Скорлупа от фисташек со временем начинает оставлять мозоли на пальцах, перекрывая путь к хаотичному хватанию орешков по ходу дня.

Организм умеет, зачастую против нашей воли, защищать нас. И всегда неприятным образом.

Интересно, что всё, если делать это много, становится вредным.

Обилие заботы легко превращается в контроль, избыток свободы вызывает хаос, поедание фисташек — повышенное газообразование.

Вот и приходится балансировать, стараясь не упасть ни в одну из сторон расчерченной шахматной доски, и успокаиваться тем, что через пару дней мозоли пройдут.

Когда не хватает уверенности, вспоминаю женщин, прыскающих на себя столько духов, что половина улицы погружается в втягивание ноздрями шлейфа их красочного амбре.

Логика получения реакций на посты в этом канале до сих пор остаётся для меня загадкой.

Могу, как мраморную статую, полировать текст недели, и он пройдет незамеченным.

А другой, проныра-шутник, залетит, будто комар в окно, и покусает пост китами.

Поговаривают, объяснить положение вещей вы можете чуть ниже слева.

В долгом отсутствии постов есть свои плюсы.

Например, количество отписок стремится к нулю — про канал просто забывают.

К тому же там-сям можно наскрести пару новых реакций, а если повезёт, ещё и подписчиков.

Так и не понял, пишу я, когда мне плохо или когда хорошо. Пока что просто стабильно этого не делаю.

Раз сто думал, что исписался, раз двенадцать пробовал напрячься и что-то придумать через силу, раз тридцать в порядке бреда писал пару строк и сразу же стирал.

Борис Стругацкий говорил, что легко писать только графоману. В его системе координат, я, пожалуй, уже Нобелевский лауреат по литературе.

Поэтому, наверное, могу себе позволить молчать и тихо сохранять аудиторию.

Я отказываюсь отдавать свою жизнь полупустым красным переходам.

Довольно часто вспоминаю свою жизнь в Тбилиси.

В общем-то, это не была уникальная жизнь, скорее наоборот, линейная и скучная. Просто такая жизнь в кругу моего общения была только у меня.

А я временами претендую на презентацию собственной яркости. Говоря профессиональным языком, отстраиваюсь от конкурентов.

Человеку свойственно хотеть выделиться. Отсюда хобби, интерес к искусству, науке, да и вообще всему.

Для большинства это часть самоактуализации. Пощупать, попробовать, узнать — и поделиться этим. Куда же мы без обратной связи.

Просто кто-то занимается фехтованием, кто-то разбирается в сортах вина, кто-то вышивает крестиком. А я при любом удобном случае говорю: «О, прям как в Тбилиси».

По дороге ловлю камушки в ботинки и шарахаюсь от выемок в асфальте.

Если чего и боюсь, то неожиданности. А вдруг выемка — это не выемка вовсе?

Когда хожу один, как правило, грущу. Люблю мимолетное состояние отчужденности, но когда есть куда и к кому вернуться.

Самый большой страх для человека — что его разлюбят. А значит, потеряют к нему любой интерес.

Когда выходишь из отчуждения в объятия, что тебя ждали, интерес переполнен. Причем с двух сторон.

Приятная грусть проходит через пару часов, сменяясь тоской. А там и камушки начинают колоть, и выемки все больше похожи на недружелюбные силуэты.

Если в этой жизни и найдётся что-то, по чему я сойду с ума, то пусть это будут специи.

Они безопаснее, чем вино, дешевле, чем пластинки, практичнее, чем монеты.

Уже вижу себя на рынках по всему свету, нюхающим мешки с разноцветными травами, семенами и смесями.

Вот в деревушке в Индии я торгуюсь с усатым продавцом за карри, а вот еду в душной маршрутке по Мексике к хранителю старинного рецепта местных пряностей.

Хочется, знаете, простого, человеческого, находить погрешности в ресторанной паприке и уметь по цвету определять вид кардамона.

Щёлк: механизм совершает кульбит, винтики, шестерни и стёклышки, так мягко устроившиеся на своих металлических местах, скрипуче выползают из механической спячки. Камера переходит в режим обратной съёмки.

Ностальгия ведь тоже способ проживания жизни. Всё перемотать, отсмотреть, вырезать очевидно неудачные кадры, вмонтировав на их место сцены с выгодными ракурсами, где надо наложить титры и графику, навести основательный марафет — чтобы в конечном счёте ещё раз пересмотреть получившийся хронометраж и раз и навсегда решить: стоило ли тратить время на такое кино, оправдался ли вложенный бюджет и где теперь хранить единственную бабину покоцанной, пожелтевшей и свернувшийся, как осенний лист под дождём, отснятой пленки.

Это как на полном ходу, катясь с крутой горки, стараясь ни на йоту не оторвать взгляд от косой дороги, искушаясь видами колючего леса и щекочущего луга, переключить скорость велосипеда; как машинально, как бы случайно, для вида, но одновременно абсолютно правдиво, будто перед глазами самый главный и строгий судья, сделать лишний, предательский шаг на последней ступеньке лестницы; как после долгого, мучительного перерыва обнаружить среди сгнивших бумаг и обугленных страниц идею и написать текст; как в незапамятную рань, когда даже птицы ещё мнут клювами высушенные подушки, проснуться от прохладного поцелуя и войти в мир с правильно выбранной ноги — внимательным и обновлённым.

Блик в стекле иллюминатора отражается в зрачках, вспаханные полосы полей внизу привлекают взгляд; руки собирают буквенный урожай — ему суждено стать чернилами на разлинованной тетрадке.

Все мои тексты для одного читателя.

Вывожу прописными мысль за мыслью, боюсь, что будет ошибка — с листка ничего не сотрешь.

Он попадет в мягкие руки, будет прочтён, как в награду за написанное. Пару слов после, сотня в дневнике, один бесконечный диалог.

Строчки копятся, растя главы. День ко дню прикладываются сюжеты. Для посева ещё много гектаров — давай засевать вместе.

Шарик всё елозит и ищет укромное место. Я знаю, ты это прочитаешь. Мне достался лучший читатель на свете.

Между «прожить и проработать» и «перестать париться» не так много разницы, как кажется. Просто первое — процесс, а второе — результат.

Наверное, поэтому часто выдают второе за первое. Очень люди существа нетерпеливые.

Интересно, что если достичь «перестать париться», останется расплывчатая субстанция под названием «помню».

Ох уж это «помню»! Сколько про него строк написано, сколько песен спето, сколько из уст в уста с молоком матери передано.

Всплывает из ниоткуда, покою не даёт, орёт, как резанный, да без конца требует: «прожить и проработать». И намекает, намекает, намекает…

А ведь уже получилось «перестать париться», зачем обратно?

Всё в этом «помню» не так. И физиономией не вышел, и пованивает, как скисший кефир, и тявкает впридачу, словно ворчливый дед.

Натура, видимо, тоже нетерпеливая.

В воздухе, вместе со свистом ветра и шмыганьем листьев под ногами в недавно купленных ботинках, еле слышно проступает хриплый, как дедушкина ножовка, добрый голос: напевает что-то про любовь и надежду на лучшее.

Шустрые желтогривые волны заливают деревья от мала до велика, превращая одно за другим в карамельные конфетки.

Вот бы взять яркие резиновые сапоги и весь день окунать их в лужи — прям как на той фотографии в рамке. Интересно, где она теперь пылится?

Удивительно, как из года в год мы забываем, как выглядит осень — что в эти несколько недель матиссовое море красок впадает в вангоговский океан цветов, что в солнечном свете комната превращается в зажжённую лампочку, а ботинки по погоде нужно покупать заранее.

И только хриплый голос, обитающий в каждой капельке, стебельке и травинке, напоминает нам, что же это такое — пышная, калейдоскопная осень.

Если бы писал записку себе в прошлое, попросил научиться вставать ранним утром.

Всегда понимал, что это имеет несомненные плюсы, но жертва ночными радостями жизни была и остаётся сложно принимаемой.

Вчера встал в шесть и уже около восьми оказался в центре. По темноте уличного света невозможно было разобрать, сейчас утро или уже вечер.

В поисках еды обнаружил, что большинство заведений ещё не работают: до открытия остался час, а то и два–три.

С приближением девяти на проспектах и улицах начали рождаться машины и люди, погасли фонари, постепенно рассеялась темнота.

В восемь пятьдесят девять передо мной ключом с внутренней стороны открылась дверь кафе. Кажется, я никогда не был первым посетителем.

Через час аналогичным образом отворилась дверь библиотеки. В и без того бесшумном месте было так тихо, что каждый шаг раздавался пугающим эхом.

Я хотел бы хоть иногда встречать утро вместе с городом: смотреть как в его лёгкие поступает воздух, как руки с протяжным скрипом тянуться к небу, как убирается постель и готовится завтрак.

Может, когда-то записка дойдёт. На всякий случай напишу вторую, в следующую жизнь. Работу над ошибками никто не отменял.

Посуды в раковине с каждым часом становилось всё больше. Странно, ведь я мыл её этим утром.

Мыл её и вчера, и позавчера, и позапозавчера. Я каждый день мою посуду. А она, эта посуда, почему-то продолжает пачкаться и необъяснимым способом вновь оказывается в раковине.

Сперва пробовал наблюдать: незаметно, из-за угла кухонного проёма подсматривал за тарелками и приборами, кастрюлями и стаканами. Посуда за день не двинулась ни на миллиметр. А вот раковина снова наполнилась жирной, масляной утварью.

Потом выдвинул гипотезу, что дело в самой посуде. Бывает же — продали бракованную, втюхали втихаря и нажились на моей доверчивости. Я заменил каждую вилку, овощерезку, венчик, гору мисок и блюдец, выкинул все старьё и обзавелся новой, блестящей посудой. Каково же было моё удивление, когда вечером в раковине вновь обнаружилась керамическая гора.

Осталось только одно: навсегда перестать пользоваться посудой, забыть её как институт, вытеснить из головы, как выкидывают залежавшийся, протухший мусорный пакет. Сделать это надо не жалея, ни в коем случае не оставив дома ни одной, сколь бы она ни была прекрасной, ложки, ни одной, кем бы ни подаренной чашки, словом, ничего, совершенно ничего, что могло бы называться словом «посуда».

Я последний раз отмыл своё добро, вылизал каждый краешек каждой тарелки и каждого ножа. В новую жизнь нужно входить чистым. В большом черном мешке я спустил груду посуды с пятого этажа. Задачка оказалась не из легких. По дороге разбилось два блюда, треснула крышка сковородки, поцарапался чайник и сломалась разделочная доска.

Приближался момент избавления, торжество чистоты и сообразительности, вершина человеческого удовольствия. Я уснул с облегчением и улыбкой. На следующий день посуды в раковине с каждым часом становилось всё больше.

Уже не первый день мне не даёт покоя мысль, что что-то ходит за мной по пятам.

Один раз краем глаза даже видел, как оно лежало на моей подушке. Хотел было схватить, но не успел — оно куда-то испарилось.

Когда ем свои любимые макароны (обязательно с грибами и сыром, потому что всё, в чём есть грибы и сыр, обязательно вкусное), представляю, как эти макароны уже ело оно. Как уже подходило к плите и зажигало конфорку, ставило и сливало воду. Мы будто одно целое, с разницей лишь в том, что я — тут, а оно — там.

От этого мне не по себе. Вдруг мы поменяемся местами? Во снах я уже видел, как оно ходило вместо меня в магазин, примеряло новую футболку и читало мои книги. Это были кошмары.

Конечно, я осознаю, что оно не существует. Его нет физически, нет его запаха, тепла, исходящего от тела, звуков биения сердца. Оно в той части жизни, которая меня не касается. Но оно остаётся рядом со мной, тянется очертанием тени, маскируется в разноцветные надписи на заборах, основывается в пыльных уголках квартиры, высовывает соты стрекозиных глаз, пронизывающих меня как кинжал.

Иногда оно тешится, насмехается, вылезает из логова, но всегда так, чтобы я не видел. Вот оно тенью плывёт по мокрому асфальту, смотрит на меня свысока, как в кино. Сколько ни пытайся, тень от светящего в спину фонаря не обгонишь.

Иногда думаю, что это оно должно быть на моём месте. Что я занял его по какой-то ошибке и теперь лишь повторяю чужие движения, живу, словно репродукция великой картины.

Если это так, зачем нужен я, когда есть оно? Меня быстро отрезвляет факт того, что оно исчезло. Раз однажды оно пропало физически, значит, может сделать то же самое и нематериально. Это единственное, что даёт мне надежду.

Смешно, но большую часть дней я занят тем, что отогняю от себя несуществующую сущность. А я ведь даже не знаю, что оно из себя представляет. Известно лишь, что оно — как бы я, только прежде. Добраться до самого себя из прошлого — что может быть абсурднее?

Но даже если мне удастся, даже если получится высвободить себя, где гарантия, что я не повторю путь, который прошло оно? Это уже случалось: тот же сценарий, те же декорации, те же диалоги, те же роли. Я иду по тому же пути.

Когда-нибудь и я исчезну, сожмусь до размеров микроба, превращусь в ночную серую тень или стану комком пыли. Моё место займёт новичок — природа не терпит пустоты. И всё начнется по новой, только теперь я сыграю другую роль. Это все больше не даёт мне покоя.

Назрел вопрос: в чем фундаментальная причина отсутствия лавочек на доброй половине станций метро?

Я, конечно, понимаю, что поезда прилетают на платформы, как горячие пирожки, но всего две двухместные лавки с двух боков на удалении сто пятьдесят метров? Так ведь и любая вера в человечество пропадет.

Современный мир требует современных решений, поэтому худшее, что может произойти с отношениями (в широком смысле этого слова), не ссора на высоких тонах, не прекращение общения и даже не физическое насилие.

То, что ставит точку на любом контакте с человеком в двадцать первом веке — отписка от Телеграм-канала.

Вот черта, после которой невозможны никакие, даже самые откровенные разговоры и искренние попытки примирения.

Если до отписки ещё есть мизерный шанс на воссоединение, то после — ну, вы поняли.

В какой-то степени это похоже на приглашение на дуэль, желание раз и на всегда покончить друг с другом. Только раньше люди бросали перчатки, а теперь — чужой профиль в корзину.

Я довольно безалаберно отношусь к своему здоровью. Как и все среднестатистические молодые люди хожу к врачам, только если отвалится хвост.

К тому же боюсь поликлиник и особенно уколов. Последние — почти гарантированная причина моего обморока. А с этим, знаете ли, трудно находится в пространстве, где каждый врач хочет в тебя то что-то засунуть, то кольнуть.

Но это лишь грустное лирическое отступление для диалога, который я случайно откопал в заметках.

Дело было в Грузии, так сказать, на эмигрантской тусовке соседей по подъезду.

Парень говорит: «Прикиньте, записался на МРТ, стоит 500 лари…»

На что второй замечает: «Тимофей, готовься, мужчины за 30 говорят о здоровье — это надолго».

Как человек, ни разу не попадавший в драки, всегда хотел узнать, каково это, получить кулаком по лицу.

Это не отменяет страха получить кулаком по лицу, просто интересно: каково это?

В детстве ходил на секцию по кикбоксингу и пару раз попадал в спарринги. Это была худшая часть занятий.

Как-то раз в конце тренировки я встал в пару с коренастым мальчиком. Забиравший его отец подошёл к залу пораньше и стал свидетелем боя. Парень это заметил и на радость родителя хорошенько меня отмутузил. Всё, что я мог сделать — закрыть перчатками лицо, туго сжатое шлемом, и отходить назад.

Заниматься прекратил спустя пару месяцев, когда мама, по всей видимости, поняла, что я не езжу на соревнования не потому что перед ними внезапно чувствую себя плохо, а просто боюсь оказаться побитым.

Знание боевых искусств мне так и не понадобилось, но парящее в воздухе напряжение драки не покидает. Да и поводы наберутся: серёжки в ушах, накрашенные ногти, любовь к ночным прогулкам, случайное резкое словцо.

Драться не умею и не хочу. Но если всё же получу кулаком по лицу, сильно жалеть не буду.

До сих пор с гордостью вспоминаю свою студенческую шутку, возникшую в разговоре с преподавателем:

— Так, у кого хорошо получился клиентский аватар?
— У Джеймса Кэмерона.