Каждый день в Риме происходят с нами какие-то маленькие чудеса. Иногда мне даже удается их документировать. В воскресенье, в очереди в музей, наблюдали мурмурацию! Я даже хотела выйти из очереди чтобы досмотреть до конца. Вчера молодой трубач аккомпанировал римскому закату. Он, конечно, пижон, но я вела бы себя точно также даже если бы умела играть в 10 раз хуже, чем он. А сегодня чудо представилось в виде римлянина кормившего семейство ондатр сухарями. Он появился на берегу с большой желтой сумкой и они всей семьей быстро поплыли к берегу. Очевидно у них серьезные отношения. Очень надеюсь, что наша следующая, увы последняя, неделя здесь, подарит еще что-нибудь стоящее вашего внимания.

Ватикан.
Хорошо, что до меня никто ни слова не написал о Ватикане и о коллекциях искусства всех времён и народов, которые там находятся. Поэтому начну с самого начала! Если серьёзно, мы пошли посмотреть комнаты Рафаэля и Сикстинскую капеллу, чтобы понять, как два гения одновременно создавали эти шедевры — точнее, просто подышать воздухом этих помещений, потому что понять всё равно ничего невозможно: гений он и есть гений.

Шли мы, экономя эмоции, понимая, что впереди нешуточные переживания, — готовились морально. И попали в засаду. Точнее, в музей Пио-Клементино, где среди прочих 1 600 удивительных скульптур находятся два зала, населённые мраморной зоологической коллекцией невероятной красоты.

Почему никто никогда не рассказал мне про этот «зоопарк»? Я бы после этого даже не стала пытаться рассматривать ни Рафаэля, ни Микеланджело. Животные там совершенно разные — мифологические, реалистичные и наполовину те и другие, — но все абсолютно живые, хоть и мраморные. Где-то 90 % зарезервированных переживаний я оставила в этих двух залах.

На Рафаэля после этого сил ещё хватило, но с капеллой всё оказалось не так просто. Хорошо, что там можно было присесть и рассмотреть всё, не слишком закидывая голову. Ну да, впечатляет, конечно… но до сих пор я думаю про животных.

И ещё — про автопортрет Микеланджело в образе святого Варфоломея, фактически в виде содранной с него кожи… Умел гений протестовать: он очень наглядно выразил своё отношение и к проекту, и к заказчику, и к критикам, и к затраченным физическим и моральным ресурсам. Как только глаз зрителя находит этот небольшой фрагмент в огромной фреске «Страшный суд», всё остальное рассмотреть уже невозможно: зритель перестаёт наблюдать и сам предстаёт перед Страшным судом.

Пост римских итогов. Хочется как-то отчитаться и показать, собственно, искусство. Просится какой-то текст, но не буду мучить тебя, дорогой читатель, — это буквально несколько финальных мыслей и картинки.

Формат «гуашь + скетчбук» оказался правильным выбором. Гуашь — яркая, плоская, многослойная, позволяющая возвращаться, исправлять, наращивать слои. Эта многослойность напоминает Рим: античность, барокко, современность — скутеры, кафе, шум стройки — всё существует одновременно. Ничего не изолировано, ничего не спрятано за стеклом. Прошлое здесь не завершено, оно присутствует.

Почти каждый день мы заходили в один музей. Не пытаясь объять всё и не совершая подвигов: один музей, один визит, потом прогулка. Рим это позволяет. Утро с античной скульптурой или Ренессансом спокойно переходит в обычную уличную жизнь, где город продолжает существовать, не оглядываясь в прошлое. Каждый день мы задавали себе вопрос: как они живут среди этого? Как можно здесь спешить куда-то по делам?

Настоящей роскошью была возможность возвращаться. Проходить мимо церкви и снова заходить внутрь — навещать Караваджо или Рафаэля. Больше всего нас поразило именно количество искусства: при том что Рим много раз разграбляли — статуи, фрески, картины, мозаики, — он просто набит шедеврами, и невозможно представить, сколько ещё хранится в запасниках.

Рим — это сокровищница не только Италии и не только Европы. Для нас,в нём особенно остро чувствуется принадлежность и взаимосвязанность всего того, что мы привыкли называть «нашим». История, искусство, визуальный язык здесь не изолированы, а связаны с этим городом напрямую — поэтому Рим оказывается не чужим, а общим. Он всегда учился у других: впитывал, заимствовал, переосмысливал — и при этом до сих пор остаётся местом, у которого учатся все, часто даже не осознавая этого.