу в полюс?» — и, получив кивок, поднял принца на руки. Нёс осторожно, словно хрустального.

***

— Я в порядке, это… не нужно никаких таблеток, только…

— Малыш, какой же ты глупый, у тебя температура высокая…Ладно. Но давай хотя бы чай с лимоном?

— А обязательно с лимоном?

Увидев хмурый взгляд партнёра, Киллиан укрылся пледом с головой и прикрыл глаза. Именно Уолдин за ним ухаживает, ещё и потакает капризам. Но от этой заботы было очень стыдно, но до боли приятно. После ухода матери Готье бродил как неприкаянная собака, которой так хотелось тепла, ведь он вовсе его лишился . Когда-то Скэр ухаживал за ним, может даже любил, но вечные пропажи разрушили всё, что между ними было. А теперь есть Люмьер.

Вновь наставник вырвал наследника престола Октавии из раздумий. Приглушил свет, снял с головы плед — Киллиан мило сморщился, он протянул кружку.

— Вот твой чай. Выпей, ладно?

Готье кивнул, подул и сделал глоток один. Люмьер устроился сзади, обнял со спины.

— Пей и спать. Я буду заходить каждые несколько часов. На пары не пойдёшь, я предупрежу, чтобы тебя не трогали, к Гедеону даже не подходи, заразишь. Еду принесу сам, позже. Понял? Если не будешь беречь себя, разболеешься сильнее.

Парис уткнулся ему в плечо и тихо пробормотал.
— Понял, понял. Буду послушно сидеть и спать весь день.

— Так бы сразу. Мне пора. Загляну через пару часов.

***

Через два часа Люмьер действительно зашёл проверить. Открыл окно в ванной и в зале, перенёс полусонного Киллиана в спальню, когда поцеловал лоб, почувствовал сильный жар. Парень сжался, ворочался, что-то бормотал во сне. Уолдин быстро сходил за таблетками, разбудил его, помог проглотить. Тот, не открывая глаз, послушно выпил и снова провалился в тяжёлую дремоту.

Люмьер просидел с ним до утра.

С такой заботой солнцеликий оклемался уже через неделю. Может, дело было не только в таблетках, а в любви?

«Эдвард», «Эдвард», «Эдвард», «папа Эдвард» — крутится в голове Джерома уже который день, мысли не дают даже спать. Так ещё и этот Готье! Все словно решили извести его. Батлер не может ни спать, ни есть, ни рисовать. Что всегда успокаивает, помогает выплеснуть эмоции и разобрать их по полочкам, он только думает, теряя рассудок! На секунду даже показалось, что это все сон, а Джером — ребенок, который заболел и лежит с температурой, рядом сидят его родители, заботятся и любят. 
«Любить»
Теперь и это треклятое слово не дает спокойно спать. 
Что значит «любить»? 
Заботится? Вряд ли, воспитатели и учителя тоже заботятся о детях, но не любят. Ценить? Тоже не то. Наверное, любовь появляется в желании любить, проводить с человеком каждую свободную минуту, желать узнать о всех его увлечениях, мечтах, желаниях. 
Но Эдвард как любит? 
А Готье?
Этот вопрос действительно стал поперёк, поэтому Батлер мысленно оставил пометку: узнать это. 
В голову лезет Эдвард, запах кондиционера для белья от его кофты и влажные губы Хитклифа. Он не понимает, благодарить или ненавидеть воспитательницу, которая отвлекла их…
Оглянувшись небольшие электронные часы на подоконнике, двадцать минут четвертого3:20 ночи, а сна ни в одном глазу.
Спать. Нужно просто не думать, просто уснуть. 
Пролежав ещё около получаса, Батлер глянул в окно, светает. Делать нечего, точно не уснет, так что побрел умываться, в надежде, что сможет отвлечься от навязчивых мыслей. 
***
— Ты себя в зеркало видел? Джером, ты почему не спишь? — послышался тихий женский голос. 
— Валентина Николаевна-а-а-а, — жалобно протянул красноволосый, поворачиваясь к воспитательнице, — все нормально, правда. 
Она, наверное, самый приятный человек во всем детском доме. Никогда не кричит, никогда не заставляет доедать невкусную еду, в целом очень приятная. Даже по внешности. Светлые, на висках поседевшие, волосы, которые чуть вьются, ямочки на щеках, голос мягкий, тихий. Батлеру на секунду показалось, что Эдвард тоже говорит так же спокойно, приятно. 
— Не спится? Совсем? 
— Угу.
— Может поешь хоть? Три дня только чаем, да сладким питаешься, — воспитательница грустно улыбнулась, засунув ладонь в его волосы, поглаживая.
Ответа не последовало, но парень потянулся на встречу к ласке. 
— Чего ты, дорогой? У тебя совсем болезненный вид. Как себя чувствуешь? Переживаешь по поводу Эдварда? 
— И не только из-за него…
— Пойдем чай попьем, а? Поболтаем немного, а ты совсем молчаливым стал.
Делать нечего, он кивнул и поплелась за воспитательницей в столовую.
***
Валентина Николаевна заварила ромашковый чай, бормоча что-то об успокоительном эффекте ромашки, а Батлер думал лишь о том, что успокоит его только пистолет. Височки прострелить было бы не лишним.
— Ты тут? — позволь она спустя пару минут тишины, вырывая Джерома из оцепенения. 
Пальцы мелко дрожат, когда он берёт кружку. Он надеется, что воспитательница не заметит. Замечает, конечно. Она всё замечает.
— Тут, — вяло отозвался тот.
— Рассказывай, что у тебя там. 
— Ну…я не знаю. Готье говорит — Эдвард нормальный, а я, — он замялся, — боюсь. 
Воспитательница молчит, мягко, будто с некой эмпатией улыбается.
— Он, вроде, старается, но если он такой же как и остальные? 
— Не хочу тебя разочаровывать, но хуже не сделаю, да? Джером, ты сам то сильно разочаруешься?
— Нет, — в груди закололо. Он врет и это видно невооруженным взглядом. Батлер окончательно разочаруется в людях, Лоу — последняя надежда на людей, такая хрупкая, маленькая, но ещё дышащая.