<РАЗНИЦА ВО ВРЕМЕНИ>
Друг вернулся из Германии:
- Устаю тут, - жалуется он, - уже неделю в Ташкенте, а к разнице во времени так и не привык.
Разница во времени между Ташкентом и Берлином четыре часа, а жить нормально, видите ли, не может, устаёт, чудак.
Ну, а с другой-то стороны, что такое «четыре часа»?
За эти четыре часа тут, у нас, успевают срубить столетние чинары, слепить из них скрипучие шкафы, а на их месте построить какой-нибудь «жри.uz». А в это самое время, в берлинской мэрии, всё ещё будут дискутировать: поливать ли кипарисы на Кайзерштрассе артезианской водой или заменить их удобрение на менее фосфоритный?
За четыре часа сквозь щели наших асфальтов ростки репейника успевают пробиться на свободу, тогда как их лопухи так и будут томиться под тяжестью автобанов.
За четыре часа наш народ успеет перелезть ограждение и пять раз перебежать проезжую часть, а машины пролететь на красный свет, сигналя этому пробегающему народу. Ну, а там их глупый бюргер так и будет тратить свою жизнь, поджидая зелёный свет светофора и шастая по подземным переходам.
Тут-то и задумываешься, а действительно ли между нами разница во времени всего в четыре часа?
Друг вернулся из Германии:
- Устаю тут, - жалуется он, - уже неделю в Ташкенте, а к разнице во времени так и не привык.
Разница во времени между Ташкентом и Берлином четыре часа, а жить нормально, видите ли, не может, устаёт, чудак.
Ну, а с другой-то стороны, что такое «четыре часа»?
За эти четыре часа тут, у нас, успевают срубить столетние чинары, слепить из них скрипучие шкафы, а на их месте построить какой-нибудь «жри.uz». А в это самое время, в берлинской мэрии, всё ещё будут дискутировать: поливать ли кипарисы на Кайзерштрассе артезианской водой или заменить их удобрение на менее фосфоритный?
За четыре часа сквозь щели наших асфальтов ростки репейника успевают пробиться на свободу, тогда как их лопухи так и будут томиться под тяжестью автобанов.
За четыре часа наш народ успеет перелезть ограждение и пять раз перебежать проезжую часть, а машины пролететь на красный свет, сигналя этому пробегающему народу. Ну, а там их глупый бюргер так и будет тратить свою жизнь, поджидая зелёный свет светофора и шастая по подземным переходам.
Тут-то и задумываешься, а действительно ли между нами разница во времени всего в четыре часа?
<БОЛЕЗНЬ>
Он мерит комнату шагами. Тяжелыми, неторопливыми. От Хемингуэя до Платонова девять футов: два прыжка и ещё пол шажочка. Он не спешит, плывёт, как лодка без вёсел – покойно, покачиваясь.
Подойдёт к старику и глянет в упор. Тот всё улыбается лучистыми морщинками в уголках глаз. Водолазка, пропахшая морем, душит его за горло, как питон. Кепка прячет седину, но годы просочились и в бороду, припорошив её.
Выдохнет он тяжко на портрет и, словно часовой, развернувшись, двинется в противоположную сторону. А там ждут его узкие сомкнутые губы, широкий лоб с бороздами и взгляд, говорящий: «Ты бы жить сперва научился, графоман». Он косится, злится на Платонова: «Учусь, – бубнит он под нос, - учусь я, на бумаге учусь».
А бумага лежит на столе. Ждёт его. Уже час как ждёт. Он же наматывает круги по комнате, то вдоль, то поперёк. Вдруг застынет под люстрой. Свет потеряет его тень. Как ошпаренный, рванёт к столу, схватится за карандаш, припадёт к листу и…
И ничего. Карандаш дрожит, а следить не решается. Лист под ним шуршит, будто смеётся. Смял он его, швырнул прочь.
Классики, застывши на полках, смотрят на него свысока, улыбаются. Стыдно и боязно ему взгляд на них поднять. «Можешь не писать – не пиши!» - слышится ему голос старца.
Тогда свои страхи и сомнения глушит он зельем. «Так надёжней, - решает он, заглатывая очередной стакан. – Сейчас мы развяжем язык карандашу». И вновь наполняет посуду. От этого шаги его ложатся неровные, строки косые, буквы перекошенные. Зато мысль в голове заметается, как речной жерех в сети. То прильнёт, то ускользнёт. То утихнет, уйдёт вглубь. То вдруг задрожит, забурлит, хлынет горячей магмой и покатится кривыми буквами по белому листу…
А утром он прочтёт «потухшую магму», фыркнет брезгливо, скомкает её и отправит в мусорное ведро.
Он мерит комнату шагами. Тяжелыми, неторопливыми. От Хемингуэя до Платонова девять футов: два прыжка и ещё пол шажочка. Он не спешит, плывёт, как лодка без вёсел – покойно, покачиваясь.
Подойдёт к старику и глянет в упор. Тот всё улыбается лучистыми морщинками в уголках глаз. Водолазка, пропахшая морем, душит его за горло, как питон. Кепка прячет седину, но годы просочились и в бороду, припорошив её.
Выдохнет он тяжко на портрет и, словно часовой, развернувшись, двинется в противоположную сторону. А там ждут его узкие сомкнутые губы, широкий лоб с бороздами и взгляд, говорящий: «Ты бы жить сперва научился, графоман». Он косится, злится на Платонова: «Учусь, – бубнит он под нос, - учусь я, на бумаге учусь».
А бумага лежит на столе. Ждёт его. Уже час как ждёт. Он же наматывает круги по комнате, то вдоль, то поперёк. Вдруг застынет под люстрой. Свет потеряет его тень. Как ошпаренный, рванёт к столу, схватится за карандаш, припадёт к листу и…
И ничего. Карандаш дрожит, а следить не решается. Лист под ним шуршит, будто смеётся. Смял он его, швырнул прочь.
Классики, застывши на полках, смотрят на него свысока, улыбаются. Стыдно и боязно ему взгляд на них поднять. «Можешь не писать – не пиши!» - слышится ему голос старца.
Тогда свои страхи и сомнения глушит он зельем. «Так надёжней, - решает он, заглатывая очередной стакан. – Сейчас мы развяжем язык карандашу». И вновь наполняет посуду. От этого шаги его ложатся неровные, строки косые, буквы перекошенные. Зато мысль в голове заметается, как речной жерех в сети. То прильнёт, то ускользнёт. То утихнет, уйдёт вглубь. То вдруг задрожит, забурлит, хлынет горячей магмой и покатится кривыми буквами по белому листу…
А утром он прочтёт «потухшую магму», фыркнет брезгливо, скомкает её и отправит в мусорное ведро.
<СЕБЯ>
Я сегодня встретил… себя. Я, то есть он, стоял под дождём, растерянный, уставший, и смотрел в туман. Странное дело, когда он улыбался, на его лице проступали черты матери, мягкие, неуловимые. Но стоило ему только задуматься, уткнувшись в точку, так тяжёлый лик отца глядел чрез его очи.
- Ты чего? – спросил я его, как призрак, выплыв из тумана.
Он как будто и не узнал меня. Долго смотрел, почти не моргал, выдувая пар из ноздрей.
- Я был слаб, - выронил он наконец. – Слабосилен.
Я вдыхал туман и выдыхал пар. От этого, казалось, туманилось в голове. Я сел на корточки, прислонившись к мокрой коре платана. Он продолжал. Он говорил даже не мне, а куда-то в туман:
- Вот я несколько раз прошёл мимо старушки, торгующей фиалками. Ну та, что у метро, помнишь? Эти мёрзлые, увядшие фиалки, чёрт их подери, мне они по ночам теперь снятся. И кровь можно б было почаще сдавать. И Мишку с Камолкой в детдоме проведать. Вечно я псевдозанятой.
Он вытер с лица солёные капли дождя.
- А мечты? Ты помнишь наши мечты? Детские, наивные? Мы же мир спасать хотели, а не торговать!
Я всё слушал его. Мне нечем было его перебить. Он бы меня и не услышал. Его слова паром вылетали в туман и таяли в нём.
- Опять не смог уехать.
- И что в этот раз удержало? – спросил я осторожно.
- Надежда, - выдохнул он, - надежда на перемены. Живучая ж эта тварь - надежда.
Я знал, что его чемодан, по-давлатовски собранный, пылится под кроватью между зимней и летней обувью. Непонятно чего ждёт: жары или стужи.
- Инженер, мечтавший стать писателем, но увядший в виртуальной сатире. Я бы даже сказал «в сортире». Вот так вот, – он то ли усмехнулся, то ли поперхнулся туманом. – А ведь стоящего так ничего и не написал. Слабосилие, понимаешь ли.
А стал ли я лучше в этом году? – вдруг спросил он, взглянув на меня, как смотрят с эшафота в ожидании чуда.
Ответить я так и не решился. Испугался ответа. Я встал. В чудеса я давно уже не верил. Я шагнул в новый туман, оставив позади прошлогоднего себя.
Я сегодня встретил… себя. Я, то есть он, стоял под дождём, растерянный, уставший, и смотрел в туман. Странное дело, когда он улыбался, на его лице проступали черты матери, мягкие, неуловимые. Но стоило ему только задуматься, уткнувшись в точку, так тяжёлый лик отца глядел чрез его очи.
- Ты чего? – спросил я его, как призрак, выплыв из тумана.
Он как будто и не узнал меня. Долго смотрел, почти не моргал, выдувая пар из ноздрей.
- Я был слаб, - выронил он наконец. – Слабосилен.
Я вдыхал туман и выдыхал пар. От этого, казалось, туманилось в голове. Я сел на корточки, прислонившись к мокрой коре платана. Он продолжал. Он говорил даже не мне, а куда-то в туман:
- Вот я несколько раз прошёл мимо старушки, торгующей фиалками. Ну та, что у метро, помнишь? Эти мёрзлые, увядшие фиалки, чёрт их подери, мне они по ночам теперь снятся. И кровь можно б было почаще сдавать. И Мишку с Камолкой в детдоме проведать. Вечно я псевдозанятой.
Он вытер с лица солёные капли дождя.
- А мечты? Ты помнишь наши мечты? Детские, наивные? Мы же мир спасать хотели, а не торговать!
Я всё слушал его. Мне нечем было его перебить. Он бы меня и не услышал. Его слова паром вылетали в туман и таяли в нём.
- Опять не смог уехать.
- И что в этот раз удержало? – спросил я осторожно.
- Надежда, - выдохнул он, - надежда на перемены. Живучая ж эта тварь - надежда.
Я знал, что его чемодан, по-давлатовски собранный, пылится под кроватью между зимней и летней обувью. Непонятно чего ждёт: жары или стужи.
- Инженер, мечтавший стать писателем, но увядший в виртуальной сатире. Я бы даже сказал «в сортире». Вот так вот, – он то ли усмехнулся, то ли поперхнулся туманом. – А ведь стоящего так ничего и не написал. Слабосилие, понимаешь ли.
А стал ли я лучше в этом году? – вдруг спросил он, взглянув на меня, как смотрят с эшафота в ожидании чуда.
Ответить я так и не решился. Испугался ответа. Я встал. В чудеса я давно уже не верил. Я шагнул в новый туман, оставив позади прошлогоднего себя.
<НАТЮРМОРТ>
Не скажу про всю руку, поскольку не имел чести лицезреть, но средний палец у неё оказался длинный, ухоженный. Золотое колечко обвивало его, как змей посох Асклепия. Кончик пальца был увенчан ногтем цвета морской пены, под стать цвету её авто. Палец торчал из-за окна и стрелкой указывал куда-то в небо. (А столичное небо сегодня действительно было чудным, рыхлым, как одеяло с подушками. Так и хотелось упасть в небо и заснуть.)
Подъехал в плотную. Владелица среднего пальца была изумительна: алые губы на матовом лице отливали лаком подобно красной сумочке от китайского Pradda на сиденье машины, устланном белоснежными чехлами. Локоны спиралями свисали на руль и, казалось, управляли машиной. Её томный взгляд был устремлён вперёд. Томность ей придавали накладные ресницы, тяжёлые, острые, как иглы дикобраза.
Весь этот натюрморт передвигался в спортивном авто на бешеной скорости в 40 км/час, пропуская под себя прерывистые линии дорожной разметки. Наконец, локоны решились-таки докрутить руль и, полностью перестроившись в правый ряд, пропустить меня. Я перестал сигналить и мигать. Проплывая мимо на своём немытом авто, я любовался ей, как любуются Джокондой в Лувре.
Я подмигнул ей аварийками, в ответ её посох Асклепия опять пожелал мне доброго пути.
Не скажу про всю руку, поскольку не имел чести лицезреть, но средний палец у неё оказался длинный, ухоженный. Золотое колечко обвивало его, как змей посох Асклепия. Кончик пальца был увенчан ногтем цвета морской пены, под стать цвету её авто. Палец торчал из-за окна и стрелкой указывал куда-то в небо. (А столичное небо сегодня действительно было чудным, рыхлым, как одеяло с подушками. Так и хотелось упасть в небо и заснуть.)
Подъехал в плотную. Владелица среднего пальца была изумительна: алые губы на матовом лице отливали лаком подобно красной сумочке от китайского Pradda на сиденье машины, устланном белоснежными чехлами. Локоны спиралями свисали на руль и, казалось, управляли машиной. Её томный взгляд был устремлён вперёд. Томность ей придавали накладные ресницы, тяжёлые, острые, как иглы дикобраза.
Весь этот натюрморт передвигался в спортивном авто на бешеной скорости в 40 км/час, пропуская под себя прерывистые линии дорожной разметки. Наконец, локоны решились-таки докрутить руль и, полностью перестроившись в правый ряд, пропустить меня. Я перестал сигналить и мигать. Проплывая мимо на своём немытом авто, я любовался ей, как любуются Джокондой в Лувре.
Я подмигнул ей аварийками, в ответ её посох Асклепия опять пожелал мне доброго пути.
<ИСПОВЕДЬ>
Утро оказалось злым. Мороз щипался, снег ослеплял. За ночь его выпало столько, что он не пускал меня к машине, заблокировав ворота гаража.
В пижонском костюме, льняной рубашке, со свисающим, как сосулька, бордовым галстуком, я подметал снег. Этот рыхлый крахмальный снег можно было только подмести, ну или пропылесосить. С лопаты он сыпался, как сахар с ложки. Со стороны я выглядел смешным и жалким. Но вокруг не было ни души, только грачи наблюдали с деревьев. Впрочем, и они громко гоготали надо мной.
«Груши обугленные», - обозвал я их по-Пастернаковски и продолжил суетливо мести.
Я спешил, нервно рассыпая снег по обе стороны. Бордовая сосулька маячила, как ходики на старинных часах, отсчитывая время опоздания на работу.
И тут появился он. Сухой старик с бородой белее снега.
- Ты сын …? - он назвал имя отца.
Столько лет прошло, а услышав это редкое имя, вздрагиваю, будто явится он сейчас и попросит отчитаться за то, как я жизнь волочу.
- Конечно ты, - ответил он сам себе и мелко закивал головой. - Тебе бы бороду с усами - будешь вылитый он.
От изумления я забыл поздороваться со старцем и стоял, приобняв метлу.
- Я пешку на h4 передвинул тогда, - почти шёпотом выдавил старик.
Я опешил, не понимая, что он несёт.
- Пешку, говорю, я незаметно сдвинул, когда мы с твоим отцом в шахматы играли. Он тогда не заметил, кашлял отвернувшись. Он тогда уже сильно кашлял.
Седая борода подрагивала, то ли от ветра, то ли от сильно сжатых губ.
- Прости сынок, - голос его дрогнул. - Я должен был тебе это сказать.
Он смолк. Даже грачи притихли. Тишина висела свинцом.
- А ведь по-другому обыграть его в шахматы было невозможно, - сказал он сквозь улыбку.
Я так ничего и не ответил. Старик медленно повернулся и захрустел прочь по свежему снегу.
«Ушёл непобеждённым», - кружилось в голове.
Я присел. Снег, казалось, был тёплым и невероятно чистым, как душа раскаявшегося человека.
Мороз целовал щёки. Грачи басисто пели какую-то мелодию. Утро было добрым.
Утро оказалось злым. Мороз щипался, снег ослеплял. За ночь его выпало столько, что он не пускал меня к машине, заблокировав ворота гаража.
В пижонском костюме, льняной рубашке, со свисающим, как сосулька, бордовым галстуком, я подметал снег. Этот рыхлый крахмальный снег можно было только подмести, ну или пропылесосить. С лопаты он сыпался, как сахар с ложки. Со стороны я выглядел смешным и жалким. Но вокруг не было ни души, только грачи наблюдали с деревьев. Впрочем, и они громко гоготали надо мной.
«Груши обугленные», - обозвал я их по-Пастернаковски и продолжил суетливо мести.
Я спешил, нервно рассыпая снег по обе стороны. Бордовая сосулька маячила, как ходики на старинных часах, отсчитывая время опоздания на работу.
И тут появился он. Сухой старик с бородой белее снега.
- Ты сын …? - он назвал имя отца.
Столько лет прошло, а услышав это редкое имя, вздрагиваю, будто явится он сейчас и попросит отчитаться за то, как я жизнь волочу.
- Конечно ты, - ответил он сам себе и мелко закивал головой. - Тебе бы бороду с усами - будешь вылитый он.
От изумления я забыл поздороваться со старцем и стоял, приобняв метлу.
- Я пешку на h4 передвинул тогда, - почти шёпотом выдавил старик.
Я опешил, не понимая, что он несёт.
- Пешку, говорю, я незаметно сдвинул, когда мы с твоим отцом в шахматы играли. Он тогда не заметил, кашлял отвернувшись. Он тогда уже сильно кашлял.
Седая борода подрагивала, то ли от ветра, то ли от сильно сжатых губ.
- Прости сынок, - голос его дрогнул. - Я должен был тебе это сказать.
Он смолк. Даже грачи притихли. Тишина висела свинцом.
- А ведь по-другому обыграть его в шахматы было невозможно, - сказал он сквозь улыбку.
Я так ничего и не ответил. Старик медленно повернулся и захрустел прочь по свежему снегу.
«Ушёл непобеждённым», - кружилось в голове.
Я присел. Снег, казалось, был тёплым и невероятно чистым, как душа раскаявшегося человека.
Мороз целовал щёки. Грачи басисто пели какую-то мелодию. Утро было добрым.
<СЛУЧАЙ У ЧИНОВНИКА>
(часть – 1: "В приемной")
В приёмной большого чиновника восседала маленькая кикимора, глупая, как инфузория-туфелька. Алые ногти длиннее её самой. Тонкая полоска её моноброви аккуратно прочерчена на добротном слое пудры. Глаза огромные, пластмассовые, как у плюшевого мишки. Зато бёдра лирой.
Оглядев всех нас «двустволкой», она выбрала меня (я раздражаю, мне говорили):
- Фамилия? – выстрелила она.
Я представился.
- Как пишется? – продолжался допрос.
Тут я сморозил глупость, решив пошутить:
- С любовью и с заглавной буквы!
Зря. Инфузория вскинула на меня свою монобровь и напечатала фамилию как слышала: с тремя ошибками, но с заглавной буквы. Насчёт любви не уверен. Так в стране появился новый гражданин, со странной фамилией и непонятной национальности. Предположительно еврей. Я благоразумно решил, что моего коллегу-немца Максимилиана Циммермана представлять ей не стоит.
Так мы попали в святая святых большого чиновника.
(продолжение следует)
(часть – 1: "В приемной")
В приёмной большого чиновника восседала маленькая кикимора, глупая, как инфузория-туфелька. Алые ногти длиннее её самой. Тонкая полоска её моноброви аккуратно прочерчена на добротном слое пудры. Глаза огромные, пластмассовые, как у плюшевого мишки. Зато бёдра лирой.
Оглядев всех нас «двустволкой», она выбрала меня (я раздражаю, мне говорили):
- Фамилия? – выстрелила она.
Я представился.
- Как пишется? – продолжался допрос.
Тут я сморозил глупость, решив пошутить:
- С любовью и с заглавной буквы!
Зря. Инфузория вскинула на меня свою монобровь и напечатала фамилию как слышала: с тремя ошибками, но с заглавной буквы. Насчёт любви не уверен. Так в стране появился новый гражданин, со странной фамилией и непонятной национальности. Предположительно еврей. Я благоразумно решил, что моего коллегу-немца Максимилиана Циммермана представлять ей не стоит.
Так мы попали в святая святых большого чиновника.
(продолжение следует)
<ВЕЧНЫЕ ТЕМЫ>
- О чём вы пишете? - спросили.
Задумался. Ответить толком не смог.
Пишу о себе. Лицемерно пытаясь исправить карандашом свои недостатки.
Про сына пишу. Быстро и много, чтобы сволочь помнил, как сильно любил его отец, даже когда сгоряча хватался за ремень.
Про дочь пишу. Трепетно, осторожно, будто по льду хожу. Учу её уверенности и дисциплине, а она меня любви, настоящей, безусловной.
Про Отца пишу. Редко и с болью. Он давно стал для меня мифическим героем, подобно царю Соломону.
Про Родину пишу. С надеждой, больной, исхудалой; стиснув зубы и глотая комок.
Про Маму пишу. Но только для себя. Потому что если бы не она, я, вероятно, был бы много богаче, чем сейчас, но был бы чертовски злым, бессердечным и не писал бы вовсе.
- О чём вы пишете? - спросили.
Задумался. Ответить толком не смог.
Пишу о себе. Лицемерно пытаясь исправить карандашом свои недостатки.
Про сына пишу. Быстро и много, чтобы сволочь помнил, как сильно любил его отец, даже когда сгоряча хватался за ремень.
Про дочь пишу. Трепетно, осторожно, будто по льду хожу. Учу её уверенности и дисциплине, а она меня любви, настоящей, безусловной.
Про Отца пишу. Редко и с болью. Он давно стал для меня мифическим героем, подобно царю Соломону.
Про Родину пишу. С надеждой, больной, исхудалой; стиснув зубы и глотая комок.
Про Маму пишу. Но только для себя. Потому что если бы не она, я, вероятно, был бы много богаче, чем сейчас, но был бы чертовски злым, бессердечным и не писал бы вовсе.
Рассказ "ДУРАК" (лонгрид):
http://telegra.ph/DURAK-10-06
http://telegra.ph/DURAK-10-06
Telegraph
ДУРАК
По району скачет дождь. С паузами, урывками. Прыгает на дерево, копошится в ветвях, путается, сваливается на асфальт. Поднявшись, он бежит по проезжей части, будто на скачках, обгоняет автомобили. Дождь в Ташкенте добрый, он не бьёт по лицу, он целует щёки…
<ПРО НАШ МИНЗДРАВ>
Обожаю нашу медицину. Никогда не знаешь, что она выявит у тебя. Поэтому каждый из нас, на всякий случай, немного невропатолог, кардиолог, проктолог…
Сдавал намедни анализы: кровь и, простите, урину. По результатам оказался… беременный! Вот те раз! Первое, что на ум пришло: «От кого? От жены?».
В регистратуре сразу сказали: «Не делайте нам мозги» (Там ещё так говорят).
- Может всё ж перепроверите, мало ли что: анализы перепутали, фамилию неверно вписали?
- Нет, - говорят мне. - Вот, сами гляньте в монитор. Ваша фамилия?
- Моя.
- Значит и хорионические гонадотропины (ХГЧ) ваши. Минздрав не ошибается. Будьте здоровы.
- Слушайте, - осенило меня вдруг, - а может это путинские хакеры взломали ваш компьютер и поменяли мои анализы?
- Вы меня Путиным не пугайте. Может это вы сами принесли чужую мочу, и сценку тут разыгрываете, а?
- Как принёс? В себе?
- Так, хватит гражданин, вы очередь задерживаете.
- Ну хоть скажите на каком месяце я нахожусь? (Не, ну а что? Интересно же! Не каждый же день залетаешь.)
- Прекратите этот цирк! – взревела одна из них. - У нас, если хотите знать, всё честно, добросовестно и бесплатно, хоть в «Портал» пишите. У нас, если хотите знать, интересы пациента первостепенны и диалог, если хотите знать, с больными проводим.
А знать я хотел вовсе не это. Но меня уже никто не слушал. Наш диалог плавно переходил в пылкий монолог. Я большей частью слушал, кивал головой. Медсёстры пытались успокоить меня. Вероятно, думали они, что в моём интересном положении, мне не стоит сильно волноваться.
Я так и ушёл с чужими (надеюсь!) анализами, поняв, что наш «Минздрав» это - «Минимум здравого смысла».
А ведь где-то сейчас ходит беременная женщина с моими анализами, полными тестостерона, холестерина, алкоголя, никотина и рок-н-ролла.
Обожаю нашу медицину. Никогда не знаешь, что она выявит у тебя. Поэтому каждый из нас, на всякий случай, немного невропатолог, кардиолог, проктолог…
Сдавал намедни анализы: кровь и, простите, урину. По результатам оказался… беременный! Вот те раз! Первое, что на ум пришло: «От кого? От жены?».
В регистратуре сразу сказали: «Не делайте нам мозги» (Там ещё так говорят).
- Может всё ж перепроверите, мало ли что: анализы перепутали, фамилию неверно вписали?
- Нет, - говорят мне. - Вот, сами гляньте в монитор. Ваша фамилия?
- Моя.
- Значит и хорионические гонадотропины (ХГЧ) ваши. Минздрав не ошибается. Будьте здоровы.
- Слушайте, - осенило меня вдруг, - а может это путинские хакеры взломали ваш компьютер и поменяли мои анализы?
- Вы меня Путиным не пугайте. Может это вы сами принесли чужую мочу, и сценку тут разыгрываете, а?
- Как принёс? В себе?
- Так, хватит гражданин, вы очередь задерживаете.
- Ну хоть скажите на каком месяце я нахожусь? (Не, ну а что? Интересно же! Не каждый же день залетаешь.)
- Прекратите этот цирк! – взревела одна из них. - У нас, если хотите знать, всё честно, добросовестно и бесплатно, хоть в «Портал» пишите. У нас, если хотите знать, интересы пациента первостепенны и диалог, если хотите знать, с больными проводим.
А знать я хотел вовсе не это. Но меня уже никто не слушал. Наш диалог плавно переходил в пылкий монолог. Я большей частью слушал, кивал головой. Медсёстры пытались успокоить меня. Вероятно, думали они, что в моём интересном положении, мне не стоит сильно волноваться.
Я так и ушёл с чужими (надеюсь!) анализами, поняв, что наш «Минздрав» это - «Минимум здравого смысла».
А ведь где-то сейчас ходит беременная женщина с моими анализами, полными тестостерона, холестерина, алкоголя, никотина и рок-н-ролла.
<НАТЮРМОРТ>
Не скажу про всю руку, поскольку не имел чести лицезреть, но средний палец у неё оказался длинный, ухоженный. Золотое колечко обвивало его, как змей посох Асклепия. Кончик пальца был увенчан ногтем цвета морской пены, под стать цвету её авто. Палец торчал из-за окна и стрелкой указывал куда-то в небо. (А столичное небо сегодня действительно было чудным, рыхлым, как одеяло с подушками. Так и хотелось упасть в небо и заснуть.)
Подъехал в плотную. Владелица среднего пальца была изумительна: алые губы на матовом лице отливали лаком подобно красной сумочке от китайского Pradda на сиденье машины, устланном белоснежными чехлами. Локоны спиралями свисали на руль и, казалось, управляли машиной. Её томный взгляд был устремлён вперёд. Томность ей придавали накладные ресницы, тяжёлые, острые, как иглы дикобраза.
Весь этот натюрморт передвигался в спортивном авто на бешеной скорости в 40 км/час, пропуская под себя прерывистые линии дорожной разметки.
Наконец, локоны решились-таки докрутить руль и, полностью перестроившись в правый ряд, пропустить меня. Я перестал сигналить и мигать. Проплывая мимо на своём немытом авто, я любовался ей, как любуются Джокондой в Лувре.
Я подмигнул ей аварийками, в ответ её посох Асклепия опять пожелал мне доброго пути.
Не скажу про всю руку, поскольку не имел чести лицезреть, но средний палец у неё оказался длинный, ухоженный. Золотое колечко обвивало его, как змей посох Асклепия. Кончик пальца был увенчан ногтем цвета морской пены, под стать цвету её авто. Палец торчал из-за окна и стрелкой указывал куда-то в небо. (А столичное небо сегодня действительно было чудным, рыхлым, как одеяло с подушками. Так и хотелось упасть в небо и заснуть.)
Подъехал в плотную. Владелица среднего пальца была изумительна: алые губы на матовом лице отливали лаком подобно красной сумочке от китайского Pradda на сиденье машины, устланном белоснежными чехлами. Локоны спиралями свисали на руль и, казалось, управляли машиной. Её томный взгляд был устремлён вперёд. Томность ей придавали накладные ресницы, тяжёлые, острые, как иглы дикобраза.
Весь этот натюрморт передвигался в спортивном авто на бешеной скорости в 40 км/час, пропуская под себя прерывистые линии дорожной разметки.
Наконец, локоны решились-таки докрутить руль и, полностью перестроившись в правый ряд, пропустить меня. Я перестал сигналить и мигать. Проплывая мимо на своём немытом авто, я любовался ей, как любуются Джокондой в Лувре.
Я подмигнул ей аварийками, в ответ её посох Асклепия опять пожелал мне доброго пути.
<СТАТУС>
От счастья ему хотелось выть. Распахнув окна девятого этажа, он собирался прокричать миру что-то безумное, глупое, бессмысленное, типа 'люблююю'. Сердце бешено прыгало и колотилось. Казалось, на земле не хватит воздуха, чтобы заполнить его лёгкие и насытить кислородом.
Он уже думал купить на все деньги розы и постелить их у её окна. По пожарной лестнице подняться к ней на пятый этаж и спеть ей серенаду, пусть и знал-то он на гитаре всего лишь три аккорда и два блатных шансона.
Он сейчас же захотел надеть красный пиджак, жёлтые брюки, зелёные ботинки и танцевать джигу на проезжей части. И пускай обзовут его 'чокнутым светофором' и выставят на youtube.
Сейчас он жаждал создать какую-нибудь вакцину, открыть континент, спасти человечество.
Всё это ему жутко захотелось… сейчас… на миг.
Но он зашёл на Фейсбук, отметил в статусе «В хорошем настроении» и, прокручивая ленту, просидел так допоздна... а его статус затерялся среди прочего хлама.
От счастья ему хотелось выть. Распахнув окна девятого этажа, он собирался прокричать миру что-то безумное, глупое, бессмысленное, типа 'люблююю'. Сердце бешено прыгало и колотилось. Казалось, на земле не хватит воздуха, чтобы заполнить его лёгкие и насытить кислородом.
Он уже думал купить на все деньги розы и постелить их у её окна. По пожарной лестнице подняться к ней на пятый этаж и спеть ей серенаду, пусть и знал-то он на гитаре всего лишь три аккорда и два блатных шансона.
Он сейчас же захотел надеть красный пиджак, жёлтые брюки, зелёные ботинки и танцевать джигу на проезжей части. И пускай обзовут его 'чокнутым светофором' и выставят на youtube.
Сейчас он жаждал создать какую-нибудь вакцину, открыть континент, спасти человечество.
Всё это ему жутко захотелось… сейчас… на миг.
Но он зашёл на Фейсбук, отметил в статусе «В хорошем настроении» и, прокручивая ленту, просидел так допоздна... а его статус затерялся среди прочего хлама.
<ЭКЗЕМПЛЯР>
#29
Любопытный экземпляр вот уже третий год обитает в моём доме.
Говоришь ему «не тронь, горячий!» - он сунет руку под кулер, «действительно, кипяток!».
А недавно, не поверив нам, он потрогал работающий утюг и был весьма поражён, что горячими бывают не только жидкости.
В два года он твёрдо освоил теорию центробежной силы, забравшись внутрь стиральной машины.
На аттракционах его интересует только одно: как эта махина вертится? Тянет меня за руку в моторный отсек каруселей.
А на той неделе он вытащил из аквариума свою рыбку, сунул в карман и потопал в детский сад. Ну а что, друзья ведь не должны расставаться. Поминки проходили три дня, пока я, наконец, не нашёл такого же чёрного петушка с белым хвостом. Теперь ребёнок верит в реинкарнацию. Боюсь, как бы в буддизм не перешёл.
А ведь малыш по сути классический интроверт. С ним интересно молчать. Он может подолгу о чём-то своём размышлять, уставившись в одну точку, и не разговаривать часами. А потом, словно продолжая давно начатый разговор, внезапно сказать что-то сумбурное типа «…и это ведь хорошо, правда?».
Сын улыбающийся и сын задумчивый это совершенно разные люди, которые друг с другом не знакомы. По этому поводу я даже обращался к врачу. Тот, решив успокоить меня, объяснил, что это вовсе не страшно, что не надо переживать, что такие становятся или Эйнштейнами, или маньяками. В общем, успокоил как мог.
Сегодня утром в его рюкзаке, с которым он ходит в детсад, я обнаружил отвёртку и плоскогубцы… Даже не хочу думать, что он ими планировал делать.
#29
Любопытный экземпляр вот уже третий год обитает в моём доме.
Говоришь ему «не тронь, горячий!» - он сунет руку под кулер, «действительно, кипяток!».
А недавно, не поверив нам, он потрогал работающий утюг и был весьма поражён, что горячими бывают не только жидкости.
В два года он твёрдо освоил теорию центробежной силы, забравшись внутрь стиральной машины.
На аттракционах его интересует только одно: как эта махина вертится? Тянет меня за руку в моторный отсек каруселей.
А на той неделе он вытащил из аквариума свою рыбку, сунул в карман и потопал в детский сад. Ну а что, друзья ведь не должны расставаться. Поминки проходили три дня, пока я, наконец, не нашёл такого же чёрного петушка с белым хвостом. Теперь ребёнок верит в реинкарнацию. Боюсь, как бы в буддизм не перешёл.
А ведь малыш по сути классический интроверт. С ним интересно молчать. Он может подолгу о чём-то своём размышлять, уставившись в одну точку, и не разговаривать часами. А потом, словно продолжая давно начатый разговор, внезапно сказать что-то сумбурное типа «…и это ведь хорошо, правда?».
Сын улыбающийся и сын задумчивый это совершенно разные люди, которые друг с другом не знакомы. По этому поводу я даже обращался к врачу. Тот, решив успокоить меня, объяснил, что это вовсе не страшно, что не надо переживать, что такие становятся или Эйнштейнами, или маньяками. В общем, успокоил как мог.
Сегодня утром в его рюкзаке, с которым он ходит в детсад, я обнаружил отвёртку и плоскогубцы… Даже не хочу думать, что он ими планировал делать.
<ПТИЦА-ТРОЙКА>
#30
В самой средней из Среднеазиатских Республик прожигал свою беспечную жизнь молодой человек. По батюшке своему был тот крендель вовсе не русским, хотя и мыслил по обыкновению на нём, причём мыслил он не без грамматических ошибок.
Пусть и было у молодого человека прозападное мышление, но зиждилось-то оно на пылком темпераменте Востока, где наивные советские ценности всё ещё выказывали признаки жизни и тесно переплетались с изощрённой культурой Ислама.
Гремучая эта смесь, некогда порождавшая бунтарский характер нонконформиста, нынче же судорожно искала покаяние в строках.
А вот строки его уже не выстраивались как прежде стройно в ряд, словно древнемакедонские фаланги. В этих фалангах те зыбкие слова, коим выпало оказаться друг подле друга, мгновенно теряли свои силы и, как скошенные передовые шеренги, падали навзничь.
Впрочем, так было не всегда. Были времена, когда, укутавшись в мешковатый шинель и бойко меря комнату шагами, с тростью в руке и в пенсне на носу, сей прожигатель старательно штудировал Гоголя с Чеховым.
А бывало выйдет млад человек на рынок, наберёт бледно-розовых яблок, вдохнёт их блаженный аромат, цокнет пару раз язычком своим, ну и станет языком-то этим смачно торговаться с крестьянами да перекупщиками. А в речах его невольно просочится, проскользнёт замысловатый вензель классиков. А народ, глядь, опешит, пялится на него исподлобья, будто на гостя заморского.
А дома подстрекает его Наставник:
- Слабо-ли будет дофантазировать, додумать новые похождения Чичикова? - И велит Отец: - Изреки же сгоревшие тома "Мёртвых душ", дерзни! Рукописи ведь не горят!
Оказалось, что горят. Как и мечты с надеждами. Время никого не щадила. Додумать и нравственно переродить Чичикова он не успел: умер его Наставник. Вот он и смяк. Сдался. Ушёл в себя. Долго что-то выискивал на дне стакана. Затем, решив сбежать от себя, подался он на чужбину. Та властна заняла его тоскующую лень.
Неспешно оттачивая их "деловой и практичный", он столь же медленно затуплял свой "великий и могучий". Другие давно уже дописали "Мёртвые души", а его Гоголь теперь грузно и грустно пылился на книжных полках отцовской библиотеки.
Так и неслась Птицей-тройкой его безликая жизнь в неизведанную даль.
#30
В самой средней из Среднеазиатских Республик прожигал свою беспечную жизнь молодой человек. По батюшке своему был тот крендель вовсе не русским, хотя и мыслил по обыкновению на нём, причём мыслил он не без грамматических ошибок.
Пусть и было у молодого человека прозападное мышление, но зиждилось-то оно на пылком темпераменте Востока, где наивные советские ценности всё ещё выказывали признаки жизни и тесно переплетались с изощрённой культурой Ислама.
Гремучая эта смесь, некогда порождавшая бунтарский характер нонконформиста, нынче же судорожно искала покаяние в строках.
А вот строки его уже не выстраивались как прежде стройно в ряд, словно древнемакедонские фаланги. В этих фалангах те зыбкие слова, коим выпало оказаться друг подле друга, мгновенно теряли свои силы и, как скошенные передовые шеренги, падали навзничь.
Впрочем, так было не всегда. Были времена, когда, укутавшись в мешковатый шинель и бойко меря комнату шагами, с тростью в руке и в пенсне на носу, сей прожигатель старательно штудировал Гоголя с Чеховым.
А бывало выйдет млад человек на рынок, наберёт бледно-розовых яблок, вдохнёт их блаженный аромат, цокнет пару раз язычком своим, ну и станет языком-то этим смачно торговаться с крестьянами да перекупщиками. А в речах его невольно просочится, проскользнёт замысловатый вензель классиков. А народ, глядь, опешит, пялится на него исподлобья, будто на гостя заморского.
А дома подстрекает его Наставник:
- Слабо-ли будет дофантазировать, додумать новые похождения Чичикова? - И велит Отец: - Изреки же сгоревшие тома "Мёртвых душ", дерзни! Рукописи ведь не горят!
Оказалось, что горят. Как и мечты с надеждами. Время никого не щадила. Додумать и нравственно переродить Чичикова он не успел: умер его Наставник. Вот он и смяк. Сдался. Ушёл в себя. Долго что-то выискивал на дне стакана. Затем, решив сбежать от себя, подался он на чужбину. Та властна заняла его тоскующую лень.
Неспешно оттачивая их "деловой и практичный", он столь же медленно затуплял свой "великий и могучий". Другие давно уже дописали "Мёртвые души", а его Гоголь теперь грузно и грустно пылился на книжных полках отцовской библиотеки.
Так и неслась Птицей-тройкой его безликая жизнь в неизведанную даль.
Из цикла: <ПО ЕВРОПЕ В РВАНЫХ КРОССОВКАХ>
Аист нёс меня в Берлин, но сел передохнуть в Ташкенте. Тут-то он меня и потерял. Соблазнился лепёшками, пловом, арбузами и забыл про меня. Узбекожелудочное население поймёт голенастого и простит. Лишь спустя 19 лет он нашёл меня на Алайском базаре и унёс в Германию в чём был: в рваных кроссовках, с 50 долларами в кармане и ошарашенностью во взгляде.
В столице Германии как раз бушевал месяц май. Для русскострадающего человека «май» и «Берлин» - синонимы. Его девятый день отмечали всем университетом, включая немцев. Им мы сказали, что «9 Мая» - это советский Хэллоуин. Они призадумались, но увидев халявное пиво, поверили и праздновали хлеще нашего.
Среди празднующих был чёрный студент из Демократической Республики Конго. Когда он представился я чихнул на слове «демократический». Он повторил. Я опять чихнул на слове «демократический». Третий раз повторить он не решился, сказав лишь, что у меня, по всей видимости, аллергия на демократию. Я спорить не стал, добавил лишь, что кроме аллергии, у меня ещё изжога на «капитализм» и артрит на «глобализм».
Так начались мои студенческие годы в Германии.
Аист нёс меня в Берлин, но сел передохнуть в Ташкенте. Тут-то он меня и потерял. Соблазнился лепёшками, пловом, арбузами и забыл про меня. Узбекожелудочное население поймёт голенастого и простит. Лишь спустя 19 лет он нашёл меня на Алайском базаре и унёс в Германию в чём был: в рваных кроссовках, с 50 долларами в кармане и ошарашенностью во взгляде.
В столице Германии как раз бушевал месяц май. Для русскострадающего человека «май» и «Берлин» - синонимы. Его девятый день отмечали всем университетом, включая немцев. Им мы сказали, что «9 Мая» - это советский Хэллоуин. Они призадумались, но увидев халявное пиво, поверили и праздновали хлеще нашего.
Среди празднующих был чёрный студент из Демократической Республики Конго. Когда он представился я чихнул на слове «демократический». Он повторил. Я опять чихнул на слове «демократический». Третий раз повторить он не решился, сказав лишь, что у меня, по всей видимости, аллергия на демократию. Я спорить не стал, добавил лишь, что кроме аллергии, у меня ещё изжога на «капитализм» и артрит на «глобализм».
Так начались мои студенческие годы в Германии.
<ПО ДОРОГЕ НА РАБОТУ>
#32
По утрам в машине у меня Высоцкий вместо кофе. Ехал себе, рычал во всю глотку: «Спасите наши души». Со стороны выглядело как обряд экзорцизма. На светофорах все оборачивались, перекрестились.
Дальше в репертуаре неожиданно оказалась - ZAZ. Голос Пиаф у меня местами получается даже лучше, чем у самой Пиаф, хотя на французском я знаю лишь «жене манж па сис жур».
Под Deep Purple виртуозно играл на воображаемой гитаре. Вовремя хедбэнгинга с трёхсантиметровыми волосами пару раз ударился головой об руль: просигналил носом, набил шишку, одержимо смеялся.
Далее обнаружилось, что «Токката и фуга ре-минор» Баха сразу после «Рыба моей мечты» группы Ленинград то же самое, что Чехов после Баркова. Между ними нужна пауза, желательно в 2-3 дня.
...
Вдруг с заднего сидения доносится женский голос:
- Здесь где-нибудь остановите, пожалуйста.
И тут только я вспоминаю, что по дороге подобрал девушку до метро. Остановился, даже денег брать не стал. Умчался восвояси.
пс. Девушка, если вы меня сейчас читаете, знайте, я - нормальный, сами вы псих!
#32
По утрам в машине у меня Высоцкий вместо кофе. Ехал себе, рычал во всю глотку: «Спасите наши души». Со стороны выглядело как обряд экзорцизма. На светофорах все оборачивались, перекрестились.
Дальше в репертуаре неожиданно оказалась - ZAZ. Голос Пиаф у меня местами получается даже лучше, чем у самой Пиаф, хотя на французском я знаю лишь «жене манж па сис жур».
Под Deep Purple виртуозно играл на воображаемой гитаре. Вовремя хедбэнгинга с трёхсантиметровыми волосами пару раз ударился головой об руль: просигналил носом, набил шишку, одержимо смеялся.
Далее обнаружилось, что «Токката и фуга ре-минор» Баха сразу после «Рыба моей мечты» группы Ленинград то же самое, что Чехов после Баркова. Между ними нужна пауза, желательно в 2-3 дня.
...
Вдруг с заднего сидения доносится женский голос:
- Здесь где-нибудь остановите, пожалуйста.
И тут только я вспоминаю, что по дороге подобрал девушку до метро. Остановился, даже денег брать не стал. Умчался восвояси.
пс. Девушка, если вы меня сейчас читаете, знайте, я - нормальный, сами вы псих!
<ЗА ДРУЖБУ НАРОДОВ>
#33
Дело было в Бухаре. Мы с другом откомандированные, а значит вольные, баловались на досуге водочкой. К соседнему топчану медленно подтягивалась группа туристов. Человек 15 усталых, но шумных и обвешанных японскими аппаратами туристов, время от времени щёлкали то Ходжа Насреддина на ослике, то тысячелетний платан.
Друг, обожавший приставать к туристам, вытянулся во весь рост и, медленно просканировав каждого, громко спросил:
- Русские что ли?
Туристы, немного замешкавшись, почти хором ответили:
- Они самые!
И тут мой приятель в порыве непонятной печали иронично выдохнул во весь голос:
- Понаехали!
Соседний стол мгновенно затих. Первой опомнилась белокурая девушка:
- Мы вообще-то туристы, не гастарбайтеры.
- Мы денежки у вас тратим, если что, - подхватила вторая. - А могли бы где-нибудь в другом месте потратить.
- Например, в Турции, - хмуро буркнул мужчина, - или в Египте. Там и duty free дешевле.
Я пнул под столом друга:
- Ты, балда, гости же! Ведь "мехмон отангдек улуг" (др. узб. пословица: "Гость важнее отца").
А он, отрезвев на пару секунд:
- Да шучу же, ребята, вы что, в самом деле!?
Гости натянуто улыбнулись нам и спокойно принялись изучать меню.
Через пару стаканов, приятель опять поворачивается к соседям:
- А откуда именно вы будете, друзья? - спрашивает он.
- Москва, - ответил кто-то, чавкая пловом.
Тут друга опять занесло:
- Бухара не резиновая! - и сам же покатился со смеху.
Плов, а вместе с ним и зелёный чай в пиалах медленно остывали, пока туристы из России замерев, смотрели на этого пьяного горе-патриота, вероятно придерживающегося, как и скинхеды на Красной Площади, крайне левых взглядов.
- Фашист! – шепнул один из туристов.
Наличие недюжинных мозгов и искрящего чувства юмора – главное отличие «фашиста» от «патриота». Когда первый, к сожалению, при увеличении алкоголя в крови убывает, второй же, наоборот, прибывает.
- Простите меня, грешного, бога ради, простите! – всё не мог успокоиться приятель. - Просто давно уже хотел что-то подобное сказать в лицо москвичам! Не удержался, ради бога извините.
И тут же, желая загладить свою вину, крикнул официантке:
- Девушка, принесите, пожалуйста, гостям красного вина за мой счёт разумеется!
Мне уже было не по себе. Я встал и отошел. Когда вернулся, друга на месте не было... его буйные тосты звучали уже за соседним столиком. Устроившись средь гостей, он крепко держал в одной руке бутылку вина, а в другой наполненный стакан и рассказывал гостям историю про своего деда. Он рассказывал её всем и всегда, когда доходил до кондиции.
На войне отряд, в котором служил его дед, попал в засаду. После короткого боя из всего отряда в живых остались только двое: сержант и он. Им не только удалось чудом выбраться из засады, но и взять ценного "языка". Дед ни слова не говорил по-русски, а сержант никогда не слышал узбекский, ну а фриц и подавно, знал только свой "арийский" язык. Вот так, две недели блуждали они в лесу, каждый разговаривая на своём языке. Со слов деда, атмосфера у них была вполне весёлая, даже немец за это время стал им как-то ближе. Делились запасами, стали понимать друг друга с полуслова.
Тут все за столом весело подняли пиалки, наполненные сладким вином.
Я слышал эту историю из уст друга, наверное, раз сто, но никогда он её не рассказывал до конца.
А конец был печальный: когда добрались до своих, одного после допроса расстреляли, второго определили в штрафбат, третьего понизили в звании. Но мой гениальный друг умудрялся всегда превращать свой рассказ в роскошный тост и выпивали всегда стоя - за дружбу народов.
#33
Дело было в Бухаре. Мы с другом откомандированные, а значит вольные, баловались на досуге водочкой. К соседнему топчану медленно подтягивалась группа туристов. Человек 15 усталых, но шумных и обвешанных японскими аппаратами туристов, время от времени щёлкали то Ходжа Насреддина на ослике, то тысячелетний платан.
Друг, обожавший приставать к туристам, вытянулся во весь рост и, медленно просканировав каждого, громко спросил:
- Русские что ли?
Туристы, немного замешкавшись, почти хором ответили:
- Они самые!
И тут мой приятель в порыве непонятной печали иронично выдохнул во весь голос:
- Понаехали!
Соседний стол мгновенно затих. Первой опомнилась белокурая девушка:
- Мы вообще-то туристы, не гастарбайтеры.
- Мы денежки у вас тратим, если что, - подхватила вторая. - А могли бы где-нибудь в другом месте потратить.
- Например, в Турции, - хмуро буркнул мужчина, - или в Египте. Там и duty free дешевле.
Я пнул под столом друга:
- Ты, балда, гости же! Ведь "мехмон отангдек улуг" (др. узб. пословица: "Гость важнее отца").
А он, отрезвев на пару секунд:
- Да шучу же, ребята, вы что, в самом деле!?
Гости натянуто улыбнулись нам и спокойно принялись изучать меню.
Через пару стаканов, приятель опять поворачивается к соседям:
- А откуда именно вы будете, друзья? - спрашивает он.
- Москва, - ответил кто-то, чавкая пловом.
Тут друга опять занесло:
- Бухара не резиновая! - и сам же покатился со смеху.
Плов, а вместе с ним и зелёный чай в пиалах медленно остывали, пока туристы из России замерев, смотрели на этого пьяного горе-патриота, вероятно придерживающегося, как и скинхеды на Красной Площади, крайне левых взглядов.
- Фашист! – шепнул один из туристов.
Наличие недюжинных мозгов и искрящего чувства юмора – главное отличие «фашиста» от «патриота». Когда первый, к сожалению, при увеличении алкоголя в крови убывает, второй же, наоборот, прибывает.
- Простите меня, грешного, бога ради, простите! – всё не мог успокоиться приятель. - Просто давно уже хотел что-то подобное сказать в лицо москвичам! Не удержался, ради бога извините.
И тут же, желая загладить свою вину, крикнул официантке:
- Девушка, принесите, пожалуйста, гостям красного вина за мой счёт разумеется!
Мне уже было не по себе. Я встал и отошел. Когда вернулся, друга на месте не было... его буйные тосты звучали уже за соседним столиком. Устроившись средь гостей, он крепко держал в одной руке бутылку вина, а в другой наполненный стакан и рассказывал гостям историю про своего деда. Он рассказывал её всем и всегда, когда доходил до кондиции.
На войне отряд, в котором служил его дед, попал в засаду. После короткого боя из всего отряда в живых остались только двое: сержант и он. Им не только удалось чудом выбраться из засады, но и взять ценного "языка". Дед ни слова не говорил по-русски, а сержант никогда не слышал узбекский, ну а фриц и подавно, знал только свой "арийский" язык. Вот так, две недели блуждали они в лесу, каждый разговаривая на своём языке. Со слов деда, атмосфера у них была вполне весёлая, даже немец за это время стал им как-то ближе. Делились запасами, стали понимать друг друга с полуслова.
Тут все за столом весело подняли пиалки, наполненные сладким вином.
Я слышал эту историю из уст друга, наверное, раз сто, но никогда он её не рассказывал до конца.
А конец был печальный: когда добрались до своих, одного после допроса расстреляли, второго определили в штрафбат, третьего понизили в звании. Но мой гениальный друг умудрялся всегда превращать свой рассказ в роскошный тост и выпивали всегда стоя - за дружбу народов.
<Этот день для меня вне закона>
(25 января 2018)
#34
- Если меня вдруг не станет, то вот Он должен сделать из тебя человека, ты главное слушай его, вникай.
Я сидел на коленях Отца и не понимал, чему мог этот волосатый дядька в телевизоре научить меня своим хрипом и песнями об алкашах, и вообще мне хотелось спать, а я таблицу умножения ещё не выучил.
- Подождёт твоя таблица, - успокаивал Отец, - ты лучше его послушай, впитывай, таких больше не будет, царство ему небесное.
Так он ещё, оказывается, скончался давно! И как же он будет человека из меня делать? Я не понимал, да и не хотел. Так и заснул на коленях Отца.
Позже в доме появится гитара и «рычащие» кассеты.
***
Вчера в телевизоре сквозь дрожащие чёрно-белые кадры пел он, вечно молодой поэт. Набухали вены на шее, из-под струн сочилась душа.
Сын возился со своей машинкой в углу комнаты, но осторожно поглядывал на странного дядьку, воющего, как волк из сказок.
Я взял его на колени:
- Слушай, сынок, если вдруг меня не станет…
(25 января 2018)
#34
- Если меня вдруг не станет, то вот Он должен сделать из тебя человека, ты главное слушай его, вникай.
Я сидел на коленях Отца и не понимал, чему мог этот волосатый дядька в телевизоре научить меня своим хрипом и песнями об алкашах, и вообще мне хотелось спать, а я таблицу умножения ещё не выучил.
- Подождёт твоя таблица, - успокаивал Отец, - ты лучше его послушай, впитывай, таких больше не будет, царство ему небесное.
Так он ещё, оказывается, скончался давно! И как же он будет человека из меня делать? Я не понимал, да и не хотел. Так и заснул на коленях Отца.
Позже в доме появится гитара и «рычащие» кассеты.
***
Вчера в телевизоре сквозь дрожащие чёрно-белые кадры пел он, вечно молодой поэт. Набухали вены на шее, из-под струн сочилась душа.
Сын возился со своей машинкой в углу комнаты, но осторожно поглядывал на странного дядьку, воющего, как волк из сказок.
Я взял его на колени:
- Слушай, сынок, если вдруг меня не станет…
<НЕПЛОХАЯ СВОЛОЧЬ>
#35
Он родился под самый занавес года. Чего ради спешил, спрашивается? Дождись ещё недельку и начни жизнь с нуля. Нет же, вылупился впопыхах и давай жить. В суете утёнок и не заметил, как превратился в лебедя, а потому и остался в душе гадким и мерзким. Ну, сами гляньте: дыню ест с солью, кофе пьёт холодный и без сахара, от алкоголя стремительно трезвеет, кричит на всех, тишины требует. Мерзость, собственно!
Нет, вы не подумайте, то, что он делает, обычно хвалят, хотя самого, простите, хулят за глаза.
- В целом, - говорят они, - человек неплохой, вот только б характер помягче, да слов добрых погуще и чтоб прям из улыбок вытекали, и чтоб утром не хмурый и вечером не злой, а так в целом, человек неплохой, местами. Вот ещё б "спасибо" вместо "аха" и "пожалуйста" вместо "ну" - цены бы ему не было, ну а так, в целом, говорю же, не плох. Только излишне нервный, взвинченный вечно, психованный, говорит, что думает, а думает он практично, но пошло, а в остальном, не плохой, сволочь.
Он же, являясь ярым сторонником здорового образа жизни, пьёт исключительно в полночь и только в малых дозах. Дозы эти, толкаясь с эритроцитами, кровообращаются в его теле во время утренней пробежки.
К иностранным языкам питает слабость, как Дон Жуан к женщинам - владеет множеством и ни одной не верен. На одном он говорит, на втором матерится, на третьем думает, на четвёртом читает, на пятом зарабатывает. И ни с одним, сука, не живётся! И живёт ли вообще? Впрочем, из всех языков предпочитает второй, владеет им искусно, общается без словаря.
Встретив на дороге "не берущего" милиционера испытывает острое желание обнять блюстителя законопорядка, прижать его к сердцу, признаться ему: "Вы - наша надежда" и отблагодарить червонцем за порядочность. Червончик всё ждёт своего хозяина.
Резюме он нажил (ударение на "И", читай заново) нажИл себе первоклассное. Только биография, смешно сказать, вышла сомнительная. А жизнь, та и вовсе оказалась дрянь дрянющая.
Дружбу заводит долго и нудно, рвёт быстро и в клочья.
К этим, как их, ну эти самые, ну вредные и с косичками которые, к представителям противоположного пола, в точь как к языкам, питает ту же слабость. Не скажу, что владеет, но питает. А учитывая, что от любви до ненависти всего-то шажочек, не больше, эти самые представители регулярно перебегают эту грань туда и обратно, туда и обратно.
Кстати, мнит он себя Хемингуэем. Уткнётся в белый лист, закусит карандаш, словно удила, и мнит. Мнит, мнит, пока не награфоманит что-нибудь. Сходство с Эрнестом Миллеровичем разве что в бороде, которой, кстати, у него нет. Пока одни топят печь «Мёртвыми душами», этот бежит печататься. Таланта – кот наплакал, а тщеславие из всех пор сочится, честолюбие душит, пробирает, вот он и бежит в редакцию сломя голову и прижав к аорте лист бумаги.
Зато героев своих (особенно негативных) ласкает и лелеет. Подбирает им эпитеты, словно смокинг в ЗАГС. Любит он их больше, чем, к примеру, кузенов своих.
Однажды, услышав в метро причастный оборот в речи, он заметил её в толпе. Услышав деепричастный оборот - влюбился. На метафоре - он сделал ей предложение. Ныне так и живёт с ней в синтактических переплетеньях.
Душу свою нестиранную отмывает он в детдомах: деньгами, памперсами, кашами, циник, в общем. Считай, индульгенцию себе выдумал: Согрешил - помог сиротам - чист, как стёклышко. Так и вижу Иисуса, стоящего над ним разинув рот от такого нахальства. Однажды, узнав о нечистых на руку воспитателях детского дома, он вдруг понял, что не там спасает и что не стёклышко там вовсе.
В поисках смысла жизни перелистал сотни книг, в то время как сама жизнь утекала водоворотом, как вода в унитазе. Умрёт, вероятно, от рака, как его отец, как и его дед, с оскаленной улыбкой в бороде шепнув сыну: "А вот ты, сволочь, не смей сдаваться".
#35
Он родился под самый занавес года. Чего ради спешил, спрашивается? Дождись ещё недельку и начни жизнь с нуля. Нет же, вылупился впопыхах и давай жить. В суете утёнок и не заметил, как превратился в лебедя, а потому и остался в душе гадким и мерзким. Ну, сами гляньте: дыню ест с солью, кофе пьёт холодный и без сахара, от алкоголя стремительно трезвеет, кричит на всех, тишины требует. Мерзость, собственно!
Нет, вы не подумайте, то, что он делает, обычно хвалят, хотя самого, простите, хулят за глаза.
- В целом, - говорят они, - человек неплохой, вот только б характер помягче, да слов добрых погуще и чтоб прям из улыбок вытекали, и чтоб утром не хмурый и вечером не злой, а так в целом, человек неплохой, местами. Вот ещё б "спасибо" вместо "аха" и "пожалуйста" вместо "ну" - цены бы ему не было, ну а так, в целом, говорю же, не плох. Только излишне нервный, взвинченный вечно, психованный, говорит, что думает, а думает он практично, но пошло, а в остальном, не плохой, сволочь.
Он же, являясь ярым сторонником здорового образа жизни, пьёт исключительно в полночь и только в малых дозах. Дозы эти, толкаясь с эритроцитами, кровообращаются в его теле во время утренней пробежки.
К иностранным языкам питает слабость, как Дон Жуан к женщинам - владеет множеством и ни одной не верен. На одном он говорит, на втором матерится, на третьем думает, на четвёртом читает, на пятом зарабатывает. И ни с одним, сука, не живётся! И живёт ли вообще? Впрочем, из всех языков предпочитает второй, владеет им искусно, общается без словаря.
Встретив на дороге "не берущего" милиционера испытывает острое желание обнять блюстителя законопорядка, прижать его к сердцу, признаться ему: "Вы - наша надежда" и отблагодарить червонцем за порядочность. Червончик всё ждёт своего хозяина.
Резюме он нажил (ударение на "И", читай заново) нажИл себе первоклассное. Только биография, смешно сказать, вышла сомнительная. А жизнь, та и вовсе оказалась дрянь дрянющая.
Дружбу заводит долго и нудно, рвёт быстро и в клочья.
К этим, как их, ну эти самые, ну вредные и с косичками которые, к представителям противоположного пола, в точь как к языкам, питает ту же слабость. Не скажу, что владеет, но питает. А учитывая, что от любви до ненависти всего-то шажочек, не больше, эти самые представители регулярно перебегают эту грань туда и обратно, туда и обратно.
Кстати, мнит он себя Хемингуэем. Уткнётся в белый лист, закусит карандаш, словно удила, и мнит. Мнит, мнит, пока не награфоманит что-нибудь. Сходство с Эрнестом Миллеровичем разве что в бороде, которой, кстати, у него нет. Пока одни топят печь «Мёртвыми душами», этот бежит печататься. Таланта – кот наплакал, а тщеславие из всех пор сочится, честолюбие душит, пробирает, вот он и бежит в редакцию сломя голову и прижав к аорте лист бумаги.
Зато героев своих (особенно негативных) ласкает и лелеет. Подбирает им эпитеты, словно смокинг в ЗАГС. Любит он их больше, чем, к примеру, кузенов своих.
Однажды, услышав в метро причастный оборот в речи, он заметил её в толпе. Услышав деепричастный оборот - влюбился. На метафоре - он сделал ей предложение. Ныне так и живёт с ней в синтактических переплетеньях.
Душу свою нестиранную отмывает он в детдомах: деньгами, памперсами, кашами, циник, в общем. Считай, индульгенцию себе выдумал: Согрешил - помог сиротам - чист, как стёклышко. Так и вижу Иисуса, стоящего над ним разинув рот от такого нахальства. Однажды, узнав о нечистых на руку воспитателях детского дома, он вдруг понял, что не там спасает и что не стёклышко там вовсе.
В поисках смысла жизни перелистал сотни книг, в то время как сама жизнь утекала водоворотом, как вода в унитазе. Умрёт, вероятно, от рака, как его отец, как и его дед, с оскаленной улыбкой в бороде шепнув сыну: "А вот ты, сволочь, не смей сдаваться".