На Новый год

Переступая четверть века,
Печальный подвожу итог.
Ночь. Улица. Война. Ракета.
На выбор целый каталог.

Что день грядущий нам готовит?
Дожить бы этот кое-как.
Тиран за взятки свиту ловит,
Набил бы кто ему партак.

В фаянсовых конгломератах
Обеспокоены Кремлем.
Вот незадача, в Эмиратах
Поля усеяны рублем.

А нам бы жизнь свою настроить
И за бугром, и по стране,
Для этого не нужно много,
Лишь табакерка и пенсне.

Так много чести, право, люди,
На каждый чих и вздох вождя.
Каддафи с Гитлером на взводе,
О них не пишут ни черта.

И может греза эти песни,
Стихи, спектакли, ленты, крик.
Но мир устроен, хоть ты тресни,
Так, чтоб в конце увидеть лик.

Придет момент, и свет прольется
В Россию, брошенную в грязь.
Со дна уж лучше подниматься,
Чем оставаться в нем лежать.

Лучшее решение вашего первого января — любая поездка.

Следите за руками: вот в два часа ночи вы ещё за новогодним столом, а в одиннадцать утра уже в аэропорту.

Выспаться получится слабо, зато заряд бодрости будет получен чуть ли не внутривенно.

Подумал даже взять это за традицию. Лукашин в баню, я — в самолет.

Хотя вместе даже лучше. Перестать париться в прошлом году и взлететь в новом, чем не отличный план?

Доверь мне машину времени, и я раз за разом отправлялся бы в этот день.

Метро всегда было для меня кладезем историй и вдохновения.

Достаточно вбить это незамысловатое слово в поиск канала: подземка может гордиться аж 38 упоминаниями.

И вот мы снова тут.

— Извините, — аккуратно выдернула меня из наушников женщина с соседнего ряда.

Она явно собиралась выходить и напоследок решила воспользоваться уникальной возможностью разговора со мной. Таким действительно нужно пользоваться.

— Извините, а вы парень или девушка?
— Парень.
— А, понятно.

Женщина медленно вышла из вагона, недоверчиво смотря в мою сторону, а мне оставалось только широко улыбаться.

На секунду даже подумал: «А ведь и правда, кто я в этой запутанной штуке под названием "самоидентификация"?»

Маникюр, серьги и кольца делают своё дело. И вы делайте.

3.

Много лет почти не плакал. Не потому что не хотел или считал это некрасивым — просто не получалось.

Причина оставалась совершенно не ясна. Слёзы физически не могли из меня выйти, как бы плохо и грустно ни было.

В детстве историями про «настоящего мужика» меня не баловали, да и я таковым себя никогда не считал.

Плакать очень хотелось. Но, увы и ах, глаза говорили об обратном.

А потом в жизни появилась любовь. Теперь плачу по три раза на дню по поводу и без повода (или сам себе его придумываю).

Плачу от счастья и печали, от обиды и сожаления. Пока не навзрыд, но, как говорят, все впереди. Любовь — поистине целительная вещь.

Вообще я человек неконфликтный.

Но иногда так хочется взять да и послать того, кто под рукой, чтобы и рак на горе серенады запел, и земля затрещала, словно слон прыгнул. Размазать по столу кулак и многозначительно плюнуть в бездонную гладь пола, да ножкой притопнуть.

А вообще — я человек спокойный, неагрессивный.

В конечном счете, на жизнь бы не озлобиться, не запутаться в петлях не по размеру сооруженных пластмассовых качелей, скрипящих то ли от несовместимости собственных мечт с жесткими правилами детской площадки, то ли от позорного лицезрения визитов бесконечных гостей; не усохнуть в обжигающем, золотистом, как начищенная олимпийская медаль, песке настольных часов, поочерёдно макая в его раскаленные камушки то ноги, то голову; не застрять в пробке спящих, еле шевелящихся машин, давно переставших при повороте предупреждать о своем намерении свернуть, желая выехать не на соседнюю, а на встречную полосу; не закончить поиск налепленных друг на друга, словно разноцветный пластилин в форме шоколадных батончиков, образов, продолжая ряд убаюкивающих нелепиц с надеждой найти в них что-то очень похожее на слово «оправдание».

Обсуждали, карьеристы мы или нет.

Я, по своей максималистской натуре, сразу всё отверг. Уж больно режет слух семантика слова.

Но и без прочих вводных прытким до карьеры себя не ощущаю.

Довлатов говорил, что хочет быть писателем вроде Куприна. Не вроде Толстого, Достоевского, Чехова. А таким, чтобы все читали — и плохого не говорили.

В этом, пожалуй, мой карьеризм.

С амбициями, но без претензии на пьедестал.

Осталось найти «своего Куприна». И, к несчастью для лени, что-то делать.

Зеленый давно перестал быть главным цветом, из клетчатого в моде остались только робы, рыбы не дышат в воде, компасы не находят север.

Полутона вытесняет с палитры монохром, зеркала показывают отражения за фиксированную плату, анекдот превратился в законодателя мод.

У входа принято просить прощения, грачи улетели за свой счет в командировку, снег валит в апреле, а вы всё продолжаете искать здесь смысл.

Люблю ходить в магазин и накладывать покупки в тележку.

Однако супермаркеты нещадно вставляют палки в колёса, при чем своих же тележек.

Чтобы их взять, нужно вставить в специальный отсек десятирублёвую монету.

Говорят, это такой залог, чтобы люди возвращали телеги на место.

Ну, действительно, что-что, а ради монетки воришка на пакость не пойдет. Такой раритет нельзя терять.

При этом корзинки и тележки с длинными ручками находятся в свободном доступе.

В итоге бедные телеги никто не берет. Жаль их, отщепенцев.

Общество вечно паразитирует на понятии дома.

Сначала оказываешься в школе, где на всё один ответ: «второй дом». Только в нём почему-то ставят оценки и дают задания с пометкой «домашние». Чтобы в первой альма-матер не забывать о второй, видимо.

Потом учитель скажет, что класс должен быть как семья — и вот уже дети живут на два дома. Всё как в дешевых сериалах: обе знают о существовании друг друга, конкурируют, а он мечется меж них и всё обещает, что с другой порвёт.

Затем ту же историю, хоть и умереннее, прогонят в университетах, а следом и на работах.

Люди не справляются с одним домом, а им подсовывают второй. Проще признать своим родным местом офис, чем закрыть ипотеку.

Сегодня заходил в Красное & Белое и выхватил ухом песню в магазине: «Красное & Белое — твой второй дом».

Паразитирование, по всей видимости, работает.

Печально, когда готов отдасться любому месту, что вменяют домом. Вдвойне печальнее, когда им становится районный КБ.

Степень близости определяется не тем, как часто вы общаетесь, а тем, как редки приветствия в вашей переписке.

Когда вижу людей в футболках или прочих аксессуарах с символикой панк- и рок-групп, инстинктивно широко вывожу на экран трек, который слушаю. Стараюсь сделать это максимально размашисто, чтобы человек точно заметил.

Типо «эй, чувак, смотри сюда, я тоже такое люблю, мы с тобой входим в те сорок семь фанатов этой группы, отстоим свои ряды».

Кажется, никто так ни разу ничего не заметил. Но я продолжу.

По весне вылезают не только почки, и с этим надо смириться.

Иду к дому, слушаю вышеупомянутую музычку. Ничего не предвещает беды.

Как вдруг ощущаю увесистый хлопок по спине. А это велосипедист решил мне указать, что я иду по его, видите ли, велодорожке.

Ну давай, давай, бей меня, инженеры же не придумали такой штуки, как руль, чтобы поворачивать.

Может, и мне по тебе треснуть, потому что стрелка движения указывает в другую сторону?

P.S. Да, я хожу по велодорожкам и не испытываю угрызения совести. Принимаю критику. Дорого.

Говорят, что-то модно, а что-то вечно.

Делать каверы на “Yesterday” или говорить комплименты — старо, как мир, а работает.

И всё же на каждое «вечно» найдётся своё «не хочу».

Мир необобщим, как бы ни хотелось обратного.

В этом его одновременное и разо- и очарование.

Для себя предпочитаю очаровываться. Как можно дольше, желательно — вечно. Даже если сильно не хочу.

В мире ещё много тайн и загадок, всякого рода неизвестного и неизученного.

Это всё ясно.

Но вот судьба этих полупустых бутылок на тротуарах, лавочках, переходах и прочих неожиданных местах — с этим вообще кто-нибудь собирается что-то делать?

Они заботят меня больше, чем всякие там пирамиды.

— Надеюсь, у вас там ничего живого, — сказал высокий шарообразный мужичок, открывая дверцу интроскопа.

Как-то я узнал, что эти ящички, похожие на сейфы, появились в метро раньше всех других досматривающих устройств.

— Нет, — смеюсь, — из живого только я.
— А вы в этом уверены? — наклонился мужичок и показал ряд зубов цвета охры.

Я погрузился в его глаза и прочитал адресованное мне (а может, и всему человечеству) послание: «В следующий раз, резко обернувшись, попробуйте прищурить глаза и присмотреться — стоит поймать удачный момент, и вы увидите одну лишь пустоту, в лучшем случае — пару рядов недописанного зелёными буквами кода, медленно спускающегося с верхней части экрана. А когда очнётесь от секундного гипноза, вспомните, что завтра — выходной, время великого отдыха или обременяющая ноша трудовых работ».

Его рыжая кудрявая бородка качнулась от подувшего с путей ветра.

Я выплыл из водоворота глаз и оказался на станции. Поезд, по обыкновению, уехал в последний момент, не дав возможности в него запрыгнуть.

Руку оттягивала тяжёлая сумка, ещё пару секунд назад лежавшая в потайной комнате интроскопа.

Удивительна сила момента. Выискиваешь его, поджидаешь, когда подберется поближе, стараешься не спугнуть и вовремя ухватиться.

А момент где-то среди морей, песков и рассветов, прячется, украдкой выглядывая из-за угла.

Вдруг раз — и забираешь его себе. Неповторимо и навсегда. Кольцо скользит от кромки ногтя по волнистым фалангам, вставая на своё место.

Момент настаёт, бурлит, накатывает волнами, обливая с головы до пят. Теперь его место в яркой шкатулке памяти — там, откуда его невозможно вынуть.

Когда живёшь с человеком, особенно если это — твоя любовь, изучаешь не только его, но и себя.

Например, замечаешь, что чавкаешь, с завидной регулярностью, в упор того не замечая, крошишь на пол во время еды или чихаешь совершенно беззвучно.

Плюс такой жизни в том, что неочевидные недостатки замечаются и исправляются, а такие же преимущества — подсвечиваются.

На выходные разъезжались по своим делам. Обнаружил, что на даче, где когда-то проводил всё лето, то и дело собираю на разных частях тела грязь.

Ещё недавно этот расклад вещей меня бы нисколько не тревожил. Теперь при каждой удобной возможности намыливаю руки, чищу зубы и меняю одежду. Не врут, когда говорят, что кто-то может сделать тебя лучше.