В обед это казалось абсурдом.

– Да ты даже от одного пальца сможешь кончить, – бросил Леон, лениво помешивая свой кофе.

Клив тогда нахмурился, фыркнул и демонстративно отодвинул чашку, всем своим видом показывая, что балерун бредит. Гордость у Клива была размером с дворец, и он свято верил, что его тело не подчинится такому дешёвому провокационному прогнозу.

К вечеру он понял, как сильно ошибался.

Клив лежал на животе, вцепившись пальцами в подушку, и пытался вспомнить, как дышать. Леон устроился сбоку, но так, чтобы каждое его движение отдавалось ровно туда, куда нужно. Один палец. Скользкий и длинный, он двигался внутри Клива с настойчиво-нежной интенсивностью, которая не менялась ни на секунду. Просто ровный, убийственный ритм, от которого у Клива сводило икры и плавилось что-то глубоко в позвоночнике.

– Нравится, малыш? – нежный голос Леона звучал где-то над ухом. — Чувствуешь, как тебя трясёт?

Клив не ответил. Не мог. Язык прилип к нёбу, а каждая попытка выдавить из себя что-то злое тонула в очередной волне жара. Его член, твёрдый до боли, влажный на головке тёрся о прохладную простынь при каждом микродвижении бёдер. Леон даже не пытался ему помочь. Только продолжал свою размеренную работу пальцем, иногда чуть сгибая его внутри, чтобы задеть то самое место, от которого перед глазами вспыхивали белые звёзды.

Кив попытался приподняться на локтях, чтобы хоть как-то ослабить трение, чтобы взять себя в руки. Но Леон мягко, но твёрдо надавил ему между лопаток, возвращая обратно лицом в подушку.

– Не убегай. Ты же хотел доказать, что я не прав.

В голосе не было насмешки. Только ласковая, терпеливая уверенность. И от этого становилось только хуже.

Клив застонал в подушку, ненавидя себя за то, как легко его тело отзывается на каждое прикосновение. Простынь под ним намокла от слюны и пота, а член снова и снова скользил по ткани, послушно подрагивая в такт движениям Леона. Голова шла кругом. Вся гордость рассыпалась, когда Леон наклонился ближе и заговорил снова.

– Мой хороший мальчик. – Губы касаются мочки уха, дыхание горячее и ровное. – Люблю тебя, малыш. Ты даже не представляешь, как.

Клив судорожно сжал простынь. Внутри всё оборвалось и замерло на секунду перед тем, как рухнуть.

– Всегда такой красивый. – Леон чуть ускорил движение пальца. — Что у меня встаёт ещё до того, как ты раздеваешься.

Этого оказалось достаточно.

Клива накрыло внезапно и безжалостно — мышцы живота свело судорогой, бёдра дёрнулись вперёд, вжимаясь в матрас. И он кончил. Долго, крупными толчками, пачкая светлую простынь и собственную кожу. В ушах шумело, перед глазами плыли круги, а из груди вырвался звук, не то стон, не то всхлип.

Леон аккуратно убрал палец, погладил Клива по пояснице, по влажной спине, по дрожащим лопаткам.

– Молодец, –шепнул он просто, без капли торжества. И только потом, когда Клив перестал мелко трястись, добавил с лёгкой улыбкой в голосе: — А говорил, не сможешь.

Клив перевернулся на спину, не глядя на него, и уставился в потолок. Глаза красные, на скулах лихорадочный румянец, губы прикушены до крови.

— Заткнись, — прохрипел он.

Но руку, которую Леон протянул, чтобы убрать слипшиеся волосы со лба, не оттолкнул.