Похоже, американскому дедушке надоело аргументативное жонглирование со стороны счастливого дедушки.

Сигналы с американской стороны предельно ясны и, мягко говоря, унизительны: они демонстративно игнорируют всю напыщенность российской пропаганды и политического нарратива.

Отдельное эстетическое удовольствие доставляет наблюдение за растерянностью цепных псов российского информационного пространства.

Сначала последовала попытка представить захват Венесуэлы как некий договорняк: обмен Венесуэлы на Украину, что само по себе выглядит смешно. Это классическое принятие желаемого за действительное.

Америке, к сожалению, не требуется никаких согласований: она делает то, что хочет, и, как мы видим, без последствий для себя.

Псы счастливого деда могут кичиться своим величием, но по сути политическая и экономическая система этих псов представляет собой мелкую, беззубую чихуахуа.

Другие псы начали, как принято, жонглировать несостыковками в аргументации партнера. Они так хорошо видят несогласованность аргументов, но только на внешнем контуре.

Но, видимо, пока акт унижения проходит в горле счастливого дедушки, в надежде на то, что все это лишь показательные выступления и что, например, Трамп не обрушит нефть на рынке, российская элита не получает никаких четких команд.

Она боится, трясется, злится и гневается, подобно малышке, возомнившей, что может обеспечить себя без «папочки».

Я стараюсь наполнить свою жизнь воспоминаниями. Я хочу «разукрасить» ее.

Со временем воспоминания человека сжимаются. Вы не помните каждый свой день. Вы помните один день, который повторялся ежедневно. Таким образом, ваш путь из дома на работу, в течение 10 лет схлопывается в один день. Может в день из двух-трёх комбинаций.

За 2025 год:

— 2 концерта
— 22 выставки
— 40 книг
— сотни фотографий
— занятия японским (не совсем успешно)
— 2 поездки (только Питер)

И в какой-то степени — это является способом наполнить жизнь новыми эмоциями.

Бесспорно, качество мысли и глубина анализа, на мой взгляд, лучше. Мир перестает быть тривиальным. Ты будто щупаешь его и он отвечает.

Но вместе с тем: не могу отделаться от мысли, что если в моей жизни не произойдет качественного изменения, то спустя еще 30 лет я окажусь в точке, которая будет называться: «Беспечно проёбанная жизнь»

Страдания о величии в нашей стране затмевают здравый рассудок. Ностальгия по советской или Российской империям никак не коррелирует с нынешней ситуацией. Как бы ни хотелось величия, в настоящее время основными игроками на мировой арене являются Китай и США. Россия при нынешнем подходе ещё не скоро сможет претендовать на роль гегемона. Складывается впечатление, что современная Россия занимает в мировой системе положение, сопоставимое с её позицией в XVI веке.

Система рушится, когда в её управлении допускаются систематические ошибки, обладающие свойством накапливаться. Когда образуется критическая масса, происходит сбой системы.

Поэтому борьба с авторитарным режимом через призму самих авторитарных функций, скорее, приведёт к тому, что система сбросит с себя ответственность.

Такая система должна сожрать саму себя, при этом не реагируя на кумулятивный эффект, который она же и генерирует.

Государство как институт оправдано постольку, поскольку оно обеспечивает безопасность и равенство всех перед законом. Это и есть его базовый, верхнеуровневый функционал.

Под безопасностью следует понимать защиту индивида от насилия — как со стороны других граждан, так и со стороны самих институтов. Под справедливостью — единый правовой режим ответственности, не зависящий от статуса, происхождения или роли человека в системе.

Выход государства за пределы этих функций означает вмешательство в сферу добровольных социальных взаимодействий и индивидуального выбора, то есть оно стремится выступить в роли архитектора поведения.

Оно спускается на нижестоящие уровни системы, стремясь, в каком-то смысле, пересобрать само себя. Проблемой такого подхода является смена точки наблюдения.

Государство начинает «раздуваться», стараясь сформулировать новые правила игры для общества, забывая о своей базовой роли.

Оно пытается сформировать паттерны поведения каждого отдельного человека, то есть хочет породить универсального солдата.

С учетом того, что каждый конкретный человек для системы — нелинейная функция, оно пытается каждую нелинейность «приручить» отдельным законодательным актом.

Этот подход рождает множество правил и систем ограничений. Государство не обладает достаточным количеством регуляторных ресурсов, чтобы обеспечить контроль за исполнением такого подхода.

В итоге оно оказывается в заложниках хаоса, который стремится подчинить себе, игнорируя тот факт, что именно этот хаос и является средой, в которой государство существует.

Проблема предков и потомков — прежде всего проблема временной позиции. Мы смотрим на одних и тех же восемнадцатилетних сначала с дистанции себя двадцатипятилетних, а затем — с дистанции прожитых десятилетий. Разрыв между этими точками наблюдения слишком велик, чтобы сравнение оставалось нейтральным.

Дело не в конкретном поколении. Дело в нас самих. В неизбежной субъективизации взгляда. Мы изменились, накопили опыт, расширили картину мира и ретроспективно приписываем эту полноту себе прежним. Отсюда возникает завышенное ожидание: нам начинает казаться, что «к их возрасту мы уже понимали больше», «думали иначе», «видели глубже».

Но это оптическая иллюзия памяти. Мы сравниваем старт чужого пути с итогами собственного движения. Требуем от тех, кто только начинает, зрелости, которая формируется лишь со временем. Именно в этом и скрывается источник конфликта поколений.

Я периодически почитываю чатики в рамках профессиональной деятельности.

Могу отметить только одно: пропорция невежд и профессионалов не в пользу последних. Это явление свойственно всем видам деятельности. В целом мы заключаем, что большинство не способно требовать от себя большего. Кол-во лет, проработанных в определённой сфере, для них уже является достаточным аргументом, чтобы считать себя релевантными специалистами.

Из последнего.

Здесь обсуждается новое постановление, которое вступит в силу с 01.03.2026. Документ доступен и был опубликован ещё в декабре.

Мадам:
— Я про эти новые правила и спрашиваю! Кто-нибудь разобрался?

— Да. Выше написал.

Мадам:
— Спасибо, тогда надо читать проверенные каналы.

— Надо читать ФЗ.

Это настолько шикарный момент, что я готов изменить предыдущему, жениться на этом и нарожать множество таких же маленьких моментиков. 

И все-таки кажется, что шарик должен обновиться. Он не может продолжать жить в парадигме XX века. Это анахронизм.

Попытки искусственно увеличивать число жертв или вообще манипулировать масштабом трагедии в историческом контексте чаще всего являются формой пропаганды. Их цель: произвести эмоциональный эффект, а не установить истину.

При этом нет никаких сомнений, что гибель людей в результате действий государственной системы сама по себе является трагедией. И именно поэтому любые попытки извлекать из этой трагедии политический или идеологический капитал, сознательно преувеличивая факты, выглядят как надругательство над памятью погибших.

История требует точности и честности. Когда вместо стремления к истине возникает желание увеличить цифры ради риторического эффекта, это уже не исследование, а популизм.

Мы наблюдаем попытки проводить исторические параллели, стремясь «загнать» происходящее в некоторую известную модель, в рамках понятийного аппарата которой интерпретируется текущее событие.

Подобное интеллектуальное упражнение по своей практической значимости во многом сопоставимо с сослагательным наклонением в истории — реконструкцией альтернативных вариантов прошлого при изменении исходных условий.

Поэтому предлагаю ввести следующую терминологию: за образ будущего будет отвечать предиктивная модель, а за образ упущенных возможностей — ретроспективно-альтернативная модель. Последняя включает не только те выгоды, которые государство могло бы получить при ином историческом развитии, но и те издержки, которые возникли в рамках реализации фактического исторического пути.

Обе модели активно используются в политическом поле как со стороны государства, так и со стороны оппозиции. Часто они выступают инструментами политической интерпретации реальности, позволяя различным сторонам конструировать удобные образы прошлого и будущего, через которые оправдываются текущие политические решения и формируются ожидания общества.

Ретроспективно-альтернативная модель не формирует образ будущего. Она отвечает лишь за формирование образа «несправедливого» настоящего. Ее основная функция — обвинительная. Она выступает фундаментом причинно-следственной интерпретации происходящего. При этом следует понимать, что причинно-следственная связь не является объективной: она лишь отражает субъективную оценку ее носителя, зачастую имеющую примитивно-линейный характер.

Эфемерное будущее не обладает прагматическим смыслом. Политическому воображению необходим конкретный образ, которым обычно становится определённая историческая реальность, связанная с идеей возрождения или свержения существующего порядка. Успех должен быть сформулирован и представлен как достижимая цель. За конструирование такого образа успеха и отвечает предиктивная модель.

Успех — это образ идеального прошлого, то есть такого исторического периода, который ассоциируется с «победой», «величием», «силой», «свободой» или иной ценностью, которую та или иная политическая система стремится внушить электорату. При этом источником вдохновения не обязательно должен служить собственный исторический опыт: подобный образ может быть заимствован и из опыта других политических систем.

Наиболее ярким примером такого подхода мы можем видеть в политической истории Германии первой половины XX века. После Первой мировой войны в общественном дискурсе активно формировался образ «несправедливого настоящего», объясняемого условиями Версальского мирного договора и поражением в войне. В рамках ретроспективно-альтернативной модели поражение интерпретировалось как результат предательства политических элит и навязанных извне решений, что позволяло объяснить текущий кризис через призму «упущенных возможностей» прошлого.

Одновременно с этим формировалась и предиктивная модель, в которой в качестве образа успеха выступала идея восстановления национального величия. Политическое будущее связывалось с возвращением к состоянию силы, военной мощи и международного влияния, ассоциируемых с предшествующими периодами германской истории. В качестве такого исторического ориентира часто выступала эпоха Отто фон Бисмарка — период объединения Германии и формирования сильного национального государства. Таким образом, идеализированный образ прошлого становился ориентиром для конструирования желаемого будущего.

Схожий механизм можно наблюдать и в постсоветском политическом пространстве. Ретроспективно-альтернативная модель здесь нередко строится вокруг интерпретации распада Советского Союза как исторической ошибки, приведшей к утрате экономического, территориального и геополитического потенциала государства. В этой логике современное состояние общества объясняется через представление о неправильно реализованном историческом выборе.

Предиктивная модель, в свою очередь, апеллирует к образу политического успеха, ассоциируемого с периодом государственной мощи, международного влияния и социальной стабильности, которые связываются с советской эпохой. При этом в массовом политическом воображении одним из наиболее ярких символов силы и исторической справедливости нередко выступает сталинский период. Этот образ прошлого используется как символ желаемого будущего и как ориентир для политической мобилизации общества.

Проблема данных моделей заключается в том, что, во-первых, они являются питательной средой пропаганды как со стороны государства, так и со стороны оппозиции и не имеют иной цели, кроме политического влияния. Во-вторых, они не способны реконструировать прошлое. Подобные интеллектуальные усилия, скорее, служат попыткой выдать желаемое за действительное. Общество неизбежно оказывается в новой исторической системе, которая лишь отдаленно напоминает тот образ успеха, к которому стремилась. Пытаясь скопировать «прошлое», система тем самым лишает себя будущего: на новые вызовы она реагирует консервативно-фундаменталистски, что нередко приводит к ее несостоятельности.

Политическая история показывает, что подобные модели обладают высокой мобилизационной силой, однако их эвристическая ценность ограничена. Они не объясняют сложность исторических процессов, а лишь упрощают их до удобных символических схем. В результате политика начинает ориентироваться не на реальность будущего, а на реконструкцию воображаемого прошлого.