Считается, что на дежурствах врачи становятся опытными. Но это не так.
⠀
В дежурствах есть некая романтика, которая быстро угасает и сменяется на злость и ненависть.
⠀
На дежурствах приходится отключаться от ровных внутренних монологов и включаться в грязные игры с каким-нибудь алкоголиком, который спрыгнул в канаву вниз головой, чтобы проверить глубину.
⠀
Канавы у нас, сами знаете, неглубокие, а бухие — дерзкие и сварливые, и несколько часов жизни тратятся на чувака, убеждая его полежать пару минут, пока мы снимем череп и узнаем нет ли переломов.
⠀
Злишься, что он давно осознал всю тленность бытия и смирился с неизбежным концом всего сущего, а тебе нужно его спасать.
⠀
Злишься и на тех, кто заявляется в два ночи с болью, которая беспокоит третий месяц.
⠀
Раздражаешься на лихачей-обдолбышей, которые в конечном итоге врезаются куда-нибудь и...
⠀
Ну ладно, вообще-то не это самое неприятное. Самое ужасное — это чувство легкой, звенящей тревоги, которая щекочет нервы и отравляет душу на протяжении всего дежурства.
⠀
Как перед экзаменом, когда уверен в своих знаниях, но в глубине души таится смятение, которое периодически стучится тебе в голову с одним единственным посланием: «А вдруг?»
⠀
А вдруг забуду? Вдруг плохой билет? Вдруг отчислят?
⠀
Также на дежурствах: вдруг тяжелый? Вдруг не справлюсь? Вдруг умрёт?
⠀
И даже ночью, когда всё сложное позади и волноваться, казалось бы, незачем, представляешь, как скоро сдашь смену и выпьешь вкусный чай.
⠀
Чувствуешь прилив радости, спокойствия, умиротворения.
⠀
И в полной тиши внутренней гармонии невольно ощущаешь какое-то шевеление в груди. Будто мышь, которая ворошит пакеты в дальнем углу шкафа.
⠀
И ты устремляешься в глубь себя, разгребаешь навал мыслей и в темной глуши сознания находишь мерцающий отсвет, нарушающий покой.
⠀
Аккуратно тянешься к источнику, освобождаешь от лишних думок, медленно разворачиваешь, чтобы не пробудить иные, ненужные мысли.
⠀
Шевеление нарастает, хватка крепнет.
⠀
Наконец достаешь, внимательно присматриваешься и находишь частичку слабо пульсирующего сознания, которая генерирует мысленные импульсы ядовито-яркого оттенка, с тем же пугающим посланием: «А вдруг?»
⠀
Сон пропадает. Злость нарастает.
⠀
Дежурства делают врачей злыми.

Собираю анамнез у матери обследуемого ребенка:
– Роды естественные или Кесарево?
– Естественные, – отвечает мать, – это мой первый ребёнок от седьмой беременности.

Вах! Конечно, нужно выяснить в чём причина шести неудачных:
– Беременность после ЭКО или ...? – и я начинаю запинаться, понимая, что подробности, которые последуют за «или», тут вовсе ни к чему.

Чуя неловкость ситуации, замираю. Затем быстренько отрываю взгляд от бумаг и перевожу на мать, надеясь, что она ничего не поняла. А она застенчиво улыбается и тихим голосом отвечает:«Естественная»)

В нашей стране бытует проблема преемственности мнений среди врачей.
⠀
Авторитет докторов прочно связан с уровнем развития поселений, в которых они работают: над деревнями сёла, выше города, следом мегаполисы, и на самой вершине иерархии властвуют Москва и Питер с их небесными жрецами и оракулами.
⠀
Доверие страдает на всех уровнях, однако, сложнее всего низшим слоям, чьи заключения, местный авторитет и даже мотивация зависят от совпадений с мнениями вышестоящих.
⠀
В верхах подобных заморочек практически нет, и правда всегда с ними, даже если истина где-то внизу. Там не берут назначения, чтобы «кому-то показать» и не просят подождать с лечением, пока с кем-то посоветуются.
⠀
Иерархический подход оправдан, ибо, чем выше, тем больше знаний, опыта и прочего, хоть и не всегда.
⠀
И всё бы ничего, да и сама преемственность меня никак не смущает, иногда даже помогает. Однако проблема возникает ровно в тот момент, когда сверху лезут в лечебный процесс, не учитывая особенности местного менталитета, уровень технического оснащения, индивидуальные особенности отдельного случая, да и элементарно, не имея представления о выбранном методе лечения.
⠀
К примеру, на завершающем этапе лечения косолапости родители вместо брейсов, о которых было обговорено ранее, приносят сюрприз: «Нам московский ортопед сказал, что брейсы не нужны».
⠀
Не знаю как лечили раньше и что придумал московский ортопед, но сейчас без них никто не лечит. Либо ребёнок и дальше носит гипсы, пока не купят брейсы, либо бросаем всё и расходимся.
⠀
Другой пример. При лечении тяжёлой дисплазии, учитывая местный менталитет, стараюсь использовать гипсование, вместо альтернатив из ортопедических шин и ортезов, что бабушки норовят снять и выкинуть.
⠀
И сверху какой-нибудь умник обязательно влезет: «Зачем ребенка мучаете, когда можно использовать шины?» И всё, доверие потеряно.
⠀
Ещё пример. Перелом бедра. Родители советуются, а потом говорят: «Сказали, что надо оперировать, используя гибкие стержни».
⠀
Ну, если сказали, то пусть заберут и оперируют. В нашей больнице гибких стержней отродясь не было. Но никто не заберёт, а на тебя с этого момента будут смотреть как на вредителя.
⠀
Примеров огромное количество. Принцип, думаю, понятен. Выход из ситуации практически невозможен, как и невозможно учитывать множество нюансов, от которых зависит кому отдавать предпочтение: врачам, что рядом или везти куда подальше.
⠀
Всё зависит ещё и от репутации, которая сильно страдает, а также людских предрассудков, диктующих свои правила.

Назовём это проблемой территориальной преемственности, но есть ещё другая — должностная. О ней поговорим позже.

При каждом таком случае вспоминаю этот мем)

Как я уже говорил, существует ещё должностная преемственность, в которой авторитет определяется званиями и прочими регалиями.
⠀
Тут на низшем уровне молодые доктора, следом всевозможные костоправы, хироманты, доценты, кандидаты, и, наконец, право на высшую степень отстаивают профессора и военные доктора.
⠀
Профессора, посвятив себя теории, лишаются практики, знают что делать, но не знают как, пользуются устаревшим подходом и завязаны под узкое направление.
⠀
А у военных нет ни того, ни другого, ни третьего. И вся ирония в том, что они обычно дальше своего уютного кабинета никуда не выходят, больных в глаза не видят и ничего общего с военными действиями не имеют.
⠀
Но почему-то народу видятся отважными героями, которые, жертвуя жизнью, с потрёпанной аптечкой в руках, под шквалом картечи, сплевывая осколки минометных снарядов, спасая условного Магомеда, раздают советы из горящего танка.
⠀
И поскольку военные доктора вовлечены в нескончаемые войны, только редким везунчикам и через очень высокие связи удается выйти на них для получения бесценного совета. И, размахивая этим советом, спотыкаясь о неровности наших улиц, счастливчики бегут в больницу, чтобы сообщить лечащему врачу о снизошедшем откровении.
⠀
И, проникнутые подобием духовного прозрения, они замирают, ожидая, что доктор тут же падет ниц и начнет преклоняться перед словом военного врача.
⠀
Но вместо этого доктор отводит глаза, напрягает мускулы лица и живота, чтобы не упасть и не покатиться со смеху.

P.S. Конечно, все не так категорично, как может показаться, и я не пытаюсь сравнить уровень профессоров с нашим, и не считаю, что все военные доктора одинаково бесполезные.
⠀
Но хочу отметить, что ко всему нужно иметь рациональный подход, и, когда стоит сложный выбор между московским профессором и ростовским военным врачом, выбирайте врача из Хасавюртовской ЦГБ. Хехе

Представьте, что профессор военно-полевой медицины из Москвы назначает лекарства, которыми лечились космонавты. Квинтэссенция лечебного дела

Вечерний Домбай

Недавно в личку писала неизвестная с гневными тирадами, что, мол, была на приёме с жалобами на кривые ножки у ребёнка, и якобы я ответил, что надо было смотреть за кого выходила замуж.

Я, конечно, подобными словами не разбрасываюсь, никогда не интересовало кто на ком женат и что в итоге родилось и даже в какой-то мере борюсь с подобными проявлениями со стороны коллег.

Возможно, она просто переиначила мои рассуждения о наследственности. Но в любом случае зачем полгода сидеть в подписках и вдруг взрывать мою личку? Почему бы сразу не спросить на месте, например: «Что вы себе, молодой человек, позволяете?!»

Ну ладно, теперь меня волнует не это. Недавно уже другой разъяснял проблему дисплазии соединительной ткани, которым страдает её дитя. Отвечая на вопрос, что из себя представляет соединительная ткань, в качестве наглядного примера поведал о тоненькой плёночке на мышцах, которую мы видим при разделке мяса.

Теперь жду гневных вторжений в личку с обвинениями в сравнении ребёнка с куском говядины.

Потом не спрашивайте, почему врачи такие злые

Весь мир полон шума, но мы его как-то не замечаем.
⠀
Не замечаем, пока не уложим детей спать. Тут-то и запускается игра симфонического оркестра, где роль инструментов исполняют случайные предметы вокруг, а музыкантов — спонтанные события. И всем этим концертом заправляет не кто иной, как ты сам.
⠀
Внезапно под ногами начинает противно скрипеть пол, и холодильник, покачиваясь, издавать странные визжащие звуки.
⠀
Вилки, ложки и ножи неуклюже валятся с рук, а дверь буфета паскудно скрипт и громко хлопает, когда неторопливо извлекаешь звонкую посуду.
⠀
На улице гудят машины, заставляя дребезжать окна. Соседи тем временем что-то сверлят, чем-то хлопают и с кем-то галдят. Эхом доносятся ритмичные звуки, грузно падающих капель с крана, проникая в самые укромные уголки дома.
⠀
Шуршат фантики, катятся карандаши, валятся стулья, звонят телефоны, голуби лязгают по жестяной крыше, а кто-то отчаянно барабанит ворота и истошно вопит: «Хозяин!»
⠀
И пока тихонько, шелестя спортивками, шаркаешь тапками до ворот, незванный гость уже стучится в окна спальни, где спят дети, продолжая горланить: «Есть кто дома?!»
⠀
«Да пропади ты пропадом! Нету никого!»
⠀
Со свистом разрезая воздух, сердито машешь рукой, и снова, хлопая дверьми, скрипя полом, шатая холодильник, гулко топаешь назад.
⠀
Добираешься наконец до детской кроватки, наклоняешься и тихо прислушиваешся, не проснулся ли кто.
⠀
С ужасом осознаёшь, что неистово бьющееся твоё сердце, с готовностью вырваться в любой момент, вот-вот разбудит детей и резко вскакиваешь.
⠀
На что поясница реагирует предательским хрустом, наполняя спальню подобием оглушительного треска, издаваемого валящимся деревом.
⠀
Из кроватки доносится пронзительное «А-а-а-а-а!!!» и мир снова погружается в мнимую тишину.

Рабочая суета сегодня завершилась типичным для наших краёв случаем.

Поступил трехлетний ребенок с чрезмыщелковым переломом плечевой. К слову, это один из тяжелейших переломов в детской травматологии.

Пришли спустя три дня со дня травмы. А в первый день были у знахаря-костоправа, который повертел рукой и сказал, что вправил вывих. Классика!

Родители посидели пару дней дома, понаблюдали, потом заметили, что отек нарастает, боль не стихает и поняли, что те слабые шевеления в руке не есть признак желаемого положительного результата.

И внезапно чью-то светлую голову озарила гениальная мысль провести рентгенограмму. Провели, а там вот.

Внешне рука была в три раза крупнее здоровой и в области локтя кожа сильно раздражена, как при химических ожогах. И это помимо фликтен.

Оказалось, что ранее в чьей-то не менее светлой голове блеснула ещё более оригинальная идея – приложить в область отека средство из соли и ещё чего-то, не помню чего. Но было что-то сладкое: то ли мед, то ли абрикосовое варенье.

Итог: готовимся к операции.

И, конечно, в завершении к сказанному нужно добавить надменно врачебное: «Не ходите к знахарям. Воре-воре!»

Но тут проблема чуть глубже, чем может показаться. И этому есть несколько причин.

1. Знахари доступнее врачей.

Чтобы к ним попасть, не нужно проходить бесконечную бюрократическую волокиту, в которой, порой, путаются даже сами врачи;
Не нужно собирать кучу анализов, стоять в очередях, ругаться с санитарками, чтобы добиться простого лечения.

2. Знахари говорят на простом и понятном языке, а не на сухом профессиональном. Хоть мы и смеемся над их заключениями и советами, однако, кто поймет, что значит ротационный подвывих головки лучевой кости или дефицит глюкоза-6-фосатдегидрогеназы? «У вас был вывих и я его вправил» – Вот, где простота и гениальность.

3. Знахари дают надежду. Даже в самых сложных ситуациях, когда ребенок с рождения прикован к кровати, и нет никаких надежд, они уверенно говорят: «Мы вас вылечим». Чудо иногда всё же случается. И по принципу «систематической ошибки выжившего» весть о чуде моментально разлетается, тогда как пагубные случаи, коих на порядок больше, и каковым является наш сегодняшний, быстро забываются.
⠀
У врачей таких чудес, конечно, намного больше, но всё это воспринимается как должное, и мы вынуждены предупреждать о рисках, а не давать надежды, ибо, в случае чего, моментально предъявят: «Вы же нам обещали, что вылечите!» А знахарям не предъявят. Потому что знахари в человеческом понимании «хотели помочь», а врачи «должны/обязаны помогать».

Почему на знахарей не жалуются? Потому что в отношении простых людей они редко летают в облаках, не относят себя к числу недосягаемой небесной элиты, не так явно помешаны на деньгах. Для простых людей они «свои», часть народа, а не часть зажравшейся вертикали, как чиновники, менты и, к сожалению, врачи.

Иными словами, виноваты все.

Утром перед пятиминуткой в течение получаса выслушивал жалобы мужика, который поступил ночью с переломом позвоночника.

Говорил он много и пространно. Рассказывал, что всегда молодо выглядел для своего возраста, ловко передвигался, голова не седела, а потом его сглазили и жизнь пошла под откос.

Начались проблемы с кишечником, запоры и непроходимость. Провели операцию - не помогло. Нашёл какую-то женщину, которая дала таблетку, и его прорвало.

Потом аденома простаты и снова операция. В Ростове, посмотрев вот сюда (показывает пальцем себе в зад), ахнули и стали вопрошать, кто же тебе там так всё испортил?

Ещё рассказывал о семье, о прошлом, о работе и об общественном статусе; поведал, как он когда-то сам оперировал. Правда, после некоторой заминки добавил, что оперировал животных и будучи ветеринаром.

Под конец, подозвав меня жестом, уже переходил к более интимным подробностям, но мне было некогда. Показав на часы, я удалился.

По пути назад пытался переварить услышанное, восстановить хронологию и отсеить ненужное, чтобы добавить важное в историю болезни.

Вся эта автобиография началась с единственного вопроса: «Как вы себя чувствуете?» Я обычно таких нудных игнорю, но при сборе анамнеза важно каждое слово.

После планерки в ординаторскую с яростными возгласами влетел наш нейрохирург, который как раз и будет лечить моего утреннего собеседника.

«Что за херню он несёт?! Говорит, что урологи за ним следят! Что они строят козни против него!» – сокрушался нейрохирург.

Следом влетела молодая женщина и, как бы, пытаясь успокоить нашего доктора, объясняла, что у того психические проблемы.

Я сразу понял о ком речь, но все равно уточнил и мои опасения подтвердились.

Мне стало печально. Почувствовал себя обманутым. С досадой взглянул на кровать, на которой мог бы поспать ещё полчаса, вместо выслушивания параноидального бреда шизофреника. Эти полчаса уже не вернуть.

Но печальнее всего знаете что? Когда вокруг столько людей с манерами психически больных, перестаешь различать по-настоящему больных. Увы.