Система рушится, когда в её управлении допускаются систематические ошибки, обладающие свойством накапливаться. Когда образуется критическая масса, происходит сбой системы.

Поэтому борьба с авторитарным режимом через призму самих авторитарных функций, скорее, приведёт к тому, что система сбросит с себя ответственность.

Такая система должна сожрать саму себя, при этом не реагируя на кумулятивный эффект, который она же и генерирует.

Государство как институт оправдано постольку, поскольку оно обеспечивает безопасность и равенство всех перед законом. Это и есть его базовый, верхнеуровневый функционал.

Под безопасностью следует понимать защиту индивида от насилия — как со стороны других граждан, так и со стороны самих институтов. Под справедливостью — единый правовой режим ответственности, не зависящий от статуса, происхождения или роли человека в системе.

Выход государства за пределы этих функций означает вмешательство в сферу добровольных социальных взаимодействий и индивидуального выбора, то есть оно стремится выступить в роли архитектора поведения.

Оно спускается на нижестоящие уровни системы, стремясь, в каком-то смысле, пересобрать само себя. Проблемой такого подхода является смена точки наблюдения.

Государство начинает «раздуваться», стараясь сформулировать новые правила игры для общества, забывая о своей базовой роли.

Оно пытается сформировать паттерны поведения каждого отдельного человека, то есть хочет породить универсального солдата.

С учетом того, что каждый конкретный человек для системы — нелинейная функция, оно пытается каждую нелинейность «приручить» отдельным законодательным актом.

Этот подход рождает множество правил и систем ограничений. Государство не обладает достаточным количеством регуляторных ресурсов, чтобы обеспечить контроль за исполнением такого подхода.

В итоге оно оказывается в заложниках хаоса, который стремится подчинить себе, игнорируя тот факт, что именно этот хаос и является средой, в которой государство существует.

Проблема предков и потомков — прежде всего проблема временной позиции. Мы смотрим на одних и тех же восемнадцатилетних сначала с дистанции себя двадцатипятилетних, а затем — с дистанции прожитых десятилетий. Разрыв между этими точками наблюдения слишком велик, чтобы сравнение оставалось нейтральным.

Дело не в конкретном поколении. Дело в нас самих. В неизбежной субъективизации взгляда. Мы изменились, накопили опыт, расширили картину мира и ретроспективно приписываем эту полноту себе прежним. Отсюда возникает завышенное ожидание: нам начинает казаться, что «к их возрасту мы уже понимали больше», «думали иначе», «видели глубже».

Но это оптическая иллюзия памяти. Мы сравниваем старт чужого пути с итогами собственного движения. Требуем от тех, кто только начинает, зрелости, которая формируется лишь со временем. Именно в этом и скрывается источник конфликта поколений.

Я периодически почитываю чатики в рамках профессиональной деятельности.

Могу отметить только одно: пропорция невежд и профессионалов не в пользу последних. Это явление свойственно всем видам деятельности. В целом мы заключаем, что большинство не способно требовать от себя большего. Кол-во лет, проработанных в определённой сфере, для них уже является достаточным аргументом, чтобы считать себя релевантными специалистами.

Из последнего.

Здесь обсуждается новое постановление, которое вступит в силу с 01.03.2026. Документ доступен и был опубликован ещё в декабре.

Мадам:
— Я про эти новые правила и спрашиваю! Кто-нибудь разобрался?

— Да. Выше написал.

Мадам:
— Спасибо, тогда надо читать проверенные каналы.

— Надо читать ФЗ.

Это настолько шикарный момент, что я готов изменить предыдущему, жениться на этом и нарожать множество таких же маленьких моментиков. 

И все-таки кажется, что шарик должен обновиться. Он не может продолжать жить в парадигме XX века. Это анахронизм.

Попытки искусственно увеличивать число жертв или вообще манипулировать масштабом трагедии в историческом контексте чаще всего являются формой пропаганды. Их цель: произвести эмоциональный эффект, а не установить истину.

При этом нет никаких сомнений, что гибель людей в результате действий государственной системы сама по себе является трагедией. И именно поэтому любые попытки извлекать из этой трагедии политический или идеологический капитал, сознательно преувеличивая факты, выглядят как надругательство над памятью погибших.

История требует точности и честности. Когда вместо стремления к истине возникает желание увеличить цифры ради риторического эффекта, это уже не исследование, а популизм.

Мы наблюдаем попытки проводить исторические параллели, стремясь «загнать» происходящее в некоторую известную модель, в рамках понятийного аппарата которой интерпретируется текущее событие.

Подобное интеллектуальное упражнение по своей практической значимости во многом сопоставимо с сослагательным наклонением в истории — реконструкцией альтернативных вариантов прошлого при изменении исходных условий.

Поэтому предлагаю ввести следующую терминологию: за образ будущего будет отвечать предиктивная модель, а за образ упущенных возможностей — ретроспективно-альтернативная модель. Последняя включает не только те выгоды, которые государство могло бы получить при ином историческом развитии, но и те издержки, которые возникли в рамках реализации фактического исторического пути.

Обе модели активно используются в политическом поле как со стороны государства, так и со стороны оппозиции. Часто они выступают инструментами политической интерпретации реальности, позволяя различным сторонам конструировать удобные образы прошлого и будущего, через которые оправдываются текущие политические решения и формируются ожидания общества.

Ретроспективно-альтернативная модель не формирует образ будущего. Она отвечает лишь за формирование образа «несправедливого» настоящего. Ее основная функция — обвинительная. Она выступает фундаментом причинно-следственной интерпретации происходящего. При этом следует понимать, что причинно-следственная связь не является объективной: она лишь отражает субъективную оценку ее носителя, зачастую имеющую примитивно-линейный характер.

Эфемерное будущее не обладает прагматическим смыслом. Политическому воображению необходим конкретный образ, которым обычно становится определённая историческая реальность, связанная с идеей возрождения или свержения существующего порядка. Успех должен быть сформулирован и представлен как достижимая цель. За конструирование такого образа успеха и отвечает предиктивная модель.

Успех — это образ идеального прошлого, то есть такого исторического периода, который ассоциируется с «победой», «величием», «силой», «свободой» или иной ценностью, которую та или иная политическая система стремится внушить электорату. При этом источником вдохновения не обязательно должен служить собственный исторический опыт: подобный образ может быть заимствован и из опыта других политических систем.

Наиболее ярким примером такого подхода мы можем видеть в политической истории Германии первой половины XX века. После Первой мировой войны в общественном дискурсе активно формировался образ «несправедливого настоящего», объясняемого условиями Версальского мирного договора и поражением в войне. В рамках ретроспективно-альтернативной модели поражение интерпретировалось как результат предательства политических элит и навязанных извне решений, что позволяло объяснить текущий кризис через призму «упущенных возможностей» прошлого.

Одновременно с этим формировалась и предиктивная модель, в которой в качестве образа успеха выступала идея восстановления национального величия. Политическое будущее связывалось с возвращением к состоянию силы, военной мощи и международного влияния, ассоциируемых с предшествующими периодами германской истории. В качестве такого исторического ориентира часто выступала эпоха Отто фон Бисмарка — период объединения Германии и формирования сильного национального государства. Таким образом, идеализированный образ прошлого становился ориентиром для конструирования желаемого будущего.

Схожий механизм можно наблюдать и в постсоветском политическом пространстве. Ретроспективно-альтернативная модель здесь нередко строится вокруг интерпретации распада Советского Союза как исторической ошибки, приведшей к утрате экономического, территориального и геополитического потенциала государства. В этой логике современное состояние общества объясняется через представление о неправильно реализованном историческом выборе.

Предиктивная модель, в свою очередь, апеллирует к образу политического успеха, ассоциируемого с периодом государственной мощи, международного влияния и социальной стабильности, которые связываются с советской эпохой. При этом в массовом политическом воображении одним из наиболее ярких символов силы и исторической справедливости нередко выступает сталинский период. Этот образ прошлого используется как символ желаемого будущего и как ориентир для политической мобилизации общества.

Проблема данных моделей заключается в том, что, во-первых, они являются питательной средой пропаганды как со стороны государства, так и со стороны оппозиции и не имеют иной цели, кроме политического влияния. Во-вторых, они не способны реконструировать прошлое. Подобные интеллектуальные усилия, скорее, служат попыткой выдать желаемое за действительное. Общество неизбежно оказывается в новой исторической системе, которая лишь отдаленно напоминает тот образ успеха, к которому стремилась. Пытаясь скопировать «прошлое», система тем самым лишает себя будущего: на новые вызовы она реагирует консервативно-фундаменталистски, что нередко приводит к ее несостоятельности.

Политическая история показывает, что подобные модели обладают высокой мобилизационной силой, однако их эвристическая ценность ограничена. Они не объясняют сложность исторических процессов, а лишь упрощают их до удобных символических схем. В результате политика начинает ориентироваться не на реальность будущего, а на реконструкцию воображаемого прошлого.

«Вкусно — и точка» выйдет на зарубежный рынок, пишут СМИ со ссылкой на пресс-службу российской сети.

Может скажем им, что «они» как будто уже есть на международном рынке?

Мы создали мир, лишенный системы сопротивления. Мир прогибается под давлением государства.

Государственные институты созданы не для защиты свобод, а для их поражения во имя безопасности. Но здесь важно уточнить: речь идет прежде всего о безопасности власть имущих. Именно страх утраты контроля и власти становится двигателем законодательной инициативы.

Этот страх питается памятью о крахе прежних режимов. Власть изучает исторический опыт в надежде найти универсальное средство против разрушительной силы народа. Однако в таком подходе нарушается причинно-следственная логика.

Система рушится не потому, что не сумела достаточно зарегулировать человеческую жизнь. Она рушится тогда, когда смещает акцент с внутренней политики на внешнюю и начинает растрачивать внутренний ресурс ради внешнего преображения.

Благодарность общества за период внутренней стабильности и эффективности не бесконечна. Ее инерция исчерпывается в тот момент, когда от человека начинают требовать жертвы во имя внешнеполитического замысла. Тогда на первый план выходит усталость от старой элиты.

Особенно остро это проявляется в тот момент, когда электорат, взрослевший вместе с этой элитой, начинает воспринимать ее возраст уже не как признак опыта, а как знак снижения эффективности, утраты энергии и политической воли. Оценивая собственное физическое состояние, общество невольно переносит этот взгляд и на власть. Дряхлость системы становится зримой.

Проблема вросших систем в том, что, слишком долго оставаясь у власти, они начинают воспринимать себя как старейшин не только внутри собственной страны, но и по отношению к другим политическим системам.

Вросшие системам требуются инъекции. Инъекции неизбежно дадут побочные эффекты. Систему будет лихорадить.

О преемнике

Долгое время мы наблюдали, как реализовывался сценарий авторитарной власти. Она подавляла плюрализм мнений и ограничивала политические свободы.

При этом она не стремилась к полной монополии над частной жизнью. В какой-то степени она «жила» за счёт частной инициативы. Свободный бизнес выступал драйвером технологического развития, и власть в целом устраивала такая форма делегирования.

Существовал своеобразный, как его называли, общественный договор: вы не лезете в политику — мы не трогаем вас.

Вся эта конструкция держалась на авторитете царя, который являлся мессией. В нашем случае — это Штирлиц, наивысшая форма Homo Sovieticus: хитрый, умный, справедливый, спокойный, действующий на благо отечества.

Несмотря на это, власть стремилась к легитимизации. Она, игнорируя всю ущербность этого процесса, постоянно апеллировала к формуле: народ волеизъявился.

Здесь, видимо, было важно соблюсти некоторую формальность для внешнего наблюдателя.

В 2022 году, когда государству стало понятно, что «быстрой и победоносной» не получится, оно осознало ещё кое-что: война всё спишет.

И началась мутация: из авторитарной в тоталитарную субстанцию.

Думаю, изначально сама система не ожидала, что тотальное закрытие СМИ, объявление «иноагентов» и прочие ограничения под эгидой «за Родину, за Сталина» достаточно гладко влезут в горло населению.

В какой-то момент власть пошла ва-банк. Её трансформация в тоталитарную систему стала неизбежной. Она слишком долго заигрывала с этой формой правления, чтобы отказаться от такого соблазна.

Проблема этого пути в том, что он уничтожает частную жизнь. Всё и вся должно существовать ради государства.

Тоталитарная идея зиждется на «рождении» нового человека. При этом она уже не заигрывает — она терзает и рвёт на куски тех, кто не согласен.

Максима проста: система консервирует общество и перерабатывает его внутри себя. На выходе — через одно-два поколения — должен появиться новый человек.

Такая система уже не договаривается и не стремится легитимизировать себя. Она опускает занавес, давит кирзовым сапогом в грудь и заставляет рожать солдат.

Она строит концлагеря, отбирает хлеб, бросает тебе помои и ты благодаришь за это.

Основная проблема перехода от авторитарного государства к тоталитарному состоит в том, что фигура царя уходит на второй план.

Устранение лидера уже не меняет сущности системы. Она продолжает перемалывать общество во имя тотального контроля.

В общем, что сказать: изощрённая форма преемничества.