Добрый вечер всем.
Это мой канал. Здесь я собираюсь публиковать свои рассказы.
Это мой канал. Здесь я собираюсь публиковать свои рассказы.
❤1
<РЕЛИГИОЗНЫЙ АТЕИСТ>
Дядя Яков, друг моего покойного Отца, при Советах был атеистом, впрочем, как и многие другие. Строил коммунизм, было не до религии. После распада, вместе с прочей свободой, пришла и свобода совести. Дядя Яков стал регулярно посещать мечети (синагоги только строились), но делал он это не в благословенную Пятницу, а в святой Шаббат, и молил он в них исключительно своему богу, вероятно прося Аллаха передать его молитвы кому надо. Так нынче он строил свою совесть.
Жена дяди Якова, тётя Света, была русская, христианка, но католичка (там у неё всё запутанно) и, как вы уже наверное догадались, посещала она в основном православные церкви (единственный костёл в городе обернулся в долгострой).
В какой-то момент дядя Яков увлёкся буддизмом, конфуцианством и даже индуизмом. Видимо, решил строить теперь свой внутренний мир. Начал изучать санскрит, закупил Трипитака, Веды и прочие глубоко-философские трактаты, обставил гостиную позолоченными статуями Будды. Даже съездил в Китай, Тайланд и Индию, правда по бизнесу, но и о Будде с Кришной не забывал.
И вот в один прекрасный день решил дядя Яков иммигрировать, ясное дело, в Израиль. Видимо обстраивать теперь свою старость. С визой у него особо проблемы не возникли, хотя, надо сказать, в жилах у дяди текла не только еврейская кровь, но и кровь Отца, когда-то второпях перелитая в неотложке после глупого ДТП. Происхождения разные, а группа и резус совпали, вот и перелили. Ну, так дружба ж!
Вот так проводили мы дядю Якова - в прошлом атеиста ныне с буддийским мировоззрением, с русской женой-католичкой, и с еврейской кровью в жилах, густо разбавленная горячей азиатской кровью Отца - в Израиль.
Дядя Яков, друг моего покойного Отца, при Советах был атеистом, впрочем, как и многие другие. Строил коммунизм, было не до религии. После распада, вместе с прочей свободой, пришла и свобода совести. Дядя Яков стал регулярно посещать мечети (синагоги только строились), но делал он это не в благословенную Пятницу, а в святой Шаббат, и молил он в них исключительно своему богу, вероятно прося Аллаха передать его молитвы кому надо. Так нынче он строил свою совесть.
Жена дяди Якова, тётя Света, была русская, христианка, но католичка (там у неё всё запутанно) и, как вы уже наверное догадались, посещала она в основном православные церкви (единственный костёл в городе обернулся в долгострой).
В какой-то момент дядя Яков увлёкся буддизмом, конфуцианством и даже индуизмом. Видимо, решил строить теперь свой внутренний мир. Начал изучать санскрит, закупил Трипитака, Веды и прочие глубоко-философские трактаты, обставил гостиную позолоченными статуями Будды. Даже съездил в Китай, Тайланд и Индию, правда по бизнесу, но и о Будде с Кришной не забывал.
И вот в один прекрасный день решил дядя Яков иммигрировать, ясное дело, в Израиль. Видимо обстраивать теперь свою старость. С визой у него особо проблемы не возникли, хотя, надо сказать, в жилах у дяди текла не только еврейская кровь, но и кровь Отца, когда-то второпях перелитая в неотложке после глупого ДТП. Происхождения разные, а группа и резус совпали, вот и перелили. Ну, так дружба ж!
Вот так проводили мы дядю Якова - в прошлом атеиста ныне с буддийским мировоззрением, с русской женой-католичкой, и с еврейской кровью в жилах, густо разбавленная горячей азиатской кровью Отца - в Израиль.
❤1
Ну и о женщинах, специально на 1 Мая!
< О ЖЕНЩИНАХ ЗА 40 >
(по М.Жванецкому)
Вот она. Афродита далеко забальзаковского возраста. Статная. Мелодичная. Она не ходит - шествует. Не говорит - поёт.
Её искрящие глаза и солнечная улыбка разглаживают еле заметные морщинки.
Она всё более доверяет утренней пробежке с контрастным душем, и менее китайско-французской косметике.
Она любознательна. В её сумочке всегда есть книжечка. Бывает и на иностранных языках. Она легко переходит с родного языка на русский.
Её всё больше будоражит судьба женщины в песках у Кобо Абэ, нежели героини латиноамериканских сериалов.
Ей интересна заграница, но она её давно не манит. Манит семья. Сын да муж. Столпы её счастья. Заботливая мать. Любящая жена. Она в меру глупенькая, и не в меру мудрая.
Обожает Лигу Чемпионов и разбирается в хоккее. Машину водит под Вивальди, а всплакнуть любит под Шопена. А слёзы эти у неё от умеренности, безмятежности, от простого женского счастья.
Она вовсе не наивна, но верит в чудо и немного в Деда Мороза.
Мужчины ей вслед обычно оборачиваются, но свиснуть – никогда. Ею молча восхищаются, нервно примеривая себя в её годы.
Разумеется, она не курит, потому что и не начинала. К чему ей этот дешёвый пафос?
Она бесстрашна. Понимая, что перемены это и есть жизнь, она их вовсе не боится. Напротив, она сама - перемена. Всегда разная. То дерзкая и милая с мальчишеской причёской, то нежная и страстная с длинными локонами.
Вот она. Афродита.
Однажды, выйдя из морской пены, появилась она на наших улицах… и растаяла, видимо, до следующего Потопа.
< О ЖЕНЩИНАХ ЗА 40 >
(по М.Жванецкому)
Вот она. Афродита далеко забальзаковского возраста. Статная. Мелодичная. Она не ходит - шествует. Не говорит - поёт.
Её искрящие глаза и солнечная улыбка разглаживают еле заметные морщинки.
Она всё более доверяет утренней пробежке с контрастным душем, и менее китайско-французской косметике.
Она любознательна. В её сумочке всегда есть книжечка. Бывает и на иностранных языках. Она легко переходит с родного языка на русский.
Её всё больше будоражит судьба женщины в песках у Кобо Абэ, нежели героини латиноамериканских сериалов.
Ей интересна заграница, но она её давно не манит. Манит семья. Сын да муж. Столпы её счастья. Заботливая мать. Любящая жена. Она в меру глупенькая, и не в меру мудрая.
Обожает Лигу Чемпионов и разбирается в хоккее. Машину водит под Вивальди, а всплакнуть любит под Шопена. А слёзы эти у неё от умеренности, безмятежности, от простого женского счастья.
Она вовсе не наивна, но верит в чудо и немного в Деда Мороза.
Мужчины ей вслед обычно оборачиваются, но свиснуть – никогда. Ею молча восхищаются, нервно примеривая себя в её годы.
Разумеется, она не курит, потому что и не начинала. К чему ей этот дешёвый пафос?
Она бесстрашна. Понимая, что перемены это и есть жизнь, она их вовсе не боится. Напротив, она сама - перемена. Всегда разная. То дерзкая и милая с мальчишеской причёской, то нежная и страстная с длинными локонами.
Вот она. Афродита.
Однажды, выйдя из морской пены, появилась она на наших улицах… и растаяла, видимо, до следующего Потопа.
❤1
Немного юмора:
< SOCIETY >
(16+ !!!)
В пору моей ранней профессиональной карьеры в одном из респектабельных, но государственных учреждений попал я под зоркое внимание самого Первого Лица. Лицо у «Первого Лица» было просветлённое, старческое, ведь и было-то ему лет двести, а то и все триста, никак не меньше. Но и в этом преклонном возрасте руководил старец предприятием умело, знаючи. Что взять, старая школа!
Но, как и всем старикам, время от времени ему были нужны свободные уши, желательно молодые, дабы мог он нравоучить, вторя «Да я в твоём-то возрасте…». Вот тут-то он меня и заприметил, «зелёного», с глупой улыбкой на физиономии, зато с ушами и весь в амбициях.
Помню, любил старик под пиалку зелёного чая, аккуратно разбавленной вискарём (может это и был его секрет долголетия?), рассказывать как на приёме у Сталина у него коленки тряслись.
- А вот когда Никита Сергеевич назначил меня руководить этим предприятием, - неспешным старческим голосом в сотый раз повествовал он мне свою историю, - министром был у нас некий Ахмадбой. Редкая сволочь, царство ему небесная, - старик выругался и перекрестился. – Сколько же их было на моём веку! Я и счёт им уже потерял. Вот и нынешнего, как ты знаешь, Ахмадбойем звать. Оно и получается, что «от Ахмадбойя до Ахмадбойя без инфаркта, паралича и геморроя»! - и каждый раз на этом месте старик искренно хихикал от столь удачной рифмовки.
Впрочем, надо сказать, что насчёт геморроя он слукавил. Знающие люди поведали, что было дело, сей недуг не обошёл его стороной. Оно и не удивительно, полстолетия бессменно сидеть на одном кресле и у роденовского «Мыслителя» геморрой выскочит. Но сейчас не об этом.
И вот однажды вызывает меня этот динозавр к себе на зелёный чаёк. По правде говоря, у меня от этого чая уже и давление маленько стало расшатываться. Вискарём-то он только свой чай заправлял, а мой лишь сахарком, и то лишь в два кусочка. «Мал ещё для раствора!» - обосновывал старый скупердяй.
Я постучался.
- Разрешите?
- Вот ты мне скажи, - с порога набросилось на меня «Первое Лицо», - как теперь наша доблестная компания зовётся?
- Общество? – неуверенно произнёс я.
- Это понятно, ты мне на ихнем это скажи, как на бланке.
- Society, - громко произнёс я, хвастаясь своим среднезападным акцентом.
- Вот, вот! И я о том же! Об «Об-щес-тве»! – прошипел старик. – Повтори-ка ещё раз.
- Сосаэти!
- Это у тебя «общество» как «общество», а в моих устах это слово приобретает иной, вульгарный смысл и звучит как требование… «Сосайте»! Причём вежливое такое, на «Вы» даже!
Я стоял и недоумевал: «Скорее бы уже зелёный чай, Сталин и геморрой, а то дел невпроворот».
- Это я ещё сейчас на «сосайте» перешёл, добрые люди подсказали, а до недавних-то пор я нашим иностранным коллегам вообще назойливо предлагал: «Сосите», ну как написанно, так я и читаю!
Я проглотил свой смех. Поперхнулся. Запил зелёным чаем, без вискаря. Тот с шумом унёс смех куда-то в желудок.
- Пошлый буржуйский язык! – выругался старик. - Ты представляешь, если бы я у товарища Сталина что-то подобное сказал бы! Да я бы сам стал умолять его выслать меня в ГУЛАГ по 58 статье! А сегодня-то что? Да я каждый вторник на планёрке коллегам предлагаю… это самое.
А секретарша моя, Римма, постоянно краснеет слыша от меня это слово. Я-то ей приказ или протокол надиктовываю, а ей, небось, намёки слышатся, причём не двусмысленные.
В этот раз заглотнуть свой смех мне не удалось.
- Тебе, дураку, смешно, а мне-то страшно, вдруг она сдури возьмет и примет моё предложение?!
Тут я уже совсем взорвался, аж чай пролил.
Хороший был человек в нашем «сосайте»!
< SOCIETY >
(16+ !!!)
В пору моей ранней профессиональной карьеры в одном из респектабельных, но государственных учреждений попал я под зоркое внимание самого Первого Лица. Лицо у «Первого Лица» было просветлённое, старческое, ведь и было-то ему лет двести, а то и все триста, никак не меньше. Но и в этом преклонном возрасте руководил старец предприятием умело, знаючи. Что взять, старая школа!
Но, как и всем старикам, время от времени ему были нужны свободные уши, желательно молодые, дабы мог он нравоучить, вторя «Да я в твоём-то возрасте…». Вот тут-то он меня и заприметил, «зелёного», с глупой улыбкой на физиономии, зато с ушами и весь в амбициях.
Помню, любил старик под пиалку зелёного чая, аккуратно разбавленной вискарём (может это и был его секрет долголетия?), рассказывать как на приёме у Сталина у него коленки тряслись.
- А вот когда Никита Сергеевич назначил меня руководить этим предприятием, - неспешным старческим голосом в сотый раз повествовал он мне свою историю, - министром был у нас некий Ахмадбой. Редкая сволочь, царство ему небесная, - старик выругался и перекрестился. – Сколько же их было на моём веку! Я и счёт им уже потерял. Вот и нынешнего, как ты знаешь, Ахмадбойем звать. Оно и получается, что «от Ахмадбойя до Ахмадбойя без инфаркта, паралича и геморроя»! - и каждый раз на этом месте старик искренно хихикал от столь удачной рифмовки.
Впрочем, надо сказать, что насчёт геморроя он слукавил. Знающие люди поведали, что было дело, сей недуг не обошёл его стороной. Оно и не удивительно, полстолетия бессменно сидеть на одном кресле и у роденовского «Мыслителя» геморрой выскочит. Но сейчас не об этом.
И вот однажды вызывает меня этот динозавр к себе на зелёный чаёк. По правде говоря, у меня от этого чая уже и давление маленько стало расшатываться. Вискарём-то он только свой чай заправлял, а мой лишь сахарком, и то лишь в два кусочка. «Мал ещё для раствора!» - обосновывал старый скупердяй.
Я постучался.
- Разрешите?
- Вот ты мне скажи, - с порога набросилось на меня «Первое Лицо», - как теперь наша доблестная компания зовётся?
- Общество? – неуверенно произнёс я.
- Это понятно, ты мне на ихнем это скажи, как на бланке.
- Society, - громко произнёс я, хвастаясь своим среднезападным акцентом.
- Вот, вот! И я о том же! Об «Об-щес-тве»! – прошипел старик. – Повтори-ка ещё раз.
- Сосаэти!
- Это у тебя «общество» как «общество», а в моих устах это слово приобретает иной, вульгарный смысл и звучит как требование… «Сосайте»! Причём вежливое такое, на «Вы» даже!
Я стоял и недоумевал: «Скорее бы уже зелёный чай, Сталин и геморрой, а то дел невпроворот».
- Это я ещё сейчас на «сосайте» перешёл, добрые люди подсказали, а до недавних-то пор я нашим иностранным коллегам вообще назойливо предлагал: «Сосите», ну как написанно, так я и читаю!
Я проглотил свой смех. Поперхнулся. Запил зелёным чаем, без вискаря. Тот с шумом унёс смех куда-то в желудок.
- Пошлый буржуйский язык! – выругался старик. - Ты представляешь, если бы я у товарища Сталина что-то подобное сказал бы! Да я бы сам стал умолять его выслать меня в ГУЛАГ по 58 статье! А сегодня-то что? Да я каждый вторник на планёрке коллегам предлагаю… это самое.
А секретарша моя, Римма, постоянно краснеет слыша от меня это слово. Я-то ей приказ или протокол надиктовываю, а ей, небось, намёки слышатся, причём не двусмысленные.
В этот раз заглотнуть свой смех мне не удалось.
- Тебе, дураку, смешно, а мне-то страшно, вдруг она сдури возьмет и примет моё предложение?!
Тут я уже совсем взорвался, аж чай пролил.
Хороший был человек в нашем «сосайте»!
❤1
< И ПУСТЬ ВЕСЬ МИР РУШИТСЯ >
Видел недавно объявление, человек отчаянно искал место, где готовят суп из змеи. Вспомнил покойного Отца. Тот же недуг. Врачи на этой стадии болезни обычно прописывают змеиный суп. Прописать сразу «смерть» им не велит Гиппократ вот они за змею, как за соломинку, и хватаются. А ты пока об этом не знаешь, и бежишь себе счастливый, в поисках рептилии-панацеи. Да что там змея, пропиши врач борщ из мамонта, я бы за мамонтом в мезозой бы вломился.
Не без помощи храбрых людей, словил я в горах подколодную и в баклажку её. Длиной змейка оказалась аккурат… в три литра. Линейку не прикладывал, а объём был на таре указан.
Фобия фобией, а животных я малость уважаю. Именно из глубокого уважения к фауне я и не стал плотно прикрывать крышку тары. Пусть, мол, змеюка дышит, ехать ведь не близко. К тому же повар велел пленника, как вражеского языка, доставить живым. В общем, два часа дружно ехали мы с ним под классическую музыку: я за рулём, он под ногами. Пока я мирно крутил баранку, ни о чём не догадываясь, он, несколько раз переползая меж педалей и ног, исследовал салон моей машины. Видимо машина, как и творчество Вивальди, пришлась по душе моему спутнику, потому как кусать он меня не стал, а залёг под сиденье водителя, свернулся клубком, да и заснул умиротворённо. Проснулся он уже в кастрюле. Но я его всё равно уважаю. Как представлю его в машине под ногами, так сразу и «уважаю», ненормативно.
Вот так, сам того не желая, я почти излечился от герпетофобии.
Узнав про инцидент, Отец рассказал другой метод борьбы со страхом:
«К 2012 году, кстати, ровно в день твоего рождения, Майи обещают конец света. Столько я уже вряд ли проживу, а ты смотри, не проспи апокалипсис. Достань из полки «Заратустру». Возьми моё кресло-качалку, правда, скрипит оно ужасно, ну да б-г с ним. Выйди во двор. Налей себе шампанского. Будет сын, посади его к себе на колени… и читай. И пусть весь мир рушится, а ты не боись.»
Вот уже пять лет как мы пережили конец света. В холодильнике мёрзнет «Krug». Ницше без надобности пылится на полке. Кресло давно уже не качается. И сын растёт, с отцовскими глазами.
Видел недавно объявление, человек отчаянно искал место, где готовят суп из змеи. Вспомнил покойного Отца. Тот же недуг. Врачи на этой стадии болезни обычно прописывают змеиный суп. Прописать сразу «смерть» им не велит Гиппократ вот они за змею, как за соломинку, и хватаются. А ты пока об этом не знаешь, и бежишь себе счастливый, в поисках рептилии-панацеи. Да что там змея, пропиши врач борщ из мамонта, я бы за мамонтом в мезозой бы вломился.
Не без помощи храбрых людей, словил я в горах подколодную и в баклажку её. Длиной змейка оказалась аккурат… в три литра. Линейку не прикладывал, а объём был на таре указан.
Фобия фобией, а животных я малость уважаю. Именно из глубокого уважения к фауне я и не стал плотно прикрывать крышку тары. Пусть, мол, змеюка дышит, ехать ведь не близко. К тому же повар велел пленника, как вражеского языка, доставить живым. В общем, два часа дружно ехали мы с ним под классическую музыку: я за рулём, он под ногами. Пока я мирно крутил баранку, ни о чём не догадываясь, он, несколько раз переползая меж педалей и ног, исследовал салон моей машины. Видимо машина, как и творчество Вивальди, пришлась по душе моему спутнику, потому как кусать он меня не стал, а залёг под сиденье водителя, свернулся клубком, да и заснул умиротворённо. Проснулся он уже в кастрюле. Но я его всё равно уважаю. Как представлю его в машине под ногами, так сразу и «уважаю», ненормативно.
Вот так, сам того не желая, я почти излечился от герпетофобии.
Узнав про инцидент, Отец рассказал другой метод борьбы со страхом:
«К 2012 году, кстати, ровно в день твоего рождения, Майи обещают конец света. Столько я уже вряд ли проживу, а ты смотри, не проспи апокалипсис. Достань из полки «Заратустру». Возьми моё кресло-качалку, правда, скрипит оно ужасно, ну да б-г с ним. Выйди во двор. Налей себе шампанского. Будет сын, посади его к себе на колени… и читай. И пусть весь мир рушится, а ты не боись.»
Вот уже пять лет как мы пережили конец света. В холодильнике мёрзнет «Krug». Ницше без надобности пылится на полке. Кресло давно уже не качается. И сын растёт, с отцовскими глазами.
❤2
<НЕ НАДО>
(ко дню Победы посвящается)
ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ.
Самолёт готовился к взлёту. 91-летний генерал армии в отставке Гареев Махмут Ахметович расположился в эконом-классе. Тем же рейсом, но уже бизнес-классом, летел молодой человек, менеджер нефтегазовой компании.
Менеджер, приметив ветерана, вскочил с места и направился к старику. Привёл он его за руку в бизнес класс, да и усадил на своё место. Снял с него тяжёлый китель, увешанный орденами Победы: четыре «Красного Знамени», три «Красной Звезды», «Ленина», «Невского», «Отечественной войны» и «За заслуги» III степени. Награды теснились и звенели в унисон. Уважил старика молодой человек. Даже обувь с него снял. Приспустил спинку кресла. Накрыл одеялом. Прикрыл иллюминатор и, собрав свои вещи, ушёл в эконом-класс на его место.
Всё вроде бы правильно, всё верно. Да вот только на посадке у трапа не пустили старика через VIP зону пройти, минуя огромную очередь. Дескать, сервис этот платный, и платить надобно заранее. А стоит проход этот совсем недешёво. Человек этот в своей жизни прошёл немало зон, причём смертельных. Рисковал и заплатил многим. Но видимо недостаточно заплатил, коли по VIP зоне пройти не позволили. Опять вступился менеджер за старика, уже и платить собирался, да оборвал его старик:
- Нет, сынок, спасибо, НЕ НАДО.
Фронтовик поправил фуражку, застегнул пуговицы кителя, поднял свой чемодан, выпрямил плечи и маршальской походкой направился на выход эконом-класса. Там, в толпе молодых и беспечных, он и исчез, как исчезали все герои. И только изредка где-то очень далеко можно было всё ещё услышать угасающий звон то ли боевых медалей, то ли церковных колоколов.
(ко дню Победы посвящается)
ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ.
Самолёт готовился к взлёту. 91-летний генерал армии в отставке Гареев Махмут Ахметович расположился в эконом-классе. Тем же рейсом, но уже бизнес-классом, летел молодой человек, менеджер нефтегазовой компании.
Менеджер, приметив ветерана, вскочил с места и направился к старику. Привёл он его за руку в бизнес класс, да и усадил на своё место. Снял с него тяжёлый китель, увешанный орденами Победы: четыре «Красного Знамени», три «Красной Звезды», «Ленина», «Невского», «Отечественной войны» и «За заслуги» III степени. Награды теснились и звенели в унисон. Уважил старика молодой человек. Даже обувь с него снял. Приспустил спинку кресла. Накрыл одеялом. Прикрыл иллюминатор и, собрав свои вещи, ушёл в эконом-класс на его место.
Всё вроде бы правильно, всё верно. Да вот только на посадке у трапа не пустили старика через VIP зону пройти, минуя огромную очередь. Дескать, сервис этот платный, и платить надобно заранее. А стоит проход этот совсем недешёво. Человек этот в своей жизни прошёл немало зон, причём смертельных. Рисковал и заплатил многим. Но видимо недостаточно заплатил, коли по VIP зоне пройти не позволили. Опять вступился менеджер за старика, уже и платить собирался, да оборвал его старик:
- Нет, сынок, спасибо, НЕ НАДО.
Фронтовик поправил фуражку, застегнул пуговицы кителя, поднял свой чемодан, выпрямил плечи и маршальской походкой направился на выход эконом-класса. Там, в толпе молодых и беспечных, он и исчез, как исчезали все герои. И только изредка где-то очень далеко можно было всё ещё услышать угасающий звон то ли боевых медалей, то ли церковных колоколов.
❤1
ИСТОРИЯ ВТОРАЯ.
В маленьком книжном магазине «Княгиня», что у метро Горького, произошла перепалка между двумя стариками. Эльза Рихардовна, хозяйка магазина, мне шепотом пояснила, что эти двое - фронтовики, орденоносцы, к тому же заядлые спорщики. А спорят они везде и о всяком, что, так или иначе, касается ВОВ: о неточностях в «Воспоминаниях» Жукова, о мнимой необходимости открытия Второго Фронта, о готовности Третьего рейха к войне на два, а то и на три фронта и др. А сейчас, как выяснилось, не поделили они полное собрание сочинений товарища Сталина в 18 томах. Книги эти были, мягко говоря, не совсем в хорошем состоянии и к тому же стоили недёшево. Тем не менее, спор разгорался не на шутку:
- Иосиф Виссарионович уже давно куплен, - хрипел тот, что опирался на трость, хотя сейчас он ей как шашкой махал над головой. - Я Эльзе залог оставлял ещё месяц назад.
- Ты, безбожник, - отвечал ему второй, - знай же, что товарищ Сталин никогда никому не продавался. Он и сына-то родимого на генерала Паулюса менять не стал, а ты его, видите ли, купил! – цеплялся он за слова, крепко сжимая под мышкой старую шахматную доску.
- А Сталин-то тебе зачем, слепой? Ты же очками своими разбитыми ферзя от короля не отличишь, как же ты их читать собираешься, а? – орал первый, тыкая своей тростью в ветхие книжки, что на верхней полке выстроились.
- Не твоё это дело, хромой. Сам, небось, тоже не шибко зрячий. А в шахматах я тебя и без ферзя зашахую, понял?
В общем, сошлись они на том, что сыграют три партии в шахматы, кто победит - тому и Сталин. Я и ещё несколько зевак, сгорая от любопытства, чем это всё закончится, естественно последовали за ними. А закончилось всё тем, что книги достались тому, кто живо тростью махал. Ветеран, что в очках был, и вправду зевнул Ферзя и дважды сдал партию.
- И всё же скажи-ка ты мне, - уже спокойно пакуя свои честно выигранные книги, докучал победитель своего извечного оппонента, - зачем тебе они, а? У тебя же пенсия, небось, аккурат на хлеб и лекарства?
Старик подумал с минуту, протёр свои очки и, ещё сильнее прижав свои шахматы, признался: - Понимаешь, я вот встану утречком ранёхонько, включу свет в комнате, гляну на эти книжки, потрогаю их, и на душе легко-то как станется.
Тут старик, что аккуратно паковал фолиант в сумки, вдруг замер. Оглядел он каждую книжонку. Потрогал их. Призадумался. Ну и решил уступить их товарищу по фронту:
- Так уж быть, старый чёрт, - выдохнул он, - бери, твои они.
Глаза у второго сверкнули. Осанка выпрямилась, будто «Прощание славянки» услышал. Кивнул он в знак благодарности, но дрогнувшим голосом сказал:
- НЕ НАДО. Ты их выиграл.
Быстрыми шагами он вышел из магазина, как дитя обняв свои старые шахматы, видавшие ещё горящий Рейхстаг.
В маленьком книжном магазине «Княгиня», что у метро Горького, произошла перепалка между двумя стариками. Эльза Рихардовна, хозяйка магазина, мне шепотом пояснила, что эти двое - фронтовики, орденоносцы, к тому же заядлые спорщики. А спорят они везде и о всяком, что, так или иначе, касается ВОВ: о неточностях в «Воспоминаниях» Жукова, о мнимой необходимости открытия Второго Фронта, о готовности Третьего рейха к войне на два, а то и на три фронта и др. А сейчас, как выяснилось, не поделили они полное собрание сочинений товарища Сталина в 18 томах. Книги эти были, мягко говоря, не совсем в хорошем состоянии и к тому же стоили недёшево. Тем не менее, спор разгорался не на шутку:
- Иосиф Виссарионович уже давно куплен, - хрипел тот, что опирался на трость, хотя сейчас он ей как шашкой махал над головой. - Я Эльзе залог оставлял ещё месяц назад.
- Ты, безбожник, - отвечал ему второй, - знай же, что товарищ Сталин никогда никому не продавался. Он и сына-то родимого на генерала Паулюса менять не стал, а ты его, видите ли, купил! – цеплялся он за слова, крепко сжимая под мышкой старую шахматную доску.
- А Сталин-то тебе зачем, слепой? Ты же очками своими разбитыми ферзя от короля не отличишь, как же ты их читать собираешься, а? – орал первый, тыкая своей тростью в ветхие книжки, что на верхней полке выстроились.
- Не твоё это дело, хромой. Сам, небось, тоже не шибко зрячий. А в шахматах я тебя и без ферзя зашахую, понял?
В общем, сошлись они на том, что сыграют три партии в шахматы, кто победит - тому и Сталин. Я и ещё несколько зевак, сгорая от любопытства, чем это всё закончится, естественно последовали за ними. А закончилось всё тем, что книги достались тому, кто живо тростью махал. Ветеран, что в очках был, и вправду зевнул Ферзя и дважды сдал партию.
- И всё же скажи-ка ты мне, - уже спокойно пакуя свои честно выигранные книги, докучал победитель своего извечного оппонента, - зачем тебе они, а? У тебя же пенсия, небось, аккурат на хлеб и лекарства?
Старик подумал с минуту, протёр свои очки и, ещё сильнее прижав свои шахматы, признался: - Понимаешь, я вот встану утречком ранёхонько, включу свет в комнате, гляну на эти книжки, потрогаю их, и на душе легко-то как станется.
Тут старик, что аккуратно паковал фолиант в сумки, вдруг замер. Оглядел он каждую книжонку. Потрогал их. Призадумался. Ну и решил уступить их товарищу по фронту:
- Так уж быть, старый чёрт, - выдохнул он, - бери, твои они.
Глаза у второго сверкнули. Осанка выпрямилась, будто «Прощание славянки» услышал. Кивнул он в знак благодарности, но дрогнувшим голосом сказал:
- НЕ НАДО. Ты их выиграл.
Быстрыми шагами он вышел из магазина, как дитя обняв свои старые шахматы, видавшие ещё горящий Рейхстаг.
ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ.
В той войне мой Дед, с папиной стороны, стрелял редко, но прицельно. Снайперам так полагалось.
Вот он лежит замаскированный в болотистой местности, где-то под Львовом, глядит на свою войну сквозь оптический прицел, а сам аул родимый вспоминает. Невестку с матерью. Отца покойного. Окружённый берёзками, тоскует он по чинарам тысячелетним.
«Дыни с арбузами, небось, гниют под солнцем. Хлопок, поди, окрасил поля в белоснежный цвет. Колос ржаной, чай, шелестит по ночам. Покос на носу. А я тут фашиста, словно зайца из кустов, выжидаю».
И вдруг замаячит на мушке фриц. Котелок на голове, гармошка во рту. Стреляй, не хочу!
«Не наааш, - шепчет Деда винтовке. Сдружились они с ней. А с кем ещё общаться, если часами лежишь, не шевелясь, а вокруг лишь смрад да комары? – Не наааш».
В рядовых немцев стрелять не велено. Велено беречь патроны. Вот и выискивает Деда чёрные кресты штурмбаннфюреров. Выжидает. Выцеливает. Вычёркивает сплошь офицеров.
А годы спустя спросят его невзначай, сколько ж фрицов он отстрелял. А Деда глянет им в упор, будто на мушку берёт, и холод по спине. Он ведь правоверный, хоть и советский, мусульманин. Задумается тяжко о деяниях, пригорюнится малость, затем нахмурившись, отчеканит грозно:
- Не надо об этом. НЕ НАДО.
В той войне мой Дед, с папиной стороны, стрелял редко, но прицельно. Снайперам так полагалось.
Вот он лежит замаскированный в болотистой местности, где-то под Львовом, глядит на свою войну сквозь оптический прицел, а сам аул родимый вспоминает. Невестку с матерью. Отца покойного. Окружённый берёзками, тоскует он по чинарам тысячелетним.
«Дыни с арбузами, небось, гниют под солнцем. Хлопок, поди, окрасил поля в белоснежный цвет. Колос ржаной, чай, шелестит по ночам. Покос на носу. А я тут фашиста, словно зайца из кустов, выжидаю».
И вдруг замаячит на мушке фриц. Котелок на голове, гармошка во рту. Стреляй, не хочу!
«Не наааш, - шепчет Деда винтовке. Сдружились они с ней. А с кем ещё общаться, если часами лежишь, не шевелясь, а вокруг лишь смрад да комары? – Не наааш».
В рядовых немцев стрелять не велено. Велено беречь патроны. Вот и выискивает Деда чёрные кресты штурмбаннфюреров. Выжидает. Выцеливает. Вычёркивает сплошь офицеров.
А годы спустя спросят его невзначай, сколько ж фрицов он отстрелял. А Деда глянет им в упор, будто на мушку берёт, и холод по спине. Он ведь правоверный, хоть и советский, мусульманин. Задумается тяжко о деяниях, пригорюнится малость, затем нахмурившись, отчеканит грозно:
- Не надо об этом. НЕ НАДО.
< ОРЛЕАНСКАЯ ТЁТУШКА >
Моя тётушка добрейший души человек... если, конечно, вглядеться пристальней, игнорируя её знаменитую везувийскую вспыльчивость, крутой как яйца Фаберже нрав и острый как вассаби язык. По профессии она, видите ли, врач, тайно любит резать по живому, а вот по призванию является она бескорыстным поборником истины в её последней инстанции. Временами бывает совмещает она роль "грозы" всех "лезущих без очереди", "подрезающих слева" и "свинячащих на улицах города". Если вам доводилось лицезреть на улице невменяемую женщину в позе Орлеанской девы кичащуюся за "чистоту и порядок", то будьте уверены, это она, моя тётушка собственной персоной.
Нет, вы не подумайте, я люто люблю свою тётушку, по крайней мере, пытаюсь.
И надо же такому случиться, что вчера этот святейший человек грянул к нам в гости.
- Всё жизнь свою прожигаешь, племянник? - чуть ли не с порога метнула она в меня.
Я увернулся.
- Тоже рад Вас видеть, проходите!
Чайку попили сравнительно безболезненно. А вот после понеслась родимая:
- Тебя чему Отец-то учил? - начала она ласково. - Ну, вот чего ты добился в своей жизни? Создал что?
- Ага, - отвечаю я красноречиво, - создал, вона лежит!
В лесу раздавался топор дровосека, тьфу ты, в коляске мирно сопел карапуз.
- И много ли ума понадобилось для этого?
(Напомню, что тётя - врач, так что об анатомии с ней лучше не препираться.)
- Вот ты можешь, скажем, слепить Айфон в своём гараже? - продолжала она свой допрос с пристрастием.
- Слепить могу, - уверенно парировал я, вспомнив, что действительно недавно слепил-таки треснувшую крышку телефона. – И гараж имеется.
- Ну, тогда что ж ты жизнь свою на gluteus maximus просиживаешь, как баран, на ящик таращась, а?
"Gluteus maximus" неожиданно оказалось тем местом, куда мы себе обычно приключение зарабатываем (прим. автора).
Видимо, у врачей это в крови - в любом человек узреть потенциального больного, ещё недообследованного, но которого срочно надо спасать. Так за один вечер я прошёл весь курс психоанализа по Фрейду. Причём на практике.
Под конец, уже поставив мне неутешительный диагноз и собираясь уходить, тётя резюмировала:
- Ты хоть книжонку бы написал, что ли. А то помрёшь и вспомнить-то не о чем.
А я ведь предупреждал, что режет она по живому, любит она это дело.
- Ну, я вообще-то как бы ещё пожить планировал, если, конечно, никто не против.
- Что ж, племяшка, живи, но книгу всё ж напиши.
И уже у дверей тётушка, задумавшись маленько, оглядев меня и карапуза, шепнула: «Береги вас Б-г!».
Люблю я её люто.
Моя тётушка добрейший души человек... если, конечно, вглядеться пристальней, игнорируя её знаменитую везувийскую вспыльчивость, крутой как яйца Фаберже нрав и острый как вассаби язык. По профессии она, видите ли, врач, тайно любит резать по живому, а вот по призванию является она бескорыстным поборником истины в её последней инстанции. Временами бывает совмещает она роль "грозы" всех "лезущих без очереди", "подрезающих слева" и "свинячащих на улицах города". Если вам доводилось лицезреть на улице невменяемую женщину в позе Орлеанской девы кичащуюся за "чистоту и порядок", то будьте уверены, это она, моя тётушка собственной персоной.
Нет, вы не подумайте, я люто люблю свою тётушку, по крайней мере, пытаюсь.
И надо же такому случиться, что вчера этот святейший человек грянул к нам в гости.
- Всё жизнь свою прожигаешь, племянник? - чуть ли не с порога метнула она в меня.
Я увернулся.
- Тоже рад Вас видеть, проходите!
Чайку попили сравнительно безболезненно. А вот после понеслась родимая:
- Тебя чему Отец-то учил? - начала она ласково. - Ну, вот чего ты добился в своей жизни? Создал что?
- Ага, - отвечаю я красноречиво, - создал, вона лежит!
В лесу раздавался топор дровосека, тьфу ты, в коляске мирно сопел карапуз.
- И много ли ума понадобилось для этого?
(Напомню, что тётя - врач, так что об анатомии с ней лучше не препираться.)
- Вот ты можешь, скажем, слепить Айфон в своём гараже? - продолжала она свой допрос с пристрастием.
- Слепить могу, - уверенно парировал я, вспомнив, что действительно недавно слепил-таки треснувшую крышку телефона. – И гараж имеется.
- Ну, тогда что ж ты жизнь свою на gluteus maximus просиживаешь, как баран, на ящик таращась, а?
"Gluteus maximus" неожиданно оказалось тем местом, куда мы себе обычно приключение зарабатываем (прим. автора).
Видимо, у врачей это в крови - в любом человек узреть потенциального больного, ещё недообследованного, но которого срочно надо спасать. Так за один вечер я прошёл весь курс психоанализа по Фрейду. Причём на практике.
Под конец, уже поставив мне неутешительный диагноз и собираясь уходить, тётя резюмировала:
- Ты хоть книжонку бы написал, что ли. А то помрёшь и вспомнить-то не о чем.
А я ведь предупреждал, что режет она по живому, любит она это дело.
- Ну, я вообще-то как бы ещё пожить планировал, если, конечно, никто не против.
- Что ж, племяшка, живи, но книгу всё ж напиши.
И уже у дверей тётушка, задумавшись маленько, оглядев меня и карапуза, шепнула: «Береги вас Б-г!».
Люблю я её люто.
<ЮРОДИВЫЙ>
Старая панельная хрущевка. Торцевая часть. Две комнаты. В одной он впитывает пищу для плоти, в другой для души. В первой он - неприхотлив, во второй - гурман. С потолка, увешанный паутинами, на оголенном проводе свисает пауком тусклая лампа. Окна, как в 45тые, обклеены газетой, но не стекло крестиком, а щели в поперек, дабы тепло удержать. Старые истёртые обои, утеряв со временем адгезию, висят как листья озябшего древа. В углу пыльный, покосившийся от тяжких дум, книжный шкаф. Тридцать томов БСЭ, как солдаты на плацу, выстроились в ряд. Вместо ковра – опять же книги, толстые и ветхие. В каждой небрежно, но скрупулёзно подчеркнуты изящные мысли писателей; на полях, столь же небрежно, вписаны свои. О, его извечная немая полемика с авторами!
Он – в чистом, но вдоволь обшарпанном свитере, обтягивающий косую сажень в плечах, облезлые ситцевые брюки, служившие ему не первый год, плетенные, как в старину, домашние лапти на ногах, и линючая куртка на выход, в паре с шерстяным шарфом и колчаковской шапкой.
Те, зачарованные им, кто по зову сердца иль души, и, не в последнюю очередь, плоти, однажды завлеченные сюда, опешив, терялись в разочаровании. Аскетизм в этих невзрачных комнатах, казалось, тесно граничил со скупостью и нищетой, хоть по миру ступай. Скромность его быта обезоруживала их. Как же кладезь его мыслей разительно отличалась от его скудного материального благосостояния! Впрочем, особо внимательные гости примечали единственную утварь, едва ли украшавшая помещение: изящный гриф вполне дорогой гитары, сверкающая в углу комнаты, и ноутбук последней модели, зарытый под грудами книг. Он ими творил, а в творчестве экономить – преступление. Экономить можно на еде и нужно в одежде, но никак не в музе, - считал он.
Его отвращение к бренному миру и всеядному обществу, идейность и настырность, густо разбавленные здоровым фанатизмом, служили магнитом на ряду причин предрасполагающих.
Стена обвешанная Личностями, подобно иконостасу, была для него свята. Бывало, он к ним не раз прикладывался, как к образу в Киоте.
– Юродивый, чудной! – подумала она. - Какая непроходимая глупость!
– С него писать бы Диогена! - шмыгнула шальная мысль у другой, тщательно оглядывая его лачугу, словно бочку Диогена.
– Кто знает, быть может именно здесь, в этом пустыре, зарождается то великое, что бессмертно. Быть может подобный аскетизм и есть непременное условие Нобельского признания, – брезжили мысли в голове у третей. – Но как же, черт возьми, будет тернист этот путь, и в особенности для той, кому суждено быть с ним рядом.
Старая панельная хрущевка. Торцевая часть. Две комнаты. В одной он впитывает пищу для плоти, в другой для души. В первой он - неприхотлив, во второй - гурман. С потолка, увешанный паутинами, на оголенном проводе свисает пауком тусклая лампа. Окна, как в 45тые, обклеены газетой, но не стекло крестиком, а щели в поперек, дабы тепло удержать. Старые истёртые обои, утеряв со временем адгезию, висят как листья озябшего древа. В углу пыльный, покосившийся от тяжких дум, книжный шкаф. Тридцать томов БСЭ, как солдаты на плацу, выстроились в ряд. Вместо ковра – опять же книги, толстые и ветхие. В каждой небрежно, но скрупулёзно подчеркнуты изящные мысли писателей; на полях, столь же небрежно, вписаны свои. О, его извечная немая полемика с авторами!
Он – в чистом, но вдоволь обшарпанном свитере, обтягивающий косую сажень в плечах, облезлые ситцевые брюки, служившие ему не первый год, плетенные, как в старину, домашние лапти на ногах, и линючая куртка на выход, в паре с шерстяным шарфом и колчаковской шапкой.
Те, зачарованные им, кто по зову сердца иль души, и, не в последнюю очередь, плоти, однажды завлеченные сюда, опешив, терялись в разочаровании. Аскетизм в этих невзрачных комнатах, казалось, тесно граничил со скупостью и нищетой, хоть по миру ступай. Скромность его быта обезоруживала их. Как же кладезь его мыслей разительно отличалась от его скудного материального благосостояния! Впрочем, особо внимательные гости примечали единственную утварь, едва ли украшавшая помещение: изящный гриф вполне дорогой гитары, сверкающая в углу комнаты, и ноутбук последней модели, зарытый под грудами книг. Он ими творил, а в творчестве экономить – преступление. Экономить можно на еде и нужно в одежде, но никак не в музе, - считал он.
Его отвращение к бренному миру и всеядному обществу, идейность и настырность, густо разбавленные здоровым фанатизмом, служили магнитом на ряду причин предрасполагающих.
Стена обвешанная Личностями, подобно иконостасу, была для него свята. Бывало, он к ним не раз прикладывался, как к образу в Киоте.
– Юродивый, чудной! – подумала она. - Какая непроходимая глупость!
– С него писать бы Диогена! - шмыгнула шальная мысль у другой, тщательно оглядывая его лачугу, словно бочку Диогена.
– Кто знает, быть может именно здесь, в этом пустыре, зарождается то великое, что бессмертно. Быть может подобный аскетизм и есть непременное условие Нобельского признания, – брезжили мысли в голове у третей. – Но как же, черт возьми, будет тернист этот путь, и в особенности для той, кому суждено быть с ним рядом.
<ПОПУТЧИК>
Возвращаясь с работы, в зависимости от настроения, я беру по дороге попутчиков.
Уже в машине я проделываю со своими пассажирами следующее:
я задаю им три вопроса на любые темы. Если он/она отвечает на все мои вопросы правильно, то денег я с него/неё не беру. Если же не смог ответить ни на один из моих вопросов, то будьте любезны подбросить червончик к изначальной цене за проезд. В общем, программа "IQ-Такси".
Признаюсь, больше всего я люблю издеваться над зелёной молодежью, заваливая их вопросами: "А кто такой был Ленин?", "Назовите мне все 15 стран покойного СССР". А недавно на вопрос "Где находится Крым?", две размалеванные хохотушки на заднем сиденье хором пропели: "Крым наш!". Были также случаи, когда мои пассажиры в своих Айфонах искали через Google Map страны: ГДР, Советский Союз, Эльдорадо. Представляю, как спутники сходили с ума от таких запросов!
В общем, есть у меня, чем развлекать себя в наших пробках.
Но вчера случилось то, что полностью сломало все мои стереотипы и вдоволь прошлось по моему честолюбию.
Дело было вечером. По привычному маршруту я возвращался домой. У самой обочины дама бальзаковского возраста тщетно ловила такси. В руках у неё, естественно, сумочка, в ушах, естественно, мобильный телефон. Чуть дальше от неё голосовал молодой человек, лет этак 25-28, с взъерошенными волосами, в изношенной куртке, чрезмерно рваных джинсах и с чем-то переполненным рюкзаком за спиной.
Итак, у меня было два варианта: или я провожу свой эксперимент на молодом человеке или же полчаса выслушиваю сплетни двух подружек по телефону. Выбор был тяжелый!
Я терпеливо изложил правила игры молодому человеку, который долго пристраивал свой толстый рюкзак. Он поглядел на меня с минуту-две и согласился.
- Итак, вопрос первый, - начал я бойко, пристраиваясь на левую полосу. - Как называется столица Мадагаскара?
Лицо моего пассажира мгновенно просветлилось:
- Ах, Республика Мадагаскар что ли! - воскликнул он вдруг. - Величественный остров, кстати, четвертый по величине в мире. А вы знали, что эта Республика когда-то была частью Индии? Лет так 80 миллионов назад, никак не меньше! А до этого она предварительно отделилась от Африки. Помню ещё, что столица её - Антананариву, а по-ихнему "город тысячи воинов", позже стал центром королевства Имерин.
- То есть Вы жили в Мадагаскаре в те времена, и поэтому всё это помните? – перебил я рассказчика, опешив от столь детальных познаний незнакомца.
- Ну что Вы, что Вы, конечно же, нет, миллион-то лет назад, помилуйте! - как-то ехидно захихикал мой попутчик. - Я всего лишь хотел сказать, что помню, что читал об этом где-то, вот и всё.
- Ясно, - пробурчал я, нутром чуя, что про географию ему вопросы, пожалуй, лучше не задавать.
- Ладно, - продолжил я, - следующий вопрос из сферы экономики: кто был основателем теории монетаризма?
Тут мой мадагаскарец задумался, чем и приподнял мне настроение, что аж всем пешеходам на пешеходном переходе я любезно уступил дорогу.
- Тут, знаете-ли, - наконец он промолвил, - странная ситуация получается. Ну вот сами посудите: само название "монетаризм" исходит от Карла Бруннера, ну тот самый швейцарец, который был удостоен премии "Адама Смита", а вот основоположником теории "роли количества денег в макроэкономике" всё же является Милтон Фридман, которому ещё в 76-м Нобель вручили.
Затем он как-то по-философски задумался чуток и, нервно теребя свой рюкзак, затараторил:
- Хотя, знаете, я, как ярый сторонник кейнсианства, отказываюсь отвечать на Ваш вопрос о монетаризме.
Я, немного съёжившись, осторожно возразил ему:
- Ну, так Вы уже, как бы, ответили. И ответили, надо сказать, правильно - Фридман и был основателем монетаризма.
- Протестую, - чуть ли не вскрикнул кейнсианист, - не называйте при мне эту мерзкую фамилию!
Я, пожалев, что не взял в попутчики женщину с телефоном, замолчал.
- Ну давайте уже Ваш третий вопрос, чего ждете-с? - как-то даже по-чеховски потребовал у меня пассажир.
Ну, я ему про литературу и решил задать вопрос:
- Я уверен, уважаемый, Вы читали «Божественную комедию» Данте, а вот скажите, кто же автор
Возвращаясь с работы, в зависимости от настроения, я беру по дороге попутчиков.
Уже в машине я проделываю со своими пассажирами следующее:
я задаю им три вопроса на любые темы. Если он/она отвечает на все мои вопросы правильно, то денег я с него/неё не беру. Если же не смог ответить ни на один из моих вопросов, то будьте любезны подбросить червончик к изначальной цене за проезд. В общем, программа "IQ-Такси".
Признаюсь, больше всего я люблю издеваться над зелёной молодежью, заваливая их вопросами: "А кто такой был Ленин?", "Назовите мне все 15 стран покойного СССР". А недавно на вопрос "Где находится Крым?", две размалеванные хохотушки на заднем сиденье хором пропели: "Крым наш!". Были также случаи, когда мои пассажиры в своих Айфонах искали через Google Map страны: ГДР, Советский Союз, Эльдорадо. Представляю, как спутники сходили с ума от таких запросов!
В общем, есть у меня, чем развлекать себя в наших пробках.
Но вчера случилось то, что полностью сломало все мои стереотипы и вдоволь прошлось по моему честолюбию.
Дело было вечером. По привычному маршруту я возвращался домой. У самой обочины дама бальзаковского возраста тщетно ловила такси. В руках у неё, естественно, сумочка, в ушах, естественно, мобильный телефон. Чуть дальше от неё голосовал молодой человек, лет этак 25-28, с взъерошенными волосами, в изношенной куртке, чрезмерно рваных джинсах и с чем-то переполненным рюкзаком за спиной.
Итак, у меня было два варианта: или я провожу свой эксперимент на молодом человеке или же полчаса выслушиваю сплетни двух подружек по телефону. Выбор был тяжелый!
Я терпеливо изложил правила игры молодому человеку, который долго пристраивал свой толстый рюкзак. Он поглядел на меня с минуту-две и согласился.
- Итак, вопрос первый, - начал я бойко, пристраиваясь на левую полосу. - Как называется столица Мадагаскара?
Лицо моего пассажира мгновенно просветлилось:
- Ах, Республика Мадагаскар что ли! - воскликнул он вдруг. - Величественный остров, кстати, четвертый по величине в мире. А вы знали, что эта Республика когда-то была частью Индии? Лет так 80 миллионов назад, никак не меньше! А до этого она предварительно отделилась от Африки. Помню ещё, что столица её - Антананариву, а по-ихнему "город тысячи воинов", позже стал центром королевства Имерин.
- То есть Вы жили в Мадагаскаре в те времена, и поэтому всё это помните? – перебил я рассказчика, опешив от столь детальных познаний незнакомца.
- Ну что Вы, что Вы, конечно же, нет, миллион-то лет назад, помилуйте! - как-то ехидно захихикал мой попутчик. - Я всего лишь хотел сказать, что помню, что читал об этом где-то, вот и всё.
- Ясно, - пробурчал я, нутром чуя, что про географию ему вопросы, пожалуй, лучше не задавать.
- Ладно, - продолжил я, - следующий вопрос из сферы экономики: кто был основателем теории монетаризма?
Тут мой мадагаскарец задумался, чем и приподнял мне настроение, что аж всем пешеходам на пешеходном переходе я любезно уступил дорогу.
- Тут, знаете-ли, - наконец он промолвил, - странная ситуация получается. Ну вот сами посудите: само название "монетаризм" исходит от Карла Бруннера, ну тот самый швейцарец, который был удостоен премии "Адама Смита", а вот основоположником теории "роли количества денег в макроэкономике" всё же является Милтон Фридман, которому ещё в 76-м Нобель вручили.
Затем он как-то по-философски задумался чуток и, нервно теребя свой рюкзак, затараторил:
- Хотя, знаете, я, как ярый сторонник кейнсианства, отказываюсь отвечать на Ваш вопрос о монетаризме.
Я, немного съёжившись, осторожно возразил ему:
- Ну, так Вы уже, как бы, ответили. И ответили, надо сказать, правильно - Фридман и был основателем монетаризма.
- Протестую, - чуть ли не вскрикнул кейнсианист, - не называйте при мне эту мерзкую фамилию!
Я, пожалев, что не взял в попутчики женщину с телефоном, замолчал.
- Ну давайте уже Ваш третий вопрос, чего ждете-с? - как-то даже по-чеховски потребовал у меня пассажир.
Ну, я ему про литературу и решил задать вопрос:
- Я уверен, уважаемый, Вы читали «Божественную комедию» Данте, а вот скажите, кто же автор
«Человеческой комедии»?
Пассажир вдруг удивленно взглянул на меня:
- Кааак кто? – искренно произнес он. – Так ведь Бальзак же писал, ну Оноре! Ужель ошибаюсь? Он ведь, ещё в 18 веке, своим реализмом внёс новаторские веяния в изящную словесность Европы.
Казалось, мой попутчик, замолчав, мучительно о чем-то вспоминал, а потом, вдруг встрепенувшись, продолжил:
- А вот вы знаете, что он, ну Бальзак этот, следуя литературной моде, напечатал несколько романов в духе «неистового романтизма», а позднее сильно жалел об этом, называл их «сущим литературным свинством» и ужасно стыдился их.
Потом мой чудак-пассажир как взорвётся гомерическим смехом, что я, испугавшись, сильно нажал на тормоза.
- Говорят, что Бальзак считал мужское семя субстанцией мозга, - как ни в чем не бывало, продолжал он, - поэтому предпочитал не растрачивать его попросту. А однажды он признался своей даме, что сегодня утром он лишился романа! Вы представляете, целого романа!
Тут мы уже оба хохотали над Бальзаком.
Я высадил своего первого и пока что единственного победителя там, где он просил. Денег, разумеется, не взял. Отъехав, я долго не мог прийти в себя. Мне всё казалось, что я только что подвёз самого Вассермана!
«Главное, - подумал я вдруг, вспомнив про субстанции мозга Бальзака и целибат Вассермана, - чтоб он с дури обет целомудрия не принял».
Пассажир вдруг удивленно взглянул на меня:
- Кааак кто? – искренно произнес он. – Так ведь Бальзак же писал, ну Оноре! Ужель ошибаюсь? Он ведь, ещё в 18 веке, своим реализмом внёс новаторские веяния в изящную словесность Европы.
Казалось, мой попутчик, замолчав, мучительно о чем-то вспоминал, а потом, вдруг встрепенувшись, продолжил:
- А вот вы знаете, что он, ну Бальзак этот, следуя литературной моде, напечатал несколько романов в духе «неистового романтизма», а позднее сильно жалел об этом, называл их «сущим литературным свинством» и ужасно стыдился их.
Потом мой чудак-пассажир как взорвётся гомерическим смехом, что я, испугавшись, сильно нажал на тормоза.
- Говорят, что Бальзак считал мужское семя субстанцией мозга, - как ни в чем не бывало, продолжал он, - поэтому предпочитал не растрачивать его попросту. А однажды он признался своей даме, что сегодня утром он лишился романа! Вы представляете, целого романа!
Тут мы уже оба хохотали над Бальзаком.
Я высадил своего первого и пока что единственного победителя там, где он просил. Денег, разумеется, не взял. Отъехав, я долго не мог прийти в себя. Мне всё казалось, что я только что подвёз самого Вассермана!
«Главное, - подумал я вдруг, вспомнив про субстанции мозга Бальзака и целибат Вассермана, - чтоб он с дури обет целомудрия не принял».
<ПРОБЕЖКА>
Раньше я бегал по утрам. После долгих, чуть ли не со слезами на глазах, прощаний с подушкой, я призывал EMINEM хоть как-то облегчить моё тяжкое утреннее начинание. Тот из моих наушников ритмично приступал кого-то поносить, разнося остатки сна в моей голове.
Но вот недавно решил я пробежаться ночью, этак ближе к полуночи. Нормальные люди в это время уже спят, а не перелезают забор школьного стадиона, чтоб потом как угорелый носиться по нему, наматывая в кромешной темноте круги.
На самом старте, под турниками, я распознал два силуэты, временами сливающиеся в одно целое. "Молодежь! - подумал я. - Видимо не спится, отрабатывает в темноте дыхательные упражнения".
На первой стометровке, к моему огромному удивлению, столкнулся я с дамой, бегающая трусцой и… с телефоном, прижатым к уху:
- Вот сволочь! – периодический вставляла она в разговор. - А ты ему что? Умничка! А он тебе? Вот сволочь!
Обогнал её. Во второй стометровке, откуда не возьмись, нагнала меня борзая. Я замер. Та небрежно понюхала меня, кусать не стала, и отошла прочь, видимо не понравился я ей, оно и неудивительно, потный я и моей-то особо не по вкусу.
- Вы здесь наверно новенький, - подбежав откуда-то хозяин собаки, стал пояснять мне, - вот он Вас и обнюхивает! Вы не бойтесь!
У них тут что, «клуб анонимных полуночников»?! – подумал я.
Успешно пройдя крещение собакой, я продолжил пробежку. На финишной прямой я наткнулся на целую группу бабушек - божьих одуванчиков. Впрочем, старушки в трико Adidas, кроссовках Nike и в буденовках - картина не для слабонервных, скажу я вам, одуванчиками тут и не пахнет.
На мгновение я представил себе, как каждый день весь этот честной народ в полночь дружно перелезает 3-х метровый забор школы и устремляется в стадион. Видать секта какая! На мгновение мне стало даже жутковато.
Это я потом уже узнал, что в заборе существует отверстие, потайной вход, но знают о ней только свои, крещенные борзой.
Теперь я бегаю исключительно по ночам.
Раньше я бегал по утрам. После долгих, чуть ли не со слезами на глазах, прощаний с подушкой, я призывал EMINEM хоть как-то облегчить моё тяжкое утреннее начинание. Тот из моих наушников ритмично приступал кого-то поносить, разнося остатки сна в моей голове.
Но вот недавно решил я пробежаться ночью, этак ближе к полуночи. Нормальные люди в это время уже спят, а не перелезают забор школьного стадиона, чтоб потом как угорелый носиться по нему, наматывая в кромешной темноте круги.
На самом старте, под турниками, я распознал два силуэты, временами сливающиеся в одно целое. "Молодежь! - подумал я. - Видимо не спится, отрабатывает в темноте дыхательные упражнения".
На первой стометровке, к моему огромному удивлению, столкнулся я с дамой, бегающая трусцой и… с телефоном, прижатым к уху:
- Вот сволочь! – периодический вставляла она в разговор. - А ты ему что? Умничка! А он тебе? Вот сволочь!
Обогнал её. Во второй стометровке, откуда не возьмись, нагнала меня борзая. Я замер. Та небрежно понюхала меня, кусать не стала, и отошла прочь, видимо не понравился я ей, оно и неудивительно, потный я и моей-то особо не по вкусу.
- Вы здесь наверно новенький, - подбежав откуда-то хозяин собаки, стал пояснять мне, - вот он Вас и обнюхивает! Вы не бойтесь!
У них тут что, «клуб анонимных полуночников»?! – подумал я.
Успешно пройдя крещение собакой, я продолжил пробежку. На финишной прямой я наткнулся на целую группу бабушек - божьих одуванчиков. Впрочем, старушки в трико Adidas, кроссовках Nike и в буденовках - картина не для слабонервных, скажу я вам, одуванчиками тут и не пахнет.
На мгновение я представил себе, как каждый день весь этот честной народ в полночь дружно перелезает 3-х метровый забор школы и устремляется в стадион. Видать секта какая! На мгновение мне стало даже жутковато.
Это я потом уже узнал, что в заборе существует отверстие, потайной вход, но знают о ней только свои, крещенные борзой.
Теперь я бегаю исключительно по ночам.
<БАБА ШУРА>
Сначала баба Шура предложит вам воду. Студёную, почти колодезную. Зубы-то у неё давно перевелись, вот и пьёт она прямо из морозильника. Затем появится она у порога с тарелочкой в руках. Блеклый фарфор с отшибленными краями, а на ней три самсы дымят паровозом. Самсушки румяные, равнобедренные. А уже через мгновение вы будете ёрзать за скрипучим столом, мешая чай с молоком и покушаясь на бёдра треугольника.
- Кушай, внучок, кушай.
Своих-то у неё нет, разбрелись кто куда, да попрятались в фотоальбомах. Их-то баба Шура и покажет вам, как только вы третий треугольник уплетёте. Сядет рядышком, вытрет передником пыль, и начнёт листать свою судьбу.
- Это вот Ваня. Тут ему и шестнадцати нет.
Русые кудри Вани оттеняют его глаза. Сам Ваня рослый, загорелый, выглядит на все двадцать пять. Баба Шура пройдётся дрожащими пальцами по его лицу, выдохнет тяжело. Слезинка змейкой сползёт по канавкам морщин. Листает дальше.
- Тут я с мамой после блокады.
Карточки ветхие, лиц не разобрать. Но баба Шура видит, хоть и сетует на зрение. А может память дорисовывает.
А уходя вы и не заметите как бабка украдкой перекрестит вас, пока вы, склонившись, обувь надевает. И, отварив дверь, вы, крещённый мусульманин, буддист иль атеист, шагнёте из судьбы бабы Шуры в городскую суету.
Сначала баба Шура предложит вам воду. Студёную, почти колодезную. Зубы-то у неё давно перевелись, вот и пьёт она прямо из морозильника. Затем появится она у порога с тарелочкой в руках. Блеклый фарфор с отшибленными краями, а на ней три самсы дымят паровозом. Самсушки румяные, равнобедренные. А уже через мгновение вы будете ёрзать за скрипучим столом, мешая чай с молоком и покушаясь на бёдра треугольника.
- Кушай, внучок, кушай.
Своих-то у неё нет, разбрелись кто куда, да попрятались в фотоальбомах. Их-то баба Шура и покажет вам, как только вы третий треугольник уплетёте. Сядет рядышком, вытрет передником пыль, и начнёт листать свою судьбу.
- Это вот Ваня. Тут ему и шестнадцати нет.
Русые кудри Вани оттеняют его глаза. Сам Ваня рослый, загорелый, выглядит на все двадцать пять. Баба Шура пройдётся дрожащими пальцами по его лицу, выдохнет тяжело. Слезинка змейкой сползёт по канавкам морщин. Листает дальше.
- Тут я с мамой после блокады.
Карточки ветхие, лиц не разобрать. Но баба Шура видит, хоть и сетует на зрение. А может память дорисовывает.
А уходя вы и не заметите как бабка украдкой перекрестит вас, пока вы, склонившись, обувь надевает. И, отварив дверь, вы, крещённый мусульманин, буддист иль атеист, шагнёте из судьбы бабы Шуры в городскую суету.
<ДВЕ ПОЛОВИНКИ СВЕТА>
Юлий Юльевич, мужчина статных лет, был камергером в восьмом поколении, и все мужчины у них как один звались Юлиями Юльевичами. Он так и представлялся:
- Юлий Юльевич, простите, выбор не богат. Имею честь.
К тому же Юлии Юльевичи были немцами. Нашими немцами. И их это нисколь не смущало… до июня, 41-го. А далее, смущенные и злые, защищали они свою нынешнюю Родину от фашистов, бомбя свою историческую Родину.
Но рассказ вовсе не о нём, точнее не только о нём, о старике с раком лёгких последней стадии, который, чтобы приехать в Москву на свадьбу своей внучки, бросил на молодых Юлиев Юльевичей взгляд Бисмарка, стукнул тростью, и потребовал колоть ему лошадиную дозу химии, чтобы продержаться дня два-три. И он пришёл, точнее, дошёл, как тогда до Берлина.
- Буду говорить стоя, извините, обстоятельства, - начал он свою речь на свадебном банкете.
Ну вот я опять увлёкся первой половинкой. Итак, рассказ о второй половинке Юлия Юльевича - Мариам Израилевне.
Дама пусть и преклонных лет, но статная и с шармом, шествует по красному свадебному ковру, украшая своего кавалера.
- Юлий, - озарялась она улыбкой каждый раз, когда произносила имя супруга, - ты не Цезарь, ты не можешь курить, пить и слушать джаз одновременно.
Впрочем, Юлий Юльевич мог. Он по-джеймсбондовски изящно затягивал дым сигарет (разумеется туда, где у него был рак), заглатывал дым бургундским вином grand cru, в то время как его левая, более активная, нога отбивала степ.
Ах да, Мариам Израилевна. Солнечный человек, излучающий свет и тепло. Прекрасный архитектор, принимавшая участие в постройке мавзолея Мао в Пекине. Умная, сильная женщина, встретив Юлия, вдруг оробела. Вы только представьте, как непросто было получить родительское благословение на брак молодой девушки из еврейской семьи с немцем, пусть и нашим. Время-то было послевоенное, шинельное. Память свежа и зла.
Но любовь всё же победила. Поверженные отреклись и отвернулись. ВУЗы и те по разным причинам не желали принимать Мариам Израилевну. А она всё грезила архитектурой. Видимо, она слышала музыку, застывшую в камне. Днём стояла у станка, ночью самостоятельно штудировала конструкцию римского Пантеона.
Но тут, как это обычно бывает, вмешался Его Величество Случай, а точнее профессор Сканави. Да, да, тот самый, Марк Иванович, редактор популярных сборников задач. Он и принял девушку, на свой страх и риск, в строительный университет, где заведовал кафедрой. Позже он предложит ей остаться в аспирантуре, и вообще, в университете. Но Мариам откажется. Она захочет создавать. Любовь к творчеству победит. У неё всегда побеждает любовь.
И вот сидят за свадебным столом две половинки одного счастья. Свет от них льётся, как от иконы, и непонятно, кто на этой свадьбе молодожёны.
Юлий Юльевич, мужчина статных лет, был камергером в восьмом поколении, и все мужчины у них как один звались Юлиями Юльевичами. Он так и представлялся:
- Юлий Юльевич, простите, выбор не богат. Имею честь.
К тому же Юлии Юльевичи были немцами. Нашими немцами. И их это нисколь не смущало… до июня, 41-го. А далее, смущенные и злые, защищали они свою нынешнюю Родину от фашистов, бомбя свою историческую Родину.
Но рассказ вовсе не о нём, точнее не только о нём, о старике с раком лёгких последней стадии, который, чтобы приехать в Москву на свадьбу своей внучки, бросил на молодых Юлиев Юльевичей взгляд Бисмарка, стукнул тростью, и потребовал колоть ему лошадиную дозу химии, чтобы продержаться дня два-три. И он пришёл, точнее, дошёл, как тогда до Берлина.
- Буду говорить стоя, извините, обстоятельства, - начал он свою речь на свадебном банкете.
Ну вот я опять увлёкся первой половинкой. Итак, рассказ о второй половинке Юлия Юльевича - Мариам Израилевне.
Дама пусть и преклонных лет, но статная и с шармом, шествует по красному свадебному ковру, украшая своего кавалера.
- Юлий, - озарялась она улыбкой каждый раз, когда произносила имя супруга, - ты не Цезарь, ты не можешь курить, пить и слушать джаз одновременно.
Впрочем, Юлий Юльевич мог. Он по-джеймсбондовски изящно затягивал дым сигарет (разумеется туда, где у него был рак), заглатывал дым бургундским вином grand cru, в то время как его левая, более активная, нога отбивала степ.
Ах да, Мариам Израилевна. Солнечный человек, излучающий свет и тепло. Прекрасный архитектор, принимавшая участие в постройке мавзолея Мао в Пекине. Умная, сильная женщина, встретив Юлия, вдруг оробела. Вы только представьте, как непросто было получить родительское благословение на брак молодой девушки из еврейской семьи с немцем, пусть и нашим. Время-то было послевоенное, шинельное. Память свежа и зла.
Но любовь всё же победила. Поверженные отреклись и отвернулись. ВУЗы и те по разным причинам не желали принимать Мариам Израилевну. А она всё грезила архитектурой. Видимо, она слышала музыку, застывшую в камне. Днём стояла у станка, ночью самостоятельно штудировала конструкцию римского Пантеона.
Но тут, как это обычно бывает, вмешался Его Величество Случай, а точнее профессор Сканави. Да, да, тот самый, Марк Иванович, редактор популярных сборников задач. Он и принял девушку, на свой страх и риск, в строительный университет, где заведовал кафедрой. Позже он предложит ей остаться в аспирантуре, и вообще, в университете. Но Мариам откажется. Она захочет создавать. Любовь к творчеству победит. У неё всегда побеждает любовь.
И вот сидят за свадебным столом две половинки одного счастья. Свет от них льётся, как от иконы, и непонятно, кто на этой свадьбе молодожёны.