ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ.

В той войне мой Дед, с папиной стороны, стрелял редко, но прицельно. Снайперам так полагалось.

Вот он лежит замаскированный в болотистой местности, где-то под Львовом, глядит на свою войну сквозь оптический прицел, а сам аул родимый вспоминает. Невестку с матерью. Отца покойного. Окружённый берёзками, тоскует он по чинарам тысячелетним.

«Дыни с арбузами, небось, гниют под солнцем. Хлопок, поди, окрасил поля в белоснежный цвет. Колос ржаной, чай, шелестит по ночам. Покос на носу. А я тут фашиста, словно зайца из кустов, выжидаю».

И вдруг замаячит на мушке фриц. Котелок на голове, гармошка во рту. Стреляй, не хочу!

«Не наааш, - шепчет Деда винтовке. Сдружились они с ней. А с кем ещё общаться, если часами лежишь, не шевелясь, а вокруг лишь смрад да комары? – Не наааш».

В рядовых немцев стрелять не велено. Велено беречь патроны. Вот и выискивает Деда чёрные кресты штурмбаннфюреров. Выжидает. Выцеливает. Вычёркивает сплошь офицеров.

А годы спустя спросят его невзначай, сколько ж фрицов он отстрелял. А Деда глянет им в упор, будто на мушку берёт, и холод по спине. Он ведь правоверный, хоть и советский, мусульманин. Задумается тяжко о деяниях, пригорюнится малость, затем нахмурившись, отчеканит грозно:

- Не надо об этом. НЕ НАДО.

< ОРЛЕАНСКАЯ ТЁТУШКА >
Моя тётушка добрейший души человек... если, конечно, вглядеться пристальней, игнорируя её знаменитую везувийскую вспыльчивость, крутой как яйца Фаберже нрав и острый как вассаби язык. По профессии она, видите ли, врач, тайно любит резать по живому, а вот по призванию является она бескорыстным поборником истины в её последней инстанции. Временами бывает совмещает она роль "грозы" всех "лезущих без очереди", "подрезающих слева" и "свинячащих на улицах города". Если вам доводилось лицезреть на улице невменяемую женщину в позе Орлеанской девы кичащуюся за "чистоту и порядок", то будьте уверены, это она, моя тётушка собственной персоной.
Нет, вы не подумайте, я люто люблю свою тётушку, по крайней мере, пытаюсь.
И надо же такому случиться, что вчера этот святейший человек грянул к нам в гости.

- Всё жизнь свою прожигаешь, племянник? - чуть ли не с порога метнула она в меня.

Я увернулся.

- Тоже рад Вас видеть, проходите!

Чайку попили сравнительно безболезненно. А вот после понеслась родимая:

- Тебя чему Отец-то учил? - начала она ласково. - Ну, вот чего ты добился в своей жизни? Создал что?
- Ага, - отвечаю я красноречиво, - создал, вона лежит!

В лесу раздавался топор дровосека, тьфу ты, в коляске мирно сопел карапуз.

- И много ли ума понадобилось для этого?
(Напомню, что тётя - врач, так что об анатомии с ней лучше не препираться.)
- Вот ты можешь, скажем, слепить Айфон в своём гараже? - продолжала она свой допрос с пристрастием.
- Слепить могу, - уверенно парировал я, вспомнив, что действительно недавно слепил-таки треснувшую крышку телефона. – И гараж имеется.
- Ну, тогда что ж ты жизнь свою на gluteus maximus просиживаешь, как баран, на ящик таращась, а?

"Gluteus maximus" неожиданно оказалось тем местом, куда мы себе обычно приключение зарабатываем (прим. автора).
Видимо, у врачей это в крови - в любом человек узреть потенциального больного, ещё недообследованного, но которого срочно надо спасать. Так за один вечер я прошёл весь курс психоанализа по Фрейду. Причём на практике.
Под конец, уже поставив мне неутешительный диагноз и собираясь уходить, тётя резюмировала:

- Ты хоть книжонку бы написал, что ли. А то помрёшь и вспомнить-то не о чем.

А я ведь предупреждал, что режет она по живому, любит она это дело.

- Ну, я вообще-то как бы ещё пожить планировал, если, конечно, никто не против.

- Что ж, племяшка, живи, но книгу всё ж напиши.

И уже у дверей тётушка, задумавшись маленько, оглядев меня и карапуза, шепнула: «Береги вас Б-г!».

Люблю я её люто.

<ЮРОДИВЫЙ>
Старая панельная хрущевка. Торцевая часть. Две комнаты. В одной он впитывает пищу для плоти, в другой для души. В первой он - неприхотлив, во второй - гурман. С потолка, увешанный паутинами, на оголенном проводе свисает пауком тусклая лампа. Окна, как в 45тые, обклеены газетой, но не стекло крестиком, а щели в поперек, дабы тепло удержать. Старые истёртые обои, утеряв со временем адгезию, висят как листья озябшего древа. В углу пыльный, покосившийся от тяжких дум, книжный шкаф. Тридцать томов БСЭ, как солдаты на плацу, выстроились в ряд. Вместо ковра – опять же книги, толстые и ветхие. В каждой небрежно, но скрупулёзно подчеркнуты изящные мысли писателей; на полях, столь же небрежно, вписаны свои. О, его извечная немая полемика с авторами!
Он – в чистом, но вдоволь обшарпанном свитере, обтягивающий косую сажень в плечах, облезлые ситцевые брюки, служившие ему не первый год, плетенные, как в старину, домашние лапти на ногах, и линючая куртка на выход, в паре с шерстяным шарфом и колчаковской шапкой.
Те, зачарованные им, кто по зову сердца иль души, и, не в последнюю очередь, плоти, однажды завлеченные сюда, опешив, терялись в разочаровании. Аскетизм в этих невзрачных комнатах, казалось, тесно граничил со скупостью и нищетой, хоть по миру ступай. Скромность его быта обезоруживала их. Как же кладезь его мыслей разительно отличалась от его скудного материального благосостояния! Впрочем, особо внимательные гости примечали единственную утварь, едва ли украшавшая помещение: изящный гриф вполне дорогой гитары, сверкающая в углу комнаты, и ноутбук последней модели, зарытый под грудами книг. Он ими творил, а в творчестве экономить – преступление. Экономить можно на еде и нужно в одежде, но никак не в музе, - считал он.
Его отвращение к бренному миру и всеядному обществу, идейность и настырность, густо разбавленные здоровым фанатизмом, служили магнитом на ряду причин предрасполагающих.
Стена обвешанная Личностями, подобно иконостасу, была для него свята. Бывало, он к ним не раз прикладывался, как к образу в Киоте.
– Юродивый, чудной! – подумала она. - Какая непроходимая глупость!
– С него писать бы Диогена! - шмыгнула шальная мысль у другой, тщательно оглядывая его лачугу, словно бочку Диогена.
– Кто знает, быть может именно здесь, в этом пустыре, зарождается то великое, что бессмертно. Быть может подобный аскетизм и есть непременное условие Нобельского признания, – брезжили мысли в голове у третей. – Но как же, черт возьми, будет тернист этот путь, и в особенности для той, кому суждено быть с ним рядом.

<ПОПУТЧИК>
Возвращаясь с работы, в зависимости от настроения, я беру по дороге попутчиков.
Уже в машине я проделываю со своими пассажирами следующее:
я задаю им три вопроса на любые темы. Если он/она отвечает на все мои вопросы правильно, то денег я с него/неё не беру. Если же не смог ответить ни на один из моих вопросов, то будьте любезны подбросить червончик к изначальной цене за проезд. В общем, программа "IQ-Такси".
Признаюсь, больше всего я люблю издеваться над зелёной молодежью, заваливая их вопросами: "А кто такой был Ленин?", "Назовите мне все 15 стран покойного СССР". А недавно на вопрос "Где находится Крым?", две размалеванные хохотушки на заднем сиденье хором пропели: "Крым наш!". Были также случаи, когда мои пассажиры в своих Айфонах искали через Google Map страны: ГДР, Советский Союз, Эльдорадо. Представляю, как спутники сходили с ума от таких запросов!
В общем, есть у меня, чем развлекать себя в наших пробках.
Но вчера случилось то, что полностью сломало все мои стереотипы и вдоволь прошлось по моему честолюбию.
Дело было вечером. По привычному маршруту я возвращался домой. У самой обочины дама бальзаковского возраста тщетно ловила такси. В руках у неё, естественно, сумочка, в ушах, естественно, мобильный телефон. Чуть дальше от неё голосовал молодой человек, лет этак 25-28, с взъерошенными волосами, в изношенной куртке, чрезмерно рваных джинсах и с чем-то переполненным рюкзаком за спиной.
Итак, у меня было два варианта: или я провожу свой эксперимент на молодом человеке или же полчаса выслушиваю сплетни двух подружек по телефону. Выбор был тяжелый!

Я терпеливо изложил правила игры молодому человеку, который долго пристраивал свой толстый рюкзак. Он поглядел на меня с минуту-две и согласился.
- Итак, вопрос первый, - начал я бойко, пристраиваясь на левую полосу. - Как называется столица Мадагаскара?
Лицо моего пассажира мгновенно просветлилось:
- Ах, Республика Мадагаскар что ли! - воскликнул он вдруг. - Величественный остров, кстати, четвертый по величине в мире. А вы знали, что эта Республика когда-то была частью Индии? Лет так 80 миллионов назад, никак не меньше! А до этого она предварительно отделилась от Африки. Помню ещё, что столица её - Антананариву, а по-ихнему "город тысячи воинов", позже стал центром королевства Имерин.
- То есть Вы жили в Мадагаскаре в те времена, и поэтому всё это помните? – перебил я рассказчика, опешив от столь детальных познаний незнакомца.
- Ну что Вы, что Вы, конечно же, нет, миллион-то лет назад, помилуйте! - как-то ехидно захихикал мой попутчик. - Я всего лишь хотел сказать, что помню, что читал об этом где-то, вот и всё.
- Ясно, - пробурчал я, нутром чуя, что про географию ему вопросы, пожалуй, лучше не задавать.
- Ладно, - продолжил я, - следующий вопрос из сферы экономики: кто был основателем теории монетаризма?
Тут мой мадагаскарец задумался, чем и приподнял мне настроение, что аж всем пешеходам на пешеходном переходе я любезно уступил дорогу.
- Тут, знаете-ли, - наконец он промолвил, - странная ситуация получается. Ну вот сами посудите: само название "монетаризм" исходит от Карла Бруннера, ну тот самый швейцарец, который был удостоен премии "Адама Смита", а вот основоположником теории "роли количества денег в макроэкономике" всё же является Милтон Фридман, которому ещё в 76-м Нобель вручили.
Затем он как-то по-философски задумался чуток и, нервно теребя свой рюкзак, затараторил:
- Хотя, знаете, я, как ярый сторонник кейнсианства, отказываюсь отвечать на Ваш вопрос о монетаризме.
Я, немного съёжившись, осторожно возразил ему:
- Ну, так Вы уже, как бы, ответили. И ответили, надо сказать, правильно - Фридман и был основателем монетаризма.
- Протестую, - чуть ли не вскрикнул кейнсианист, - не называйте при мне эту мерзкую фамилию!
Я, пожалев, что не взял в попутчики женщину с телефоном, замолчал.
- Ну давайте уже Ваш третий вопрос, чего ждете-с? - как-то даже по-чеховски потребовал у меня пассажир.
Ну, я ему про литературу и решил задать вопрос:
- Я уверен, уважаемый, Вы читали «Божественную комедию» Данте, а вот скажите, кто же автор

«Человеческой комедии»?
Пассажир вдруг удивленно взглянул на меня:
- Кааак кто? – искренно произнес он. – Так ведь Бальзак же писал, ну Оноре! Ужель ошибаюсь? Он ведь, ещё в 18 веке, своим реализмом внёс новаторские веяния в изящную словесность Европы.
Казалось, мой попутчик, замолчав, мучительно о чем-то вспоминал, а потом, вдруг встрепенувшись, продолжил:
- А вот вы знаете, что он, ну Бальзак этот, следуя литературной моде, напечатал несколько романов в духе «неистового романтизма», а позднее сильно жалел об этом, называл их «сущим литературным свинством» и ужасно стыдился их.
Потом мой чудак-пассажир как взорвётся гомерическим смехом, что я, испугавшись, сильно нажал на тормоза.
- Говорят, что Бальзак считал мужское семя субстанцией мозга, - как ни в чем не бывало, продолжал он, - поэтому предпочитал не растрачивать его попросту. А однажды он признался своей даме, что сегодня утром он лишился романа! Вы представляете, целого романа!
Тут мы уже оба хохотали над Бальзаком.
Я высадил своего первого и пока что единственного победителя там, где он просил. Денег, разумеется, не взял. Отъехав, я долго не мог прийти в себя. Мне всё казалось, что я только что подвёз самого Вассермана!
«Главное, - подумал я вдруг, вспомнив про субстанции мозга Бальзака и целибат Вассермана, - чтоб он с дури обет целомудрия не принял».

<ПРОБЕЖКА>
Раньше я бегал по утрам. После долгих, чуть ли не со слезами на глазах, прощаний с подушкой, я призывал EMINEM хоть как-то облегчить моё тяжкое утреннее начинание. Тот из моих наушников ритмично приступал кого-то поносить, разнося остатки сна в моей голове.
Но вот недавно решил я пробежаться ночью, этак ближе к полуночи. Нормальные люди в это время уже спят, а не перелезают забор школьного стадиона, чтоб потом как угорелый носиться по нему, наматывая в кромешной темноте круги.
На самом старте, под турниками, я распознал два силуэты, временами сливающиеся в одно целое. "Молодежь! - подумал я. - Видимо не спится, отрабатывает в темноте дыхательные упражнения".
На первой стометровке, к моему огромному удивлению, столкнулся я с дамой, бегающая трусцой и… с телефоном, прижатым к уху:
- Вот сволочь! – периодический вставляла она в разговор. - А ты ему что? Умничка! А он тебе? Вот сволочь!
Обогнал её. Во второй стометровке, откуда не возьмись, нагнала меня борзая. Я замер. Та небрежно понюхала меня, кусать не стала, и отошла прочь, видимо не понравился я ей, оно и неудивительно, потный я и моей-то особо не по вкусу.
- Вы здесь наверно новенький, - подбежав откуда-то хозяин собаки, стал пояснять мне, - вот он Вас и обнюхивает! Вы не бойтесь!

У них тут что, «клуб анонимных полуночников»?! – подумал я.
Успешно пройдя крещение собакой, я продолжил пробежку. На финишной прямой я наткнулся на целую группу бабушек - божьих одуванчиков. Впрочем, старушки в трико Adidas, кроссовках Nike и в буденовках - картина не для слабонервных, скажу я вам, одуванчиками тут и не пахнет.
На мгновение я представил себе, как каждый день весь этот честной народ в полночь дружно перелезает 3-х метровый забор школы и устремляется в стадион. Видать секта какая! На мгновение мне стало даже жутковато.
Это я потом уже узнал, что в заборе существует отверстие, потайной вход, но знают о ней только свои, крещенные борзой.
Теперь я бегаю исключительно по ночам.

<БАБА ШУРА>
Сначала баба Шура предложит вам воду. Студёную, почти колодезную. Зубы-то у неё давно перевелись, вот и пьёт она прямо из морозильника. Затем появится она у порога с тарелочкой в руках. Блеклый фарфор с отшибленными краями, а на ней три самсы дымят паровозом. Самсушки румяные, равнобедренные. А уже через мгновение вы будете ёрзать за скрипучим столом, мешая чай с молоком и покушаясь на бёдра треугольника.
- Кушай, внучок, кушай.
Своих-то у неё нет, разбрелись кто куда, да попрятались в фотоальбомах. Их-то баба Шура и покажет вам, как только вы третий треугольник уплетёте. Сядет рядышком, вытрет передником пыль, и начнёт листать свою судьбу.
- Это вот Ваня. Тут ему и шестнадцати нет.
Русые кудри Вани оттеняют его глаза. Сам Ваня рослый, загорелый, выглядит на все двадцать пять. Баба Шура пройдётся дрожащими пальцами по его лицу, выдохнет тяжело. Слезинка змейкой сползёт по канавкам морщин. Листает дальше.
- Тут я с мамой после блокады.
Карточки ветхие, лиц не разобрать. Но баба Шура видит, хоть и сетует на зрение. А может память дорисовывает.
А уходя вы и не заметите как бабка украдкой перекрестит вас, пока вы, склонившись, обувь надевает. И, отварив дверь, вы, крещённый мусульманин, буддист иль атеист, шагнёте из судьбы бабы Шуры в городскую суету.

<ДВЕ ПОЛОВИНКИ СВЕТА>

Юлий Юльевич, мужчина статных лет, был камергером в восьмом поколении, и все мужчины у них как один звались Юлиями Юльевичами. Он так и представлялся:

- Юлий Юльевич, простите, выбор не богат. Имею честь.

К тому же Юлии Юльевичи были немцами. Нашими немцами. И их это нисколь не смущало… до июня, 41-го. А далее, смущенные и злые, защищали они свою нынешнюю Родину от фашистов, бомбя свою историческую Родину.

Но рассказ вовсе не о нём, точнее не только о нём, о старике с раком лёгких последней стадии, который, чтобы приехать в Москву на свадьбу своей внучки, бросил на молодых Юлиев Юльевичей взгляд Бисмарка, стукнул тростью, и потребовал колоть ему лошадиную дозу химии, чтобы продержаться дня два-три. И он пришёл, точнее, дошёл, как тогда до Берлина.

- Буду говорить стоя, извините, обстоятельства, - начал он свою речь на свадебном банкете.

Ну вот я опять увлёкся первой половинкой. Итак, рассказ о второй половинке Юлия Юльевича - Мариам Израилевне.

Дама пусть и преклонных лет, но статная и с шармом, шествует по красному свадебному ковру, украшая своего кавалера.

- Юлий, - озарялась она улыбкой каждый раз, когда произносила имя супруга, - ты не Цезарь, ты не можешь курить, пить и слушать джаз одновременно.

Впрочем, Юлий Юльевич мог. Он по-джеймсбондовски изящно затягивал дым сигарет (разумеется туда, где у него был рак), заглатывал дым бургундским вином grand cru, в то время как его левая, более активная, нога отбивала степ.

Ах да, Мариам Израилевна. Солнечный человек, излучающий свет и тепло. Прекрасный архитектор, принимавшая участие в постройке мавзолея Мао в Пекине. Умная, сильная женщина, встретив Юлия, вдруг оробела. Вы только представьте, как непросто было получить родительское благословение на брак молодой девушки из еврейской семьи с немцем, пусть и нашим. Время-то было послевоенное, шинельное. Память свежа и зла.
Но любовь всё же победила. Поверженные отреклись и отвернулись. ВУЗы и те по разным причинам не желали принимать Мариам Израилевну. А она всё грезила архитектурой. Видимо, она слышала музыку, застывшую в камне. Днём стояла у станка, ночью самостоятельно штудировала конструкцию римского Пантеона.

Но тут, как это обычно бывает, вмешался Его Величество Случай, а точнее профессор Сканави. Да, да, тот самый, Марк Иванович, редактор популярных сборников задач. Он и принял девушку, на свой страх и риск, в строительный университет, где заведовал кафедрой. Позже он предложит ей остаться в аспирантуре, и вообще, в университете. Но Мариам откажется. Она захочет создавать. Любовь к творчеству победит. У неё всегда побеждает любовь.

И вот сидят за свадебным столом две половинки одного счастья. Свет от них льётся, как от иконы, и непонятно, кто на этой свадьбе молодожёны.

<ПоДруг>
Есть у меня подружка… хотя нет, перефразирую-ка, от греха подальше: Есть у меня друг женского пола, хороший человек. Любит любить (в философском смысле этого слова). Много читает, мало ест. На высоких каблуках, но с низкой самооценкой. Волосы цвета корица. Причёска незатейлива, как кетмень. Чёрные бусинки пляшут и светятся в глазах. Жизненный стаж - неполных тридцать лет, и, что интересно, ни одного из них она и не пытается скрыть.
Раз в месяц приглашает она меня на «профилактический ужин», хотя, разумеется, плачу всегда я.
- Плохо мне, - воркующим голосом говорит она в трубку.
Это у неё вместо «привет, как дела».
- По пивку и жирному гамбургеру? – приветствую я её в ответ.
- Приторная красота не для меня, - бубнит она уже часом позже в кафе, чавкая гамбургером. - Ну, как жена? Как дети? Рассказывай!
- У меня…
- А я вот недавно права, наконец, получила. Я ему, значит, говорю: «Зай, ну дай ключи, а, за хлебушком съезжу». А он ключи к груди прижал и ни в какую. Вот ты бы дал своей покататься?
- Я бы…
- Видишь, а вот он мне не доверяет. А я же ведь училась, не покупала права, обидно. Да что я о себе только. Ну, рассказывай, как сынуля-то?
- Ну, сын у меня...
- А недавно я ему говорю: «Зай, давай сегодня сходим куда-нибудь, ты же обещал?». А он: «Сегодня футбол, Франция с Парагваем играет».
- С Португалией.
- Нееет, Парагвай, я точно знаю, там ещё симпатяшка Ривальдо играл.
- Рональдо.
- Ты тоже ничего не смыслишь в футболе?
- Я…
- Ну так вот, представляешь, он меня променял на какой-то футбол! Целую неделю я с ним не разговаривала.
- Мда..
- Хороший ты собеседник, а вот от моего и слово не добьёшься.

А в целом, хороший она человек… аж врезать охота. Если бы вы видели её изящно-тонко начерченные губы, вы бы сами догадались, что созданы они исключительно для монологов. Наивный она человек, прям как дитя малое. Вот сейчас она, к примеру, читает это и даже не подозревает, что за маской анонима прячусь я. Да что там я, она и себя-то не узнает здесь. Посочувствует героине, пожалеет её, и забудет. Даже лайк не поставит. А если не забудет так при следующей встрече мне же про неё и расскажет. Хороший она человек. Любит любить, всё в том же смысле слова.

<Дама с дрелью>

Девушка с дрелью шла по улице. Тяжесть инструмента увеличивала амплитуду виляющей из стороны в сторону тазобедренной композиции. Декабрьское солнце отражалось в стальном корпусе, напоминающем израильский пистолет Узи. Скользящие мимо неё особи мужского пола восторженно немели. Их цветные мысли красили образ незнакомки с оружием труда в руке:

«Вот она! – восклицали они ей вслед. - Вот она настоящая Лиза Мона… с дрелью».
«Такая кого угодно остановит, куда угодно войдёт и что угодно просверлит», – восклицали иные.
«Ах, какая женщина, - пели другие, - знает что подарить мужчине, мне б такую».

Алая помада, вьющиеся волосы, безмятежная походка – всё указывало на то, что вероятно снимался рекламный ролик электродрели. Но камер вокруг не было. А девушка плыла, нежно обхватив изящными, как у пианиста, пальцами рукоятку инструмента.

Вот она, как в замедленном кадре, вскидывает волосы, кончиком языка проводит по обветренным губам, приподнимает и обхватывает дрель двумя руками. Вот она замедлила шаг. Вот она подходит к мусорному баку. Угасает стук её каблуков.

- Это тебе за всё, козёл, - прошипела вдруг девушка и швырнула дрель в мусорный бак.

<Письмо Отца>
(по Жванецкому)

А ещё, Тима, когда у тебя будет сын, позволь ему насладиться детством. Впрочем, не забывай, что к четырём годам у человека формируется характер, а значит и личность. Ты только представь, что через какие-то четыре года в твоём доме заведётся – личность. Личность эта будет расхаживать, как барин, по твоей недвижимости, эксплуатировать твоё имущество, повелевать. Слова «дай» и «нет» будут чуть ли не единственными в его скудном словарном запасе. Помни, что недосказанное в младенчестве «нельзя» и «надо» - потом никакими «не смей» и «не сдавайся» не исправишь.

Главное, следи, чтобы он не мусорил на улице. А будет сорить – заставь его чистить всю улицу. Понимаю, унизительно, но ты же чистил, забыл? Кто сорит в общественных местах – тот никогда не будет учиться в Гарварде. Не знаю, как эти два связаны, но связь между ними определённо есть. Воспитание — это то, как ты себя ведёшь, когда никто тебя не видит. Кроме б-га, разумеется. А кто с ним нынче считается?

Убеди его в том, что это книги, а не лакокрасочный завод, красят наш серый мир в радужные цвета. Только с помощью книг он скажет девушке: «Как многое в моей жизни обесценилось без Вас, девушка». Она же, не найдясь, что ответить, от изумления поцелует его. Скажи ему, в конце концов, что это эффективней и дешевле чем дарить им украшения.
Только к читающему человеку по вечерам приходит Сэлинджер и рассказывает о мальчике, оказавшемся над пропастью. А кто приходит к тёмному человеку? Сантехник и Свидетели Иеговы?

Да, и не забудь предупредить его, что порой он будет чувствовать себя лишним, родившимся не в своё время, будет подавлять острые приступы править миром, а иной раз захочет решать - кому жить, а кто должен умереть. К сожалению, эти синдромы онегина, наполеона и раскольникова не лечатся, они генные. Поноют первые шестьдесят лет и пройдут, ничего страшного.

А в остальном люби его, не балуй, следи за гигиеной и дисциплиной.

Всё, мне пора, техника ждёт (Он у меня инженер),

целую, твой отец.

<СОБЕСЕДОВАНИЕ>

- А что вы умеете? – спросила HR менеджер компании, куда я полгода назад отправлял своё резюме.
Я сидел и разглядывал её маникюр. Ногти были длиннющие, стальные, по-орлиному изогнутые, так и кричали «обцарапаю всю спину». Моя фантазия боролась с моей воспитанностью. Фантазия заметно одолевала.

- Ну так что вы умеете? – повторили ногти.

«А ведь один из них сломан. Вооон тот, безымянный. Видать действительно царапала».
Тут фантазия сокрушительно победила.

- Так вы что-нибудь умеете?
«И действительно, - задумался я по-роденовски, - что?»

Ну, умею орать в караоке по пьяни. Хотя вряд ли её это интересует. Может сказать, что умею вонзать острые карандаши в потолок? Даже чемпионом месяца был на прежней работе. Нет, тоже не то. Небось тут у самих офисных Робин Гудов полно.
«Что же тогда умею? Что же умею?»

Вспомнил роман Прилепина. Там женщина-следователь с пристрастием допрашивала заключённого и задала тот же вопрос. А главный герой не растерялся, стряхнул фуфайку, вытер кровь, и торжественно объявил ей: «Целоваться умею!».

«Может тоже признаться? – мелькнула мысля. - Как бы тоже не дурак, преуспел в этом деле».

Я поправил галстук, прокашлял в кулак, молвил:

- Умею цел… цел… целенаправленно спекулировать производными финансовыми инструментами, - неожиданно для себя составил я предложение из совершенно незнакомых мне слов. Это я, подозреваю, Евроньюз насмотрелся.

- Йиищё, - процедила девушка. На её лице наблюдался процесс думанья. Процесс оказался недолгим. Она привстала, шагнула к окну закурить. Разрешения у меня спрашивать не стала. А к чему? Кабинет её, кресло её, лёгкие её, компания солидная. Дался им спекулянт деривативами?
Взгляд мой с её ногтей перешёл на кусок ткани, когда-то бывший полноценной юбкой. Пытаясь объять необъятное, материя вызывающе разошлась по шву и превратилась в разрез.

- А ещё умею целоваться, - сказал кто-то моими сухими треснутыми губами, что я даже удивлённо обернулся.
Разминувшись с тоненькой сигаретой, торчавшей из алых губ, зажжённая спичка догорала в руке, пока менеджер по кадрам изучала кандидата. Потом вдруг очнулась, будто мои слова долго блуждали по комнате и вот только теперь дошли до её ушей.

- Хорошо, вы свободны. Я вам позвоню… то есть мы вам позвоним, - затараторила HR-ша и выпроводила меня в коридор.

<ПОРОЧНАЯ неЛЮБОВЬ>

Он любит свою родину. Неистово, нервно, с тиком. Точнее сказать полюбливает её, местами и временами. Особенно весной, когда родина, бывает, окутается в зелень, зачирикает, закапает и глядит на него с нежностью щенка. Но с повышением атмосферной температуры, в знойное лето, его любовь перегорает, вянет. Тут связь обратная, не пропорциональная.
Зато на работе любит он родину на зависть всем сотрудникам – пылко, громко, официозно. Должность у него такая – любить родину. Любит он её на бумаге, по телефону, на планёрке, даже в столовой - уплетает третью котлету и любит, любит.
И так каждый день, с девяти утра до шести вечера. Нелёгкая у него работа. А вот после 18:00 перестаёт. Домой ведь пора. Не нести же работу домой? А там другая любовь, молодая, страстная. До самого утра он с ней, а родина остаётся без любви.

Но больше всего родина любится ему за кордоном, где-нибудь, скажем, в Германии или Швейцарии. Закажет он себе белую колбасочку в местном кафе (это дома свинину он не ест, а там, он решает, что можно), сядет среди бюргеров, обмажет колбаску сладкой горчицей, откусит кусочек и любит, жуёт и любит, чавкает и любит, облизывается и любит, аж душа кровоточит.

«Эх, за отчизну обидно, - вздыхает он тяжко и запивает комок пивом».

<ЭТЮД>

«Он проснулся рано. За окном, борясь с тьмой, разгорался рассвет, как разгораются угли, когда чайханщик раздувает огонь, колдуя над шашлыком. Вязкое облако над его головой расплывалось по небу, словно сгущённое молоко на лепёшке из тандыра.

Он накинул на себя куртку цвета спелого винограда и выбежал на улицу. В тёмных лужах тонули редкие снежинки, будто сахар в кофе. Под его ногами хрустел лёд, как потрескивает кокандский нават в пиале зелёного чая. За горизонтом сахарной ватой стелился туман. Слоённым тортом возвышался многоярусный дом, а чёрные вороны кишмишом рассыпались по крыше и требовали у погоды снега – «Каррр! Корррр!» («снег» на узб.). По улицам плыли буханкаобразные автобусы, скользили бутербродные автомобили, дрожали румяные пешеходы. Вдали проглядывались горы, белоснежные, как хорезмский рис в свадебном казане. Вот-вот выглянет шеф-повар солнце и примется готовить рассыпчатый плов…»

Так, стоп! Пожалуй, не стоит писать на голодный желудок. Пойду, перекушу. Всем приятного аппетита!

<РАЗНИЦА ВО ВРЕМЕНИ>

Друг вернулся из Германии:
- Устаю тут, - жалуется он, - уже неделю в Ташкенте, а к разнице во времени так и не привык.
Разница во времени между Ташкентом и Берлином четыре часа, а жить нормально, видите ли, не может, устаёт, чудак.

Ну, а с другой-то стороны, что такое «четыре часа»?
За эти четыре часа тут, у нас, успевают срубить столетние чинары, слепить из них скрипучие шкафы, а на их месте построить какой-нибудь «жри.uz». А в это самое время, в берлинской мэрии, всё ещё будут дискутировать: поливать ли кипарисы на Кайзерштрассе артезианской водой или заменить их удобрение на менее фосфоритный?

За четыре часа сквозь щели наших асфальтов ростки репейника успевают пробиться на свободу, тогда как их лопухи так и будут томиться под тяжестью автобанов.

За четыре часа наш народ успеет перелезть ограждение и пять раз перебежать проезжую часть, а машины пролететь на красный свет, сигналя этому пробегающему народу. Ну, а там их глупый бюргер так и будет тратить свою жизнь, поджидая зелёный свет светофора и шастая по подземным переходам.

Тут-то и задумываешься, а действительно ли между нами разница во времени всего в четыре часа?

<БОЛЕЗНЬ>

Он мерит комнату шагами. Тяжелыми, неторопливыми. От Хемингуэя до Платонова девять футов: два прыжка и ещё пол шажочка. Он не спешит, плывёт, как лодка без вёсел – покойно, покачиваясь.

Подойдёт к старику и глянет в упор. Тот всё улыбается лучистыми морщинками в уголках глаз. Водолазка, пропахшая морем, душит его за горло, как питон. Кепка прячет седину, но годы просочились и в бороду, припорошив её.

Выдохнет он тяжко на портрет и, словно часовой, развернувшись, двинется в противоположную сторону. А там ждут его узкие сомкнутые губы, широкий лоб с бороздами и взгляд, говорящий: «Ты бы жить сперва научился, графоман». Он косится, злится на Платонова: «Учусь, – бубнит он под нос, - учусь я, на бумаге учусь».

А бумага лежит на столе. Ждёт его. Уже час как ждёт. Он же наматывает круги по комнате, то вдоль, то поперёк. Вдруг застынет под люстрой. Свет потеряет его тень. Как ошпаренный, рванёт к столу, схватится за карандаш, припадёт к листу и…
И ничего. Карандаш дрожит, а следить не решается. Лист под ним шуршит, будто смеётся. Смял он его, швырнул прочь.

Классики, застывши на полках, смотрят на него свысока, улыбаются. Стыдно и боязно ему взгляд на них поднять. «Можешь не писать – не пиши!» - слышится ему голос старца.

Тогда свои страхи и сомнения глушит он зельем. «Так надёжней, - решает он, заглатывая очередной стакан. – Сейчас мы развяжем язык карандашу». И вновь наполняет посуду. От этого шаги его ложатся неровные, строки косые, буквы перекошенные. Зато мысль в голове заметается, как речной жерех в сети. То прильнёт, то ускользнёт. То утихнет, уйдёт вглубь. То вдруг задрожит, забурлит, хлынет горячей магмой и покатится кривыми буквами по белому листу…

А утром он прочтёт «потухшую магму», фыркнет брезгливо, скомкает её и отправит в мусорное ведро.

<СЕБЯ>
Я сегодня встретил… себя. Я, то есть он, стоял под дождём, растерянный, уставший, и смотрел в туман. Странное дело, когда он улыбался, на его лице проступали черты матери, мягкие, неуловимые. Но стоило ему только задуматься, уткнувшись в точку, так тяжёлый лик отца глядел чрез его очи.
- Ты чего? – спросил я его, как призрак, выплыв из тумана.
Он как будто и не узнал меня. Долго смотрел, почти не моргал, выдувая пар из ноздрей.
- Я был слаб, - выронил он наконец. – Слабосилен.
Я вдыхал туман и выдыхал пар. От этого, казалось, туманилось в голове. Я сел на корточки, прислонившись к мокрой коре платана. Он продолжал. Он говорил даже не мне, а куда-то в туман:
- Вот я несколько раз прошёл мимо старушки, торгующей фиалками. Ну та, что у метро, помнишь? Эти мёрзлые, увядшие фиалки, чёрт их подери, мне они по ночам теперь снятся. И кровь можно б было почаще сдавать. И Мишку с Камолкой в детдоме проведать. Вечно я псевдозанятой.
Он вытер с лица солёные капли дождя.
- А мечты? Ты помнишь наши мечты? Детские, наивные? Мы же мир спасать хотели, а не торговать!
Я всё слушал его. Мне нечем было его перебить. Он бы меня и не услышал. Его слова паром вылетали в туман и таяли в нём.
- Опять не смог уехать.
- И что в этот раз удержало? – спросил я осторожно.
- Надежда, - выдохнул он, - надежда на перемены. Живучая ж эта тварь - надежда.
Я знал, что его чемодан, по-давлатовски собранный, пылится под кроватью между зимней и летней обувью. Непонятно чего ждёт: жары или стужи.
- Инженер, мечтавший стать писателем, но увядший в виртуальной сатире. Я бы даже сказал «в сортире». Вот так вот, – он то ли усмехнулся, то ли поперхнулся туманом. – А ведь стоящего так ничего и не написал. Слабосилие, понимаешь ли.
А стал ли я лучше в этом году? – вдруг спросил он, взглянув на меня, как смотрят с эшафота в ожидании чуда.
Ответить я так и не решился. Испугался ответа. Я встал. В чудеса я давно уже не верил. Я шагнул в новый туман, оставив позади прошлогоднего себя.

<НАТЮРМОРТ>
Не скажу про всю руку, поскольку не имел чести лицезреть, но средний палец у неё оказался длинный, ухоженный. Золотое колечко обвивало его, как змей посох Асклепия. Кончик пальца был увенчан ногтем цвета морской пены, под стать цвету её авто. Палец торчал из-за окна и стрелкой указывал куда-то в небо. (А столичное небо сегодня действительно было чудным, рыхлым, как одеяло с подушками. Так и хотелось упасть в небо и заснуть.)
Подъехал в плотную. Владелица среднего пальца была изумительна: алые губы на матовом лице отливали лаком подобно красной сумочке от китайского Pradda на сиденье машины, устланном белоснежными чехлами. Локоны спиралями свисали на руль и, казалось, управляли машиной. Её томный взгляд был устремлён вперёд. Томность ей придавали накладные ресницы, тяжёлые, острые, как иглы дикобраза.
Весь этот натюрморт передвигался в спортивном авто на бешеной скорости в 40 км/час, пропуская под себя прерывистые линии дорожной разметки. Наконец, локоны решились-таки докрутить руль и, полностью перестроившись в правый ряд, пропустить меня. Я перестал сигналить и мигать. Проплывая мимо на своём немытом авто, я любовался ей, как любуются Джокондой в Лувре.
Я подмигнул ей аварийками, в ответ её посох Асклепия опять пожелал мне доброго пути.

<ИСПОВЕДЬ>
Утро оказалось злым. Мороз щипался, снег ослеплял. За ночь его выпало столько, что он не пускал меня к машине, заблокировав ворота гаража.
В пижонском костюме, льняной рубашке, со свисающим, как сосулька, бордовым галстуком, я подметал снег. Этот рыхлый крахмальный снег можно было только подмести, ну или пропылесосить. С лопаты он сыпался, как сахар с ложки. Со стороны я выглядел смешным и жалким. Но вокруг не было ни души, только грачи наблюдали с деревьев. Впрочем, и они громко гоготали надо мной.
«Груши обугленные», - обозвал я их по-Пастернаковски и продолжил суетливо мести.
Я спешил, нервно рассыпая снег по обе стороны. Бордовая сосулька маячила, как ходики на старинных часах, отсчитывая время опоздания на работу.
И тут появился он. Сухой старик с бородой белее снега.
- Ты сын …? - он назвал имя отца.
Столько лет прошло, а услышав это редкое имя, вздрагиваю, будто явится он сейчас и попросит отчитаться за то, как я жизнь волочу.
- Конечно ты, - ответил он сам себе и мелко закивал головой. - Тебе бы бороду с усами - будешь вылитый он.
От изумления я забыл поздороваться со старцем и стоял, приобняв метлу.
- Я пешку на h4 передвинул тогда, - почти шёпотом выдавил старик.
Я опешил, не понимая, что он несёт.
- Пешку, говорю, я незаметно сдвинул, когда мы с твоим отцом в шахматы играли. Он тогда не заметил, кашлял отвернувшись. Он тогда уже сильно кашлял.
Седая борода подрагивала, то ли от ветра, то ли от сильно сжатых губ.
- Прости сынок, - голос его дрогнул. - Я должен был тебе это сказать.
Он смолк. Даже грачи притихли. Тишина висела свинцом.
- А ведь по-другому обыграть его в шахматы было невозможно, - сказал он сквозь улыбку.
Я так ничего и не ответил. Старик медленно повернулся и захрустел прочь по свежему снегу.
«Ушёл непобеждённым», - кружилось в голове.
Я присел. Снег, казалось, был тёплым и невероятно чистым, как душа раскаявшегося человека.
Мороз целовал щёки. Грачи басисто пели какую-то мелодию. Утро было добрым.