В трудный момент всегда стараюсь мысленно представить, как он подойдет к концу и я пойду по вечерней улице с ощущением приятного избавления от сложных дел, ловя лицом прохладный ветерок и вдыхая воздух жадными свободными глотками. Переношусь в момент, когда уже точно никаких новых дел не появится, когда можно спокойно идти без задних мыслей куда игриво поглядывают глаза. Немного растворяюсь в нем, успокаиваюсь, понимаю, что ничто не вечно под Луной и продолжаю дальше проживать трудности, но уже с мягкой, как подушка под головой, мыслью, что все это скоро закончится.

Я всегда хотел писать афористично, в должной степени с легкой иронией, но не чистым юмором, так, чтобы после брошенной как бы невзначай фразы оставалось ощущение произошедшего рядом конфуза, при этом не лишенного тонкого подтекста, часто слегка печального, с налетом неминуемого меланхоличного конца, порой с нелепой, бытовой или философской насмешкой, а иногда и вовсе с открытой издевкой, но никогда не прямой, обязательно без упоминания выбранного объекта сатиры. Получается ли у меня это сейчас? На этот вопрос у меня ответа нет. Его, грубо говоря, и не может быть, ведь ответить на него способен лишь читатель, истинный судья и главный восприятель настроения текста.

В конечном счете, успеть все практически невозможно. Слишком много факторов должно сойтись. Неплохо, когда есть определенная структура. Да даже если она существует – не факт, что ее фундамент не станут разрушать внешние проблемы. Поймать двух зайцев вполне выполнимо. Но если в этот момент за вами будет гнаться волк, с неба лить дождь с градом, а бежать вы будете в огромных резиновых сапогах, то поимка хоть одного зайца становится под вопросом. А гнаться можно бесконечно. Только толка мало.

Работа не волк, а слово не воробей. Живот тоже не нитки, да и пень не околица. В целом, ничто не работа кроме работы, а слово кроме слова. И живот, надо признать, тоже ничто не кроме самого живота, как и пень кроме пня. Ну, принцип вы поняли.

По вечерам суббот находит непонятное настроение. Хочется то ли влюбиться, то ли напиться. В общем, все как у Чехова. Только бы в воскресенье писались отличные песни. А там недалеко и до понедельника, и он, по своему обыкновению, вновь начнётся в субботу.

Еду с красными, опухшими, плачущими глазами, переодически всхлипывая и вытирая выпадающие из век слёзы. «Понедельничная печаль?» - спросите вы. «Аллергия», - отвечу я вам.

В целом, я всегда примерно так и представлял свою юнешеско-взрослую жизнь. В бесконечных мелких и больших делах, скитаниях между ними, в попытках попасть во все возможные щелчки, сквозь которые виден свет, и в их неудачах, в заводной музыке шумного города и энергичных танцах вечно спешащих ног, в красочном отдыхе после трудной работы, в отсутствии планов на будущее, но в больших на него надеждах, в одновременном удержании в голове всех дат, встреч и задач, в красках лета и ярком сне зимы, в безрассудном веселье ночей и тоскливых раздумьях вечеров, в мчащихся по рельсам поездах, в пролетающем мимо глаз времени часов, в громких маршах песен и спокойных переборах баллад, в строках стихов, романов, отрывках разговоров, в любви, в отчаяние, в счастье, в подавленности, в смущении, в озарении, в череде разговоров и молчания в компаниях, вдвоём, наедине с собой, в неразберихе пространства и определенности местности, в хаосе новостей и событий, в нелепости совпадений, в близких людях и новых знакомствах, в мечтах, которые, может и не сбудутся, но так приятны на ощупь, в саду цветущих растений и в одиноких московских переулках.

Подумал, что пора что-то менять в жизни. Да и сменил заставку на телефоне.

Все чаще чувствую, что занимаю у будущего силы на настоящий момент. Вот был тяжелый, длинный, изнурительный день. Настал вечер – и в нем все спокойно и приятно. Но, сколько не пытайся, вечер снова упрется в день, и вновь придется проживать тревожные часы. Так и хочется остановить время, застыть в вечере и никогда его не заканчивать. И вот ты уже незаметно, будто исподтишка, превращаешься в ночное существо. Ибо оборвав вечер сном ты только быстрее столкнешься с дневными делами. Внутри понимаешь, что завтра будет еще сложнее, но сейчас то так хорошо и беззаботно!.Подольше бы длился вечер! А будущее? А оно само вернет занятое.

Ну здравствуй, автор! Думал, отделаешься легким испугом? Знаешь ли, с прошлой нашей встречи прошло немало времени – а воз и ныне там! Нет, конечно, ты изменился, автор, но в ту ли сторону? Повел ты ухом, автор, отдаю должное. И страдать перестал, и возвышаться. А что с того? Теперь ты, автор, одно и то же пишешь, на месте топчешься, с поплавка глаз не отводишь. Брось ты, автор, прошлое! Спусти гору с плеч, да расправь лебединые крылья! А то совсем от рук отбился.

В несвободной стране приходится учиться не быть конформистом. К сожалению, необходимо одновременно оставаться и непричастным, и осторожным. Конформизм может таиться даже в незначительных вещах: в спетой песне, в ленточке на рюкзаке, в участии (пусть даже обыкновенном, но осознанном местонахождении) в заведомо пропагандистских мероприятиях и действиях. Этому сложно не поддаться. Кажется, что с того, если я сделаю вот эту никому не заметную вещицу? Это заметно. Не со стороны, так изнутри. Конформизм, как по мне, это внутреннее сознательное решение. Своего рода договор с сами собой. Гораздо труднее ему сопротивляться, когда он становиться показательно «добровольно»-принудительным. Согласен, в этой концепции есть свои слабые стороны. В несвободной стране наказывается излишний нонконформизм. Тем, кто живет в ней, чтобы быть в физической безопастности, приходится соглашаться на укрощение желания, что называется, лесть на рожон. Конформизм ли это? Я так не считаю. Мы выступаем с позиции нонконформизма на том уровне, на котором можем. Нас можно упрекнуть в нерешительности и списать на нас вину. Это тоже будет несправедливо. Может, мы и не были громко «против» (тем более, что это было опасно для наших жизней, которые важна для всех), но мы точно не были «за». Возможно, это звучит как слабость и оправдания. Но в условиях несвободы даже такие вещи становятся в разы ценнее. Для них нужна отдельная сила. Чтобы остаться собой, не прогнуться, не быть стертым, сохранить разум, доброту и честность.

«Каждое утро в нашем заведении начинается одинаково. Это уже обычай, традиция, ритуал».

Также и по выходным. Каждый из них одновременно и не похож на остальные, и до боли одинаков. Страшно становится, когда обыденностью становятся совсем не обыденные вещи. Об этом мой новый рассказ «Выходной день».

Дождь – это ведь, почти всегда, про какой-то драматизм. И не важно, пессимистичен он или нет. Дождь часто сопровождает что-то знаковое и витиеватое, будь то сгущающиеся тучи на головой, тоска и печаль от несбыточности, спонтанная прогулка с любимым человеком, трудность нагроможденных дел, безрассудность в кругу близких друзей. Дождь усиливает проживаемые эмоции. Если тебе грустно – под дождем станет грустнее, а если весело – веселее. Дождь работает как катализатор чувств. С ним любое событие и состояние приобретает изящность. Оттого он и так ценен.

Полить дорогу после дождя - что это?

Важное экологическое решение? Отмыв (буквальный) бюджетных денег? Соблюдение правил дорожного движения? Четкое соблюдение плана полива дороги? Банальная глупость?

Да, наверное, все же важное экологическое решение. Никак иначе.

P.S. Извиняюсь за два подряд поста про дождь в один день. Он даже не был особо дождливым. Ну да ладно.

Мыслить в сослагательном наклонении очень приятно. В нем все всегда случается так, как надо, легко, комфортно и просто. Там всегда выполняются все дела, нет физической и эмоциональной усталости. Иногда в сослагательном наклонении даже сбываются мечты. Это уголок спокойствия, успеха и полного удовлетворения.

Как и все идеально звучащее, в жизни эта концепция неумолимо сталкивается с реальностью. А в ней все тяжело, некомфортно и сложно. Дела идут кое-как, усталость бьет через край. Мечты не сбываются - порой про них и вовсе забываешь.

Наверное, где-то на стыке сослагательного наклонения и реальности мы зачастую и находимся. В этом уголке соседствуют спокойствие и раздражительность, успех и неудачи. Получается этакий коктейль. То светло, то тускло, туда-сюда и по кругу. Так и живем.

Искусство - фигурное катание, лишенное пьедестала.

Первый раз выходить на улицу в шортах после длинного перерыва очень волнительно. Начинают закрадываться сомнения – а вдруг еще недостаточно тепло? Несколько дней подряд достаешь шорты шкафа, смотришь на них, примеряешь, любуешься в зеркало и все-таки убираешь обратно – решиться на выход на улицу в шортах не так-то просто. Наконец, когда и прогноз погоды, и рассказ знакомых пешеходов, и собственная убежденность в нужной степени жары за окном складываются в единый пазл, наступает долгожданный, торжественный, слегка тревожный, но от того еще более радостный момент. Момент, когда шорты, последние восемь месяцев видевшие лишь темный угол шкафа, во всю озаряют своим легким взглядом происходящее на просторной, солнечной улице. Поначалу сторонишься каждого прохладного ветерка, идешь с опаской, чуть ли не на мысочках, боишься, что сомнения были верны и выходить в шортах все еще не время. Потом постепенно растворяешься в теплом воздухе, начинаешь видеть вокруг себя массу людей в шортах. И так просто становится идти, так приятно ощущение независимости ног от штанин, что хочется если не прыгать, то как минимум парить над землей.

Думаю, мы слишком холодно воспринимаем тот факт, что человечество создало такую вещь, как мороженое. Подозрительность рождается даже не из-за самого мороженого, с ним все более-менее понятно. Специально замороженная вещь, при попадании в рот охлаждающая его, нередко делая больно своим холодом. А не задумывались ли вы, почему у нас нет такого же продукта, но по другую сторону температурной шкалы? Раз есть «мороженое», должно быть и «разогретое». Это, по крайней мере, звучит логично. Людям почему-то нравится делать своему рту холодно, а вот делать ему горячо – нет. Странно. Конечно, можно возразить и сказать, что это нанесет ожоги ротовой полости. Я не говорю о том, чтобы употреблять на десерт раскаленную лаву. Ведь существуют люди, которым нравится, например, исключительно горячий суп. Он мог бы стать визави мороженому, но суп не употребляется горячим всегда, это, скажем так, не его базовое состояние. «Разогретое» (будем называть его так) же должно быть новым типом продукта, возможно, по аналогии с мороженым, только в нашем случае что-то сильно нагретое. Активно принимаю ваши предложения. К зимнему сезону планирую выйти на рынок с ходовым товаром.

UPD: Нет, я не изобрел чай! Вы не понимаете, это другое.

В начальной школе у нас в классе учился один мальчик, Томаровский Кирилл. Я никогда не общался с ним близко, возможно, перекидывался на переменах парой фраз, да и только. Прямо сказать, это был почти незаметный персонаж, я не помню с кем он общался, чем увлекался, кем он вообще был. Его бабушка работала в старшей школе то ли учителем химии, то ли математики. Иногда она заходила к нам в класс, чтобы что-то передать внуку. По-настоящему запомнил я только его имя и фамилию – Томаровский Кирилл. Но был еще один случай.

В какой-то из дней мы презентовали свои сочинения на тему «Кем я хочу стать в будущем?» Тема, надо сказать, довольно сложная, но так как нам было лет по восемь – девять, нафантазировать было проще простого. Я, например, написал, что мечтаю стать известным футболистом, конечно, полузащитником, чтобы управлять игрой и быть «мозгом» команды. Кто-то писал о карьере врача, кто-то о службе в тогда недавно созданной полиции и так далее. Потом к доске вышел Кирилл. Он гордо показал нам листок с сочинением (мы писали их на картоне формате А4), где красовался криво, но явно с любовью нарисованный троллейбус. «Я хочу стать водителем. Водителем троллейбуса» – заявил он. Класс легонько засмеялся. Кирилл говорил так искренне и по-доброму наивно, что глядя на него нельзя было не улыбнуться. Уж слишком много радости он излучал, когда размышлял о своем призвании.

Последний раз я видел Кирилла прошлой весной, когда мы составом начальной школы ходили к нашей классной руководительнице. Внешне он ничуть не изменился. Только вырос немного. Такой же тихий, с виду немного странный, но добрый мальчик. Когда мы сидели в нашем старом классе, к нам заглянула и его бабушка – видимо почувствовала, что мы вернулись.

И вот недавно я увидел его в автобусе. Это точно был он, я никак не мог ошибиться. Думал даже подойти и поздороваться, но быстро понял, что это будет не к месту. Мы никогда с ним не общались. Пара фраз на переменах не в счет. Я никогда не знал и не знаю, какой он человек. Помню только его имя и фамилию – Томаровский Кирилл. И то что он очень хотел стать водителем троллейбуса. Надеюсь, мечты его, какими бы они сейчас ни были, сбудутся. А бабушка все также будет к нему заходить.

В какой-то момент у всех вокруг начались появляться судьбы. Не в их эсхатологическом понимании, а в простом, даже бытовом смысле. Особенно ярко это становится видно, когда начинаешь вспоминать бывших одноклассников. Кто, где и что делает, чем занимается, во что верит, что говорит и вообще кем является – жизнь каждого складывается своей дорожкой. Начинает вырисовываться свой собственный путь, своя пресловутая судьба. Не всегда радостная, но и не всегда печальная. Иногда просто никакая – ведь это тоже своего рода судьба.

Перебрав в голове всех, кого знал раньше, и удивившись, кого куда занесло, обращаешься с тем же вопросом и к себе. Я то что делаю? Какой у меня, позвольте спросить, путь? А не зря ли все это? Такими вопросами стоит задаваться почаще. Как минимум, всегда интересно сравнить себя с бывшими одноклассниками, конечно, отдав предпочтение себе, для чего же тогда сравнивать. А как максимум (и это гораздо важнее) держать себя в тонусе, как говориться, быть с рукою на пульсе, чтобы хоть иногда проверять, есть ли этот пульс вообще.

Это похоже на ёжики на пальцах, только внутри, глубоко в груди. Они расползаются по всему телу, перебирая коротенькими колючими ножками, скребутся о внутренние стенки кожи длинными острыми иголками. Поначалу кажется, что просто щекотно, будто кто-то проводит перышком за ухом, но потом это становиться невыносимо больно. Все внутри съёживается , старается уберечься от идущих кактусообразных кружков, а они, в свою очередь, не собираются останавливаться ни на секунду, продолжая свой путь по недрам и прожилкам тела. Бежать куда-либо бесполезно – это уже внутри. Организм вздрагивает и чешется. От прикосновений иголок к внутренностям хочется выть и скулить. На крик не хватает сил, ротовая полость не может позволить себе столь большие усилия на громкие звуки. Тело существует уже без сознания. Рецепторы медленно отключаются. В глазах появляются круги, веки то и дело норовят закрыться. Нос дышит урывками, словно больше не хочет этого делать. Сознание затухает, и единственное, что оно успевает осмыслить, это свой скорый конец. Организм не чувствует боли – она превращается лишь в ощущение мысли о её присутствии. Слышится треск и скрежет. Это ёжики подходят ближе к горлу. Слизистая пытается выплюнуть их, избавиться от инородной субстанции внутри. Пальцы начинают дрожать, вскоре к ним присоединяются руки, затем туловище, а потом и все тело. Сознание из последних сил кашлем выплевывает в пустоту вопрос о том, когда это закончится. Ёжики переходят на бег. Кажется, это будет длиться бесконечно.