Городок Камакура тихо вздыхал под тяжестью июльского полудня. Воздух дрожал над раскалёнными камнями, а цикады, казалось, заводили свои стрекочущие моторчики только для того, чтобы нарушить тишину старого храма.

Лисо, сбежавшая от суеты сеульских аэропортов и бесконечных софитов, сидела на веранде маленького кафе «У Коити». Она приехала сюда одна, без менеджеров, без расписания — просто чтобы почувствовать, как пахнет настоящая жизнь. На ней было простое белое платье в горошек, а в руках она крутила деревянную табличку для желаний эма, которую только что купила в храме.

— Так, что же мне загадать? — прошептала она по-корейски, рисуя иероглифы неуверенной рукой. — Чтобы не болели ноги после танцев? Или чтобы мы победили на следующем музыкальном шоу?

Рядом с ней, на перилах, устроился тощий полосатый кот. Он смотрел на неё с таким выражением, будто хотел сказать: «Эх, люди, вечно придумывают себе сложности».

— Ты не понимаешь, — обратилась к нему Лисо, поджав ноги. — У нас тут каждый день — битва.

Кот фыркнул и грациозно спрыгнул вниз, побежав к выходу. Лисо вздохнула и пошла за ним, поправляя соломенную шляпу. Она спустилась по каменным ступеням к морю. Волны с тихим шипением лизали берег, а на горизонте застыла гора Фудзи, похожая на огромный ванильный конус, припорошенный сахаром.

Внезапно сильный порыв ветра с моря вырвал из её рук табличку эма. Белая деревяшка кувыркнулась в воздухе и упала прямо перед ногами пожилой японской бабушки, которая поливала цветы у своего дома.

— Ой! Извините! — Лисо подбежала, прижимая руку к груди и кланяясь.

Бабушка, Оба-тян, подняла табличку, долго и пристально посмотрела на кривые иероглифы, старательно выведенные Лисо, и вдруг рассмеялась — мелодично, словно колокольчики.

— Дитя, — сказала она по-японски, переходя на ломаный английский, — Ты написала «счастье» с ошибкой. Ты перепутала две черты. Получается... «печаль».

Лисо сначала онемела, а потом густо покраснела до корней волос, спрятанных под шляпой.

— О нет... Я старалась так аккуратно! — воскликнула она, хлопнув себя по щекам от досады.

Оба-тян поднесла табличку к свету и, достав из кармана своего передника старую чернильницу, мягко взяла руку Лисо в свою. Ладонь бабушки была сухой и тёплой, как выглаженное солнцем кимоно.

— Смотри, — прошептала она, ведя кисточку. — Черта должна идти вот так, от сердца к небу. Чтобы желание нашло путь наверх.

Они переписали иероглиф вместе. Лисо смотрела, как бабушка исправляет её каракули, и на душе вдруг стало удивительно спокойно. Тишина, запах моря, полуденный звон храмового колокола — это было лучше любой сцены и самых дорогих подарков.

Через час они уже сидели в доме Оба-тян за чашкой холодного матча. В углу играл старенький радио-приёмник, а на столе лежало миндальное печенье, которое бабушка испекла сама.

— Ты танцуешь на большой сцене? — спросила Оба-тян, глядя на фото группы в телефоне Лисо, которое та показала.

— Да. Иногда я так устаю, что забываю, зачем я это делаю, — призналась Лисо, грызя печенье.

Оба-тян покачала головой и указала пальцем в окно, где волны мерно накатывали на берег.

— Видишь, даже море устаёт, когда отступает. Но оно всегда возвращается, чтобы подарить берегу новую пену. Твоя усталость тоже отступает. Главное, чтобы в сердце всегда пенилась радость.

Лисо почувствовала, как горло сдавило от внезапного тепла. Она вскочила, поклонилась бабушке так низко, как только могла, и пообещала приехать ещё. Выходя из калитки, она повесила исправленную табличку на ветку старого клёна рядом с табличкой бабушки, на которой та загадала «мира».

Вечером, сидя на платформе в ожидании электрички до Токио, Лисо достала наушники. Ветер трепал поля её шляпы. Она улыбнулась и набрала сообщение в групповой чат IVE:

«Девочки, я знаю, что мы сегодня будем на пьедестале. Но я только что выиграла кое-что большее».