<КОРОЛЕВА АЛЬБИНА>

Упав на колени, тяжело дыша и заикаясь, я наконец сделал ей предложение: "Вы... Вы... Вы будете моей... бабушкой?"

Она слегка приподняла шляпку и сверкнула на меня алмазками.

Видя этого Человека, мне не страшно стареть. Мне страшно показать ей второсортную вещь. Бывает, читаешь в её "Дворике" какую-нибудь унылую ̶х̶р̶е̶н̶ь̶ вещь, а она своим изумительным почерком выведет на бумажке какие-то слова и передаст записку. А ты такой счастливый, наивный, трепетно раскрываешь бумажку, а там: "Литература - не для Вас".

Хрупкая и элегантная, как английская королева, с неизменной шляпой на голове. Годы ее не берут. Это она у них берёт. Я бы даже сказал "забирает", нет - "отбирает", нет - "отжимает", как гопники телефон у дрыща.

- А вы знаете когда появилась весна? - спрашивает Альбина Витольдовна.

Я знаю как устроен карбюратор, могу починить унитаз, могу даже яичницу к сковороде намертво прилепить. При чём тут весна?

- Встаньте все. Встаньте, встаньте! - манипулирует она своей публикой, пришедшей поздравить её с 88-летием. - Подвигайте попками, потанцуйте!

- А здорово я кокетничаю? - подмигивает она. - Мне сегодня можно хулиганить и я эту возможность не упущу.

Обожаю её фирменный стёб.
С днём рождения, Альбина Витольдовна

<ТУРЦ и Я>

Тут, в Антальи (обратите внимание на первое слово - это указательное местоимение указывает исключительное на хваставство автора), и так: Тут, в Антальи меня будит по утрам тишина. Проснувшись, я ставлю жизнь на паузу и бегу к морю. Даже бесплатный завтрак не держит в гостинице.

В первый день от счастья я чуть не пошёл на дно, наглотался Средиземной воды, отвоевал у русских свой лежак и получил солнечный удар... и всё равно лучше, чем на работе.

Солнце тут хитрое, как сами турки. Его лучи, словно янычары, подкрадываются под твой зонт и творят с тобой постыдное. Сзади я отныне - афро-азиат, спереди просто - азиат, по-крайней мере пока.

По пляжу расхаживает сплошь немаьнавиятный народ (читатели, сделанные не в Узбекленде, можете не гугглить слово "немаьнавиятный" - Википедия о нём ещё не слышала, а мы и сами ещё не разобрались что это). За эти три дня я насмотрелся на обнаженные тела своими женатыми глазами и понял, что втягивать живот необязательно.

Приезжая детвора всё больше походит на местную: загорелая, чумазая, визжащая. Лишь бы не спутать своих и не забрать домой какого-нибудь турчонка.
Дабы не спутать, на круглую загорелую девочку лет десяти непонятной расы заботливые родители натянули спасательный круг. Круг прочно застрял где-то между диафрагмой и пупком. Обречённая на неутопаемость, девочка, как лайнер-призрак, грустно плывёт по солённым волнам.

Я же своим на ползарплаты купил пляжные игрушки. В первый же день черти закопали их в песке. Ищем всем персоналом, металлоискателем и ленивой собакой по кличке Памук.

Украдкой подглядел что читает интеллигентный народ пока загорает на берегу: у русских лидирует книжка с интригующим названием - "Жизнь после измены". Наверно про шпионов-перебежчиков изменившим родине.

<ТУРЦ и Я: столовая>
#54

Шёл пятый день без плова.
Теоретически все его ингредиенты тут присутствуют, в разных блюдах, по отдельности, но кто ж их соберёт воедино? У турков нет "центр плова", даже окраины его нет.

Этот их pilav оказался варённым рисом. Варённым, Кирилл... или как там его... Карл! Зато очередь за ним выстроилась международная: австриец, чернокожий товарищ из Африки, немец и ещё трое голодных неизвестного происхождения. Пока очередь ползла, каждый молча сравнивал свой загар с соседским. Африканец оказался белее нас всех, даже вместе взятых. На секунду он почувствовал себя "белым человеком", прям как мы с вами, когда нам вдруг конвертацию открыли.

Австриец положил себе полтарелки pilava.
- Это такой же пилав, как и ты из Австралии, - не зная на ком сорвать свою горечь, ворчал я на немца австрийского разлива.
- Я из Австрии, - обиделся тот.
- Вот и я о том же.
Австрия меня не поняла, но пловом осталась довольна.
Какая гадость этот ваш пилав!

Шведский стол в Турции всё равно что турецкий хаммам в Швеции. Я слишком узбек, чтобы не набить тарелку исключительно мясным. Хотя из нормальной еды тут только - водка, остальное - то, что вы видите на фото. Я слишком русский, чтобы на второе не взять нормальную еду, со льдом, лимоном и пурпурным зонтиком в рюмочке.

пс. Мой краб всё ещё шевелится, показывает щупальцами факи, угрожает усами. Завтра выпущу на море.

<ТУРЦ и Я: заплыв>
#55

"Рвусь из сил, из всех сухожилий..."
Высоцкий отгоняет всякие мысли в голове. А мысли лезут, как черви, их много и главная из них: "Где эти чёртовые флажки?".

Турок на спор предложил доплыть до границы огорождённой поплавками зоны. Я и согласился. А ведь нельзя за флажки, да и море от чего-то взволновалось. Ну не дурак ли я?

Плыву. Раз, два, три, четыре, вдох...
Мой личный рекорд три километра кролем. Но то в бассейне, пусть и с хлоркой. А тут - море, с Нептуном, дышит пузатыми волнами, толкается, дерётся.

С турком познакомились вчера за обедом:
- Как говоришь зовут? Тимур? Как того кровожадного дикаря, Тамерлана?
- Нет, - говорю я, - как того, который с пленным султаном Боязидом в клетке раз'езжал, будто с обезьянкой.

Турок схватился за закусочный нож, я за рыбную вилку. Сын попросил торт, ему плевать на межнациональные розни. Турок положил сыну торт. Я извинился и за себя, и, на всякий случай, за Тамерлана. Ну не дурак ли я в гостях себя так вести?

Раз, два, три, четыре, вдох...
Наконец устал, останавливаюсь, оборачиваюсь. За волнами не видно ни турка, ни флажков, ни берега. Теряю направление. Не понятно куда плыть. В глазах мерещатся плавники акул. Пытаюсь отключить подсознание, демонстрирующее все просмотренные мной фильмы о людях, оказавшихся одни в открытом океане. Только теперь я не на диване с попкорном, а по ту сторону экрана, в главных ролях. Говорил же отец, моряк Каспийской флотилии: "заплывая далеко, не теряй из виду берег". Или это он про жизнь говорил, не помню. Ну не дурак ли я?

"Хитрый турок, не простил значит, отомстил за Боязида".

Вдруг слышу, с невидимого берега доносятся обрывки песни, русской, до боли знакомой и милой уху: "я хочу от тебя сына". В этот момент мне тоже захотелось от него сына.
Подпевая, плыву на песню и всё больше восхищаюсь неизвестным мне мужчиной, от которого нам с певицей хочется сына, ещё и дочку.

- Ты что в Египет хотел переплыть? - с криками встречает меня турок на берегу. - Я же кричал тебе остановиться. Ну и дурак же ты, - наконец ответил он на мой риторический вопрос.

пс. Дома скачал ту песню, пою везде; спасибо, что живой, хоть и выгляжу геем.

<ТУРЦ и Я: прощание>
#56

Мы едем за границу, чтобы вокруг нас не было... нас. Я лежу на пляже, обставив себя по феншую немцами да французами и наслаждаюсь, в первую очередь, отсутствием своих, ну а потом уже - морем.

Извините, опять о себе.
Загорая в последний день, уснул, уронив на грудь книгу. Теперь Сальников, как и море с солнцем, всегда со мной, по крайней мере до зимы.

Нам с Лихтенштейном не понять, как солённое море отмечает на твоём теле, да и в душе тоже, все твои потайные болячки, жгёт их, лечит, убаюкивает с каждым наплывом волны. У нас нет моря... Может это и к лучшему, нам ведь трудно осознать какая это благодать, как не смогли осознать Арал и чинары.

Я аккуратно сложил море в чемодан и посыпал по краям песком, чтоб не расплескалось в самолёте. Кусочек неба и ломтик солнца уместились как раз между Яхиной и Водолазкиным.

Конечно, солнце есть и у нас, но оно у нас хмурое, суровое, словно отец, встаёт спозаранку и уходит на небосвод, как на работу.
А тут солнце иное, улыбчивое, потому что оно тут не одиноко, у него есть море и им нельзя друг без друга.

- Каково это просыпаться каждое утро и знать, что за окно живёт море? - спросил я местного турка.

Тот меня не понял, хотя языки у нас схожие: с такой же пылкостью в речи и мелодией в бездушных словах.

Прощанье с морем, как прощанье с любимой женщиной: не в силах оторваться от об'ятий. Морской бриз сдувает с тебя солёные капли, от чего тебе щекотно и холодно, а ты трёшься спинкой о солнце, ёжишься и смёшься про себя от того, что там, наверху тебя уже не окрестят лохом.

<УРОДИНА>
#57

Бывает, глотаешь стакан и споришь с Некрасовым о том, кому в Ташкенте жить хорошо. Пока, наконец, в самый разгар спора не вмешивается жена и не перечисляет этих самых счастливчиков... всех пятерых.

За спиной крутится старая пластинка, вся, как надежда, исцарапанная, изношенная, а там бард про Родину смеётся: "... то ли скажет веселиться, а то ли - виселица". А ты сидишь на полу и боязно подпеваешь.

- Не сиди на холодном, - заботливо угрожает жена.
Встаю, долго, нехотя, со стоном. Это ж как надо упасть, чтоб так долго вставать на ноги? Сколько ещё стонать-то?

Каждый раз, возвращаясь на Родину, я вспоминаю слова великого философа - моего 4-летнего сына:
когда он злится на меня, он рычит сквозь зубы - "I don't wanna love you" ("Я не хочу любить тебя"). То есть он не хочет... но, увы, любит и ничего не поделать.

пс. И да, я со своими детьми общаюсь на английском.

<ТРУДНОСТИ ПЕРЕВОДА>
#58

"Углим сомсадан ол, дамащний" - самое неподходящее место, где моя мама могла произнести эту фразу, это таможенный пост аэропорта Кеннеди в Нью-Йорке.

Это мы с вами помним, что у них там карантин, болеют они, но мама-то "Брата" не смотрела. "Заказ сомса" им противопоказана Второй Поправкой к Конституции США от 1791 года.

Зато мама у меня подготовленная, английский знает, весь полёт учила, двенадцать часов практики. Запомнила восемь слов, зато без акцента, с бостонским выговором, хоть toefl сдавай.

Тёплое "углим" она заменила на нелепое сочетание букв - "my son", а исконно ташкентское слово "дамащний" заменила на - "home". Полученный каламбур прозвучал из её уст как угроза. Таможенник оглядел румянные самсушки, как биологическое оружие, и уже подумывал вызвать сапёров. Это он ещё гумму на Хадре не пробовал, вот это действительно оружие массового поражения.

Таможеник был немного афро-, простите, -американцем и, услышав от мамы "my son", засомневался в своих родителях.

На его пятнадцатиминутный монолог мама просто ответила вопросом:

- Нима? - и уже на английском продолжила: - Well, you know, I don't speak English, - потом зачем-то добавила - ... at all, - и контрольно произнесла, - ... ана шунака.
Причём фраза на английском прозвучала так, как будто она выступала с этой речью на Капитолийском Холме.

- Атлетического телосложения молодой Уилл Смит, - описывала она позже таможенника, пройдя границу (и государственную и политкорректную), - только, по-моему, - она вдруг перешла на шёпот, - неманавиятной ориентации.

<27>
#59

Ей сегодня 27. Считай, зрелая девушка, со своими комплексами и тараканами.

Я ей, значит, говорю:

- Ну отпусти меня, а, дался я тебе?

Она ревнует, злится, пограживает. Обещает совместное светлое будущее. Ох уж эти её обещания!
Я в ответ обещаю вернуться. Говорю ей: "немки некрасивые, а американки толстые", а сам пальцы за спиной скрестил.
Ну она меня и пустила на все пять сторон (пятая вниз, в землю, если что), хрустнув печатью в паспорте: "Выезд разрешаю".

Я, как и обещал, остался ей верен, вернулся, а она с порога: "тату сотри, шорты не носи, бороду сбрей и вообще, постригись и замашки свои западные прекрати, тут тебе не там, тут - духовность".

Но вы не обращайте внимания, она у меня хорошая, поорёт и успокоится, вредная в общем, у неё острая форма комплекса неполноценности, её постоянно волнует что скажут про неё другие. Сама же любит посплетничать, усевшись на скамейку и плюя семечки на землю.

Как и все девушки, любит моя наряжаться, только вот со вкусом у неё беда: блеск, шик и алюкобонд - вот предел её фантазий.

Зато она вечно хвастуется своими предками, любит она это дело. Ну а чем же ещё хвастаться? Впрочем они у неё действительно крутые... были... тысячи лет назад.

А ещё у неё флорафобия - боязнь растений. Она задыхается при виде деревьев. Она мечтает спилить их все и сделать из них изумительную мебель - говорю же, утончённая личность, к красивому тянется, к эстетичному.

В общем, люблю я её, двоедушную.
С днем рождения, уфф, милая, и повзрослей уже.

<НЕОТОЛСТОЙ>

В попытке перещеголять Толстого один из больших чиновников пошёл косить траву. Ну как пошёл, отвезли на Кадиллаке. Ну как косить, так, пощипать косой.

С Алиэкспресс прямо на поле ему доставили спортивную одежду Asics. В них, согласно рекомендациям личного врача чиновника, хорошо косится.

На поляне раскинули скатерть с красненькой (если вдруг давление упадёт), с беленькой (если вдруг оно подскочит), марципановыми булочками с чёрной икрой, ну и конечно Боржоми для лучшего пищеварения.

На такую дичь сбежались поглазеть местные. Особо любопытных с телефонами усмирила охрана.

На поле, говорят, даже кондиционер установили. Но это уже злые языки, тут конечно клевещут. Было-то всего лишь два опахала да один с зонтом, делов-то.

Из-за живота чиновник не видел что именно он косит. Но это было не принципиально, ему докладывали. Его увлекал сам процесс. Он ощущал единение с народом, чувствовал их пот и стон, их сплачивали выскочившие на руках мозоли.

Впрочем единение продлилось недолго, с народом его разлучило бунтарское солнце: слёг наш чиновник и встало государственное дело.

Граф-то, если верить Басинскому, шёл к этому постепенно, а этот проснулся утром с бодуна и решил сбегать в народ. Приснилось что нехорошее али совесть встрепенулась, кто его знает? Но солнце, что каждое утро встаёт со спин дехкан и вечером ложится на те же спины, за полчаса скосило чиновника. Ой, не ведает светило на кого осмелилось лучи свои поднять!

<VPNдрёж>
#61

Нам Фейсбук выдают, как горячую воду в Совке, по графику: два раза в день и не больше полтора мегабайта на душу.

Зокирбек-ака (ну или Цукерберг по ихнему) написал моему приятелю личное письмо, душевное такое, тёплое, извиняется, просит денег выслать, обещает вернуть, если что. Приятель расплакался и нацарапал в ответ три листа жалобы:

"Заберите, - говорит, - свою конвертацию с цветными подсветками и верните мне ФБ".

- А лечиться не пробовал? - перебил я его.

- Ты пойми, никто никогда не интересовался тем, о чём я думаю и что меня волнует, ни жена, ни дети. А вот он, представляешь, каждый день спрашивал, переживал, - ответил приятель, всхлипнул и ушёл собирать средства для Цукерберга.

А тут ещё соседка-пенсионерка заходила, просила ей VPN установить. Я ей говорю, у меня гаечного ключа 9 на 16 нет, так она почему-то плюнула на меня и ушла.

Я же за эти пять дней без ФБ, в знак протеста, выучил санскрит, начал бегать по утрам и, переходя улицу, смотреть по сторонам, а не в телефон. Жизнь, кажись, стала налаживаться.

Это было в 1941 году, в Ташкент прибывали эвакуированые. В том числе целые эшелоны детей. Их встречал специальный штаб, записывал, все что они помнили о себе, и распределял по семьям.

Узбекистанцы приходили к эшелонам, выглядывали "своих", кто же им достанется? Дети были измучены, больны, истощены. Как поднять такого на ноги, прозрачного, что через него весь белый свет виден... Забирали детей по домам, а потом снимали с себя последнюю обувь, несли на базар, чтобы выручить банку кислого молока. Отпоить, выходить, отобрать у смерти.

Галина Александровна была совсем маленькой. Они своей ватагой бегали смотреть на приезжающих, холодея от отвратительного запаха войны. В детскую память врезался совсем крошечный мальчик, один, без взрослых. На плече у него лежала кошка, легкая и тощая, как паутинка. Он держал ее так крепко, как будто это был подол прежней счасливой жизни.

Галя оббежала вокзал, села дожидаться, кому отдадут мальчика с кошкой. Многих забирали сразу с вокзала, после регистрации.
Мальчика забрал высокий пожилой седой узбек, сильно прихрамывающий на левую ногу. Он с трудом опустился на колено перед мальчиком, ласково погладил его по голове, затем так же осторожно погладил кошку. Вытер лицо тюбетейкой, поднял их обоих на руки, и пошел по улице от вокзала.
Мальчик и кошка закрыв глаза, повисли на нем, как ветошки.

В детской памяти так и осталась эта картина - удаляющаяся сутулая спина и две лохматые головы над плечом...

<ШИПОВ - СталинOFF>
#62

«Лишь бы не d4! Лишь бы не d4!», - умолял я богиню шахмат Каиссу.

Шипов подошёл к моей доске, пожал мне руку, неискренно пожелал удачи и шагнул на d4.

Где-то хихикнула Каисса. Я схватился за голову и ушёл в дебри дебюта. Просчитывать варианты в шахматах всё равно что щёткой откапывать Трою.

В тот день я проснулся в четыре утра, взглянул на часы и от радости, что спать ещё целых три часа, не смог заснуть, всё думал о предстоящей партии с легендарным Шиповым. Хотя, казалось бы, что тут думать: первохилыйразрядник против секунданта «великого и ужасного» Каспарова.

«Ну, а вдруг?» - шептал кто-то внутри. Вот это вот слащавое «вдруг» и не давало мне заснуть.

Понадеявшись на Брахму с Шивой, я в ужасе разыграл «староиндийскую защиту». Стройный ряд моих пешек подрагивал, как капли росы в паутине, что в углу сарая из моего детства. Кони нетерпеливо фыркали, пролагая Г-образные маршруты по клетчатому полю. На десятом ходу у меня внезапно закончилась теория. Дальше блуждал впотьмах, на ощупь, как в девяностые, когда понимаешь, что надо бы урвать, переступить, согрешить, а въедливая совесть сжимает горло и шипит - «не надо».

Шипов: с4, е4, а потом и вовсе b4!
Белые пешки топчут мои грёзы, выбивая сапогами пыль. Каждая мнит себя Королевой и никакая Конституция им не указ. Правый фланг стремительно оголяется, как сквер после геноцида чинар. Над доской, как и тогда, стоит древесный аромат смерти. И пока народ голосует против убийства, деревьям сперва отрезают руки, чтоб не тянулись, не взывали к небесам. Затем дают топором под дых, чтобы молчали. А после, по локоть в крови, потные и уставшие пешки усаживаются на дымящие пни и пьют зелёный чай.

Чёрно-белые клетки, словно слякоть на асфальте, блещут грязью, а на них змеится след ферзя Шипова. Он у него хитёр, надменен и ходит фертом. За ним семенит его свита - слоны да кони, заискивая, как наши чины перед большим начальством, с закрытыми ртами и открытыми ежедневниками:
- Вы – крысы! - орут на них.
«Мы – крысы», - старательно записывают те.

От мата короля защищает ферзь, который держится за ладью. Ладья, как в сказке про репку, держится за коня. Того, в свою очередь, страхует белопольный слон, который всем своим весом повис на маленькой скромной пешечке. Получается, что вся страна, всё королевство лежит на плечах этой кроткой пешки, что от зари до зари трудится на поле.

- Я вижу, вы хотите вырваться на свободу, – смеётся Шипов, - ну кто ж вам это позволит?!
И он разом перекрывает дорогу моему коню. Загнанный в мыло вороной топчется на месте, ржёт, просит воли. А ведь как же здорово всё начиналось: король рокирован и амбициозен, цели намечены, планы разработаны. Армия смуглых фигур гордо подняла головы, глотнула свежего воздуха и воспрянула. Казалось, вот оно, счастье-то, рукой подать, теперь уж точно заживём, игроки за соседними досками умрут от зависти!

Но партия вновь заходила в затяжное пике.
Король, подняв истоптанную тиару, кричит, требуя прикрыть левый фланг и ударить по центру, избавиться от старых соблазнов и совершить наконец рывок. Но там его не слышат, не понимают. Там не все понимают друг друга. Там говорят на разных языках. Те не могут выучить этот, эти не хотят изучать тот… Так все и живём, иностранцами в своей стране.

<Вика Осадченко>

Мы в детстве рисовали, как умели,
советской сероватой акварелью
отчётливо бетонные дома.
И добавляли солнышко и травку,
тайком внося в картину мира правку
и доводя реальность до ума.

Она любит этот город, как королевскую кобру. Та завораживает её, ласкает, ослепляет блеском чешуи и внезапно вонзает в неё свои ядовитые зубы.

Она плачет, сжимает кулаки и улыбается сквозь слёзы. Её немой крик просачивается в строки, сплетается с рифмами и оглушает читающего.

Чтобы отомстить этому миру - она создаёт свой, плетёт его из клубка слов и в знак протеста уходит туда. Оттуда, как с вершины Джомолунгмы, ей всё кажется ничтожным и бренным.

Я повзрослела. Занимаюсь тем же.
И кисточку рука неловко держит,
рисуя и траву, и синеву -
не в худосочном сереньком альбоме,
а здесь, где я живу в бетонном доме,
где я в бетонном городе живу.

<О НЕЛЁТНОМ>
#64

Ташкентский дождь колотит по макушке. В этом году он особо чёрств, с терпким вкусом разочарования и томительного ожидания.
Знаю, пафосно, так ведь и исправить-то с помощью зонта не получается, вот и колотят нас круглогодично.

А ведь когда-то я проскальзывал между струйками, как Микоян. Сейчас же меня признаёт только мой телефон, и то не всего, а лишь большой палец правой руки.

"Я спросил сегодня у менялы" курс валюты. Тот жевал сигарету, выдувая дымные слова песни про осень. Пел он фальшиво, нехотя, безысходно, как и жил, с разницей в стопятьдесят сумов.

А ещё в одном скромном сборнике вышел мой рассказ - "Дурак". Автор наверняка был где-то указан, помню лишь, что под моей фотографией вместо имени, огромными буквами, как на заборе, стояло - "ДУРАК".

"Что такое осень? Это - запах.
Запах прогнивающей надежды".

Знаю, знаю...пафосно.

<МЫСЛИ ВСЛУХ>
#65

Когда ваш телефон, сделав прощальный книксен, канул в унитаз, главное помнить, что где-то в Африке, скажем в Уганде, сейчас вероятно идёт война и голодает народ.

Намедни пересмотрел я ваши фотки на аватарках: сплошь фотомодели, качки и олигархи. Все мои комплексы разом обострились, заныли и распухли. Участковый врач развёл руками, плюнул и ушёл, оставив меня укомплексованым в последней стадии.

Если вас начальство не отпускает в отпуск, во время презентации перепутайте слова "организм" и "оргазм": и слушатели взбодрятся, и вам - отпуск... неоплачиваемый.
Да ну что вы, ну прекратите, да не благодарите!

Зато мой четырёхлетний спиногрыз переводит с французского на английский. О существовании русского языка он пока не догадывается. Я его прячу, ведь там Достоевский.

Вчерашний дождь теперь докучает снизу. Шлёпаю по лужам в магазин, 'беру портвейн, иду домой'. А правда, что, решив искоренить коррупцию, пчёлы восстали против мёда? Странное предчувствие запоя. А ведь где-нибудь под Берлином идёт совсем иной дождь, свободный и весёлый. Недавно искал в городе курсы смеха, хочу опять научиться. Кстати, нам бы всем не помешало. Нервное не в счет.

<...>
Он любит додумывать свои мысли при мне. Главное ему не мешать, кивать время от времени и не забывать чёкаться.
- А ты бы сам спустился в этот арык? - спросил он вдруг, будто сорвал чеку с гранаты и швырнул в мою сторону.
- Да я бы...
- Вооот! А эти небось воруют, а тот в курсах, и папка на каждого имеется, так что им легче спуститься в воду, чем в зиндан.
Он задумчиво опрокинул стакан.
- Вот только как они потом сыновьям-то своим в глаза смотрят?

<Гастроли в Джизаке>
#67

На квадратный метр приходились четыре поэта и половинка прозаика. Зато половинка эта была напыщена, самодовольна, и грозилась написать про них, как Аксёнов про шестидесятников.

Вышеупомянутый квадратный метр мчался в седьмом вагоне поезда "Ташкент-Бухара". Но ехали они не в Бухару, а в Джизак, собирать стадионы. Им сказали "успейте выступить, пока тут АЭС не построили". Ну, те и ринулись с испуга.

Специально для них в общежитии отвели 108-ю комнату. Джизакцы тонко понимают душу поэта.

То было 19 октября, День пушкинского лицея. Двести студентов встретили их с восторгом, с цветами, с помидорами. В панике каждый в миг пересмотрел свой репертуар, отобрал достойное.

После выступления они раздавали автографы, позировали, селфились. Две девушки попросили у прозаика телефончик. Лет им было сорок... на двоих. Прозаик не побоялся и дал свой номер, запасной.

А поэта-физика спросили - твёрдых ли тел он физик?
- Ну что вы, - ответил тот, - только нежных.

Обратно решили они ехать на машине. Чуть не передрались с таксистами. Ничего особенного, на Востоке так торгуются. Со столбов вслед поэтам укоризненно смотрели аисты. Но те их не видели, витали в своём миру, похрапывая в такт.