— Люмьер, — замялся Гедеон, опуская взгляд на сына.
Герви тихонько посапывает, уткнувшись в тёплый свитер отца. Кажется, мальчик совсем успокоился после истерики из-за ненавистных петард. Уолдин пару минут молчал, а когда ребёнок совсем уснул, поднялся и медленно, не шурша ногами по полу, дошёл до спальни и уложил сына под тяжёлое одеяло, чтобы было комфортнее. Вернувшись в гостиную, он сел рядом.

— Прости…

— Ты серьёзно думаешь, что можешь исправить всё одним «прости»? Нет! Не получится, Уолдин. Иди к чёрту, — выдохнул он, уходя на второй этаж дома, туда, где находятся спальни и ванная.

Гедеон открыл кран. Горячая вода, почти кипяток, разбрызгиваясь по стене, полу и зеркалу, долго и бессмысленно лилась из крана, а он никак не реагировал. Будто был где-то в ином мире. Наконец сунул руки под воду, даже слегка обжёгся, но всё-таки перекрутил кран на холодную и столь же долго умывался, будто смывая усталость с лица. Капли воды стекали по заострённому подбородку, оставляя неприятный холодок. Подняв глаза на зеркало, он увидел капли, уже на автомате вытер, но ситуация только ухудшилась — на стекле осталось множество разводов. Хитклиф усмехнулся, поправив светлые волосы. На первом этаже сидит его бывший муж. Одни разводы. Он уткнулся лбом в зеркало, чтобы лишний раз не видеть своё уставшее, даже измученное лицо и слегка поседевшие корни. Он терпеть не может всё: Люмьера, из-за которого всё случилось; себя — ведь это он родил такого ребёнка; врачей — они же не нашли заболевание. Только Герви не входит в этот перечень, он не при чём. И никто не имеет права оскорблять его сына, даже он сам. На пороге появился Люмьер.

— Део? — Уолдин осторожно подошёл, мягко, самым кончиком пальца, будто испуганного котёнка.
Он дёрнулся, но ничего не сказал.

— Не молчи, пожалуйста.. Гедео-о-о-н. Део, — почти взмолился он, — Прости... я такой мудак.

— Ты серьёзно думаешь, что одних извинений достаточно? Нет! Никаких извинений не хватит. Ты, блять, столько молчал!

Он обернулся. В руках Люмьера карточка «прости».

— Придурок… какой же ты придурок, — даже слишком нежно для обиженного бывшего матери-одиночки.

Улыбнувшись, Люм показал вторую — «обними». Хитклиф сломался. Подавшись вперёд, они обнялись.
Тёплые руки парня мягко обнимали его худую фигуру, тело Хитклифа мелко тряслось. Недосып слишком влияет на человека, особенно матери.

— Простишь?

— Ты же не изменишься…

— Дай мне шанс. Пожалуйста. Я исправлюсь, обещаю быть рядом с Герви и тобой… я не прошу сходиться, дай мне стать таким же родителем нашего Герви.
Гедеон не ответил. Стоял, уткнувшись носом в чужое плечо, и чувствовал, как медленно отпускает судорога, сжимавшая грудь последние два года. Люмьер пах так же — ярко, терпко, как в их первую встречу. Гедеон ненавидит этот запах. И одновременно сходит по нему с ума.

— Я не могу. Я просто... не могу. Ты не понимаешь, — наконец выдавил он в чужой свитер.

— А ты объясни, пожалуйста…

— Да что объяснять?! — Гедеон отстранился, но руки не разжал. Остался в чужих руках, словно в клетке, из которой не хочет выходить, но должен, — Что я сплю по три часа в сутки? Что я забыл, когда в последний раз ел горячее? Что мой сын не говорит «папа», а показывает карточку, и я каждый раз плачу, как и Герви от каждого лишнего шороха.

***

Утром Герви проснулся по режиму, спустился вниз, а на кухне — его родители. Снова вместе. Маленькому ребёнку никто не объяснил, куда пропал его папа, но сейчас он появился, и родители о чём-то говорят, улыбаются.

Если я буду менять псевдо, то новым будет «Ляпкин-Тяпкин».