ПРЕДИСЛОВИЕ
Три года, без месяца, минуло с того дня, как я сделал свою первую запись, позже легшую в основу книги «Шторм Z. У вас нет других нас».
Три года достаточно большой срок, чтобы несколько ретроспективно взглянуть на события, некогда отраженные в режиме практически реального времени.
Люди, бывшие рядом, сегодня раскиданы по времени и пространству. Многие уже стали, как пишут англичане о погибших кораблях – still on patrol.
Я решил подбить все недосказанное три года назад, в одном месте.
Это не претензия на повторение первого опыта. Очевидно, что в одну реку не входят дважды.
Война ушла далеко вперед, и вспоминать из 2026 года события 23-го, подобно тому, как если бы французский кирасир, выбывший из строя в августе 1914, начал рассказ о своих тогдашних злоключениях в эпоху Вердена и Соммы, когда по полям сражений поползли уже первые бронированные чудовища, а мир содрогнулся от зловещих слов «фосген» и «иприт».
Нет, эти заметки совсем о другом.
Это мое личное Арлингтонское кладбище, среди холмиков которого ходят еще, какие-то чудом уцелевшие тени, с пустыми глазницами и украденными душами.
Не знаю, зачем оно мне.
Я б, наверное, был бы рад стряхнуть эти тени, и вообще, проснуться в одно прекрасное утро так, чтоб ничего этого вообще никогда не было.
Поэтому, это кладбище, наверное, в большей степени нужно им, проклятым и убитым, раз они не дают мне покой, бередят душу и взывают из сопредельных миров: расскажи о нас еще раз, и вспомни тех, кого тогда обошел вниманием.
28.IX.2026
Три года, без месяца, минуло с того дня, как я сделал свою первую запись, позже легшую в основу книги «Шторм Z. У вас нет других нас».
Три года достаточно большой срок, чтобы несколько ретроспективно взглянуть на события, некогда отраженные в режиме практически реального времени.
Люди, бывшие рядом, сегодня раскиданы по времени и пространству. Многие уже стали, как пишут англичане о погибших кораблях – still on patrol.
Я решил подбить все недосказанное три года назад, в одном месте.
Это не претензия на повторение первого опыта. Очевидно, что в одну реку не входят дважды.
Война ушла далеко вперед, и вспоминать из 2026 года события 23-го, подобно тому, как если бы французский кирасир, выбывший из строя в августе 1914, начал рассказ о своих тогдашних злоключениях в эпоху Вердена и Соммы, когда по полям сражений поползли уже первые бронированные чудовища, а мир содрогнулся от зловещих слов «фосген» и «иприт».
Нет, эти заметки совсем о другом.
Это мое личное Арлингтонское кладбище, среди холмиков которого ходят еще, какие-то чудом уцелевшие тени, с пустыми глазницами и украденными душами.
Не знаю, зачем оно мне.
Я б, наверное, был бы рад стряхнуть эти тени, и вообще, проснуться в одно прекрасное утро так, чтоб ничего этого вообще никогда не было.
Поэтому, это кладбище, наверное, в большей степени нужно им, проклятым и убитым, раз они не дают мне покой, бередят душу и взывают из сопредельных миров: расскажи о нас еще раз, и вспомни тех, кого тогда обошел вниманием.
28.IX.2026
Глава первая. Шум.
I.
Родина перемещала меня по времени и пространству тремя способами: в "столыпине", в "воронке" и на ИЛ-76.
Перемещение "за лентой", в кузове КАМАЗа, уж не буду учитывать.
Самая жопа из всего вышеперечисленного это "воронок".
Везли с севера области, из Новой Ляли в Кольцово, примерно 400 километров, по жаре.
Так себе путешествие.
Но ИЛ-76 немногом лучше.
Прямо скажем, для аэрофоба не очень подходящий вариант.
Тут не всегда в голове укладывается как, и какими силами, вздымает в воздух аэробус или боинг, а эта колымага, кажется, точно не полетит.
Тем не менее. она взлетает и летит.
Шум внутри просто адский.
Полная потеря ориентации в пространстве, ты не понимаешь, что происходит, где ты, на какой высоте, в каком положении, идешь ли прямо или самолет садится.
Вдоль борта у него нормальные, человеческие сиденья.
Наш "воронок" разгрузили последним, поэтому нам этих мест уже не хватило.
Сидели посередине салона, на каком-то возвышении, чуть ли не на кортах.
Не хватало только семечек и полтарашки "Охоты".
Компания попалась тоже душевная.
Передо мной сидел здоровяк Шум, и громогласно, перекрикивая шум двигателей, вещал: "нам всем пизда... На Запорожье отправят, там щас жара... А там все, загандошат всех".
Шум был повернут на смерти, влюблен в нее, и смерть, в конечном итоге, не смогла не откликнуться на его чувства.
Я же ни о чем таком не думал.
Смерть в каких-то боях и походах казалась мне в те часы какой-то абстракцией, которую уж точно не стоит здесь и сейчас бояться.
Смерть неиллюзорно витала рядом, в болтающейся по воздуху колымаге.
Она сидела возле трапа, по классике: в балахоне, с косой, и скалилась, насмешливо разглядывая нас.
А потом к ней подошел кто-то из членов экипажа в комбинезоне, пинком отогнал ее куда-то в темноту, и дребезжащая махина военно-транспортной авиации ВС Российской Федерации коснулась, и побежала по бетонке ростовского аэродрома.
Потом замерла, заглохли двигатели, чрево махины разверзлось, и мы начали выгружаться в черноту ненавистной мне, с тех самых пор - южной ночи...
I.
Родина перемещала меня по времени и пространству тремя способами: в "столыпине", в "воронке" и на ИЛ-76.
Перемещение "за лентой", в кузове КАМАЗа, уж не буду учитывать.
Самая жопа из всего вышеперечисленного это "воронок".
Везли с севера области, из Новой Ляли в Кольцово, примерно 400 километров, по жаре.
Так себе путешествие.
Но ИЛ-76 немногом лучше.
Прямо скажем, для аэрофоба не очень подходящий вариант.
Тут не всегда в голове укладывается как, и какими силами, вздымает в воздух аэробус или боинг, а эта колымага, кажется, точно не полетит.
Тем не менее. она взлетает и летит.
Шум внутри просто адский.
Полная потеря ориентации в пространстве, ты не понимаешь, что происходит, где ты, на какой высоте, в каком положении, идешь ли прямо или самолет садится.
Вдоль борта у него нормальные, человеческие сиденья.
Наш "воронок" разгрузили последним, поэтому нам этих мест уже не хватило.
Сидели посередине салона, на каком-то возвышении, чуть ли не на кортах.
Не хватало только семечек и полтарашки "Охоты".
Компания попалась тоже душевная.
Передо мной сидел здоровяк Шум, и громогласно, перекрикивая шум двигателей, вещал: "нам всем пизда... На Запорожье отправят, там щас жара... А там все, загандошат всех".
Шум был повернут на смерти, влюблен в нее, и смерть, в конечном итоге, не смогла не откликнуться на его чувства.
Я же ни о чем таком не думал.
Смерть в каких-то боях и походах казалась мне в те часы какой-то абстракцией, которую уж точно не стоит здесь и сейчас бояться.
Смерть неиллюзорно витала рядом, в болтающейся по воздуху колымаге.
Она сидела возле трапа, по классике: в балахоне, с косой, и скалилась, насмешливо разглядывая нас.
А потом к ней подошел кто-то из членов экипажа в комбинезоне, пинком отогнал ее куда-то в темноту, и дребезжащая махина военно-транспортной авиации ВС Российской Федерации коснулась, и побежала по бетонке ростовского аэродрома.
Потом замерла, заглохли двигатели, чрево махины разверзлось, и мы начали выгружаться в черноту ненавистной мне, с тех самых пор - южной ночи...
II.
Шума я хорошо запомнил потому, что он одним из первых набухался, прямо в учебке.
Самый первый пьяный, кого я увидел из нашего числа, был Шум.
Второй раз мы уже встретились на окраине города Т., куда вывели остатки (останки?) нашей роты, потрепанной, основательно в первом же, и единственном для нее, бою.
Я вернулся из Н-ской бригады морской пехоты, куда был прикомандирован на две недели, в эвакуационную группу.
Нашел товарищей по учебке, и жил с ними, прямо в огороде, под развесистым орешником.
Позже к нам прибился выпущенный с "кичи" Барс. А Барс был до того, в отделении Шума, и его уход к нам Шум воспринял как личное оскорбление и предательство.
Напившись до полуобморочного состояния дешевого местного самогона, Шум приходил в нашу тихую коммуну, и устраивал там Барсу разнос.
Доходило всегда, до рукоприкладства.
Мы, как могли, отбивали Барса, угомоняли Шума, но на следующий день все повторялось.
Шум снова приходил.
Сперва он вел себя спокойно. Обводил всех долгим и мутным взглядом, ища меня. Находив, говорил: "братан, поставь "Антирефлекс".
Я доставал телефон и включал Шуму "Тишины хочу".
Шум просил ставить ее по 3-4 раза подряд.
Слушал молча, повесив голову.
Насытившись, говорил, не мне конкретно, а всем: "парни, а нам же всем пизда.... Всем... Всем до единого. Никто отсюда не уйдет живым. Никто".
Где-то на соседнем направлении сражался старший брат Шума.
Не помню, то ли он тоже ушел на войну с колонии, то ли был вольный. Факт в том, что их было два брата, и дома их ждала старенькая мать. Отца у них не было.
Излив тоску, Шум принимался за Барса.
"Иди-ка сюда", - подманивал он его пальцем.
И начиналось....
Шума я хорошо запомнил потому, что он одним из первых набухался, прямо в учебке.
Самый первый пьяный, кого я увидел из нашего числа, был Шум.
Второй раз мы уже встретились на окраине города Т., куда вывели остатки (останки?) нашей роты, потрепанной, основательно в первом же, и единственном для нее, бою.
Я вернулся из Н-ской бригады морской пехоты, куда был прикомандирован на две недели, в эвакуационную группу.
Нашел товарищей по учебке, и жил с ними, прямо в огороде, под развесистым орешником.
Позже к нам прибился выпущенный с "кичи" Барс. А Барс был до того, в отделении Шума, и его уход к нам Шум воспринял как личное оскорбление и предательство.
Напившись до полуобморочного состояния дешевого местного самогона, Шум приходил в нашу тихую коммуну, и устраивал там Барсу разнос.
Доходило всегда, до рукоприкладства.
Мы, как могли, отбивали Барса, угомоняли Шума, но на следующий день все повторялось.
Шум снова приходил.
Сперва он вел себя спокойно. Обводил всех долгим и мутным взглядом, ища меня. Находив, говорил: "братан, поставь "Антирефлекс".
Я доставал телефон и включал Шуму "Тишины хочу".
Шум просил ставить ее по 3-4 раза подряд.
Слушал молча, повесив голову.
Насытившись, говорил, не мне конкретно, а всем: "парни, а нам же всем пизда.... Всем... Всем до единого. Никто отсюда не уйдет живым. Никто".
Где-то на соседнем направлении сражался старший брат Шума.
Не помню, то ли он тоже ушел на войну с колонии, то ли был вольный. Факт в том, что их было два брата, и дома их ждала старенькая мать. Отца у них не было.
Излив тоску, Шум принимался за Барса.
"Иди-ка сюда", - подманивал он его пальцем.
И начиналось....
III.
В январе 2026 года, мы с женой приехали в гости к моему сослуживцу по ШО "Рысь", Шатуну.
Жены наши, Аня и Вика, состояли в одном чате родственников, тесно и плотно общались, делясь информацией о том, что творится в нашем расположении.
Помню, поехали мы в их дом, расположенный в частном секторе, организовали застолье, шашлыки, и вот там, возле мангала, Шатун рассказал мне, подробнее, о том, как Шум таки встретил свою возлюбленную.
Он спал в блиндаже, когда в окоп зашли ССО и начали собирать свою кровавую жатву.
Без стрельбы все таки не обошлось, Шум проснулся, схватил автомат, вступил в бой.
Шансов у него, конечно, против матерых зверей никаких не было.
Там он и погиб, прямо в блиндаже.
Достать его долго не могли.
Здоровяк, под два метра ростом, косая сажень в плечах, рыхлый, сырой мужик, - попробуй потащи такого.
Утащили уже после того, как наши на этом участке ушли далеко вперед.
Долго лежал он в этом блиндаже.
Но все ж таки, как бы там ни было - достали, оформили и отправили домой.
Я никогда не сомневался в том, что Шум не разминется со смертью, очень уж жарко он ее призывал, и проецировал встречу с ней.
Однако, почему-то мне казалось, она встретит его неожиданно, так, что Шум ничего и не поймет: снаряд, мина, ракета.
Но смерть оценила его воззвания, его тягу к ней, стремление и жажду встречи, а потому пришла к нему так, как к немногим на этой войне: лицом к лицу, в горячем стрелковом бою.
Он не боялся ее, ждал ее, и она его уважила.
В январе 2026 года, мы с женой приехали в гости к моему сослуживцу по ШО "Рысь", Шатуну.
Жены наши, Аня и Вика, состояли в одном чате родственников, тесно и плотно общались, делясь информацией о том, что творится в нашем расположении.
Помню, поехали мы в их дом, расположенный в частном секторе, организовали застолье, шашлыки, и вот там, возле мангала, Шатун рассказал мне, подробнее, о том, как Шум таки встретил свою возлюбленную.
Он спал в блиндаже, когда в окоп зашли ССО и начали собирать свою кровавую жатву.
Без стрельбы все таки не обошлось, Шум проснулся, схватил автомат, вступил в бой.
Шансов у него, конечно, против матерых зверей никаких не было.
Там он и погиб, прямо в блиндаже.
Достать его долго не могли.
Здоровяк, под два метра ростом, косая сажень в плечах, рыхлый, сырой мужик, - попробуй потащи такого.
Утащили уже после того, как наши на этом участке ушли далеко вперед.
Долго лежал он в этом блиндаже.
Но все ж таки, как бы там ни было - достали, оформили и отправили домой.
Я никогда не сомневался в том, что Шум не разминется со смертью, очень уж жарко он ее призывал, и проецировал встречу с ней.
Однако, почему-то мне казалось, она встретит его неожиданно, так, что Шум ничего и не поймет: снаряд, мина, ракета.
Но смерть оценила его воззвания, его тягу к ней, стремление и жажду встречи, а потому пришла к нему так, как к немногим на этой войне: лицом к лицу, в горячем стрелковом бою.
Он не боялся ее, ждал ее, и она его уважила.
Глава вторая. Герц.
I.
Герц был нашим первым 200-м.
Как, и при каких обстоятельствах он погиб, мне известно со слов товарищей.
Я в момент его гибели был уже откомандирован к морпехам, и в этом бою не участвовал.
Рассказывали, что он повел себя как-то чересчур самонадеянно, пренебрегал элементарными правилами безопасности.
Не прятался толком во время артобстрела. То ли геройствовал, то ли сам себе что-то хотел доказать, а может и вообще, в глубине души не осознавал, что здесь все всерьёз и по-настоящему.
Это он зря.
На этой войне все не всерьёз и не по-настоящему, но солдатская смерть в ней самого оригинального качества.
Герц недолго искушал судьбу.
Прилетел какой-то кусок железяки, не могу сказать, что это было: осколок снаряда или мины, и очень по будничному, некрасиво, но зато наглядно и натуралистично снес ему полголовы.
Понял ли Герц что вокруг все взаправду, в угасающие миллисекунды своего сознания или нет - Бог весть.
Но многие, кто был рядом, поняли раз и навсегда.
Кому-то посчастливилось с этим сознанием дожить до конца контракта, и, возможно, благодаря ему только, целым и невредимым вернуться домой.
Герц же погиб, пробыв на войне всего ничего, но злоключения его, а вернее сказать, его близких, только тогда, по-настоящему и начались, когда полголовы его отлетели в одну сторону, а бессмертная душа выпорхнула в другую.
I.
Герц был нашим первым 200-м.
Как, и при каких обстоятельствах он погиб, мне известно со слов товарищей.
Я в момент его гибели был уже откомандирован к морпехам, и в этом бою не участвовал.
Рассказывали, что он повел себя как-то чересчур самонадеянно, пренебрегал элементарными правилами безопасности.
Не прятался толком во время артобстрела. То ли геройствовал, то ли сам себе что-то хотел доказать, а может и вообще, в глубине души не осознавал, что здесь все всерьёз и по-настоящему.
Это он зря.
На этой войне все не всерьёз и не по-настоящему, но солдатская смерть в ней самого оригинального качества.
Герц недолго искушал судьбу.
Прилетел какой-то кусок железяки, не могу сказать, что это было: осколок снаряда или мины, и очень по будничному, некрасиво, но зато наглядно и натуралистично снес ему полголовы.
Понял ли Герц что вокруг все взаправду, в угасающие миллисекунды своего сознания или нет - Бог весть.
Но многие, кто был рядом, поняли раз и навсегда.
Кому-то посчастливилось с этим сознанием дожить до конца контракта, и, возможно, благодаря ему только, целым и невредимым вернуться домой.
Герц же погиб, пробыв на войне всего ничего, но злоключения его, а вернее сказать, его близких, только тогда, по-настоящему и начались, когда полголовы его отлетели в одну сторону, а бессмертная душа выпорхнула в другую.
II.
Герц был мой сосед, можно сказать.
Жил с женой в Среднеуральске, в соседнем от меня городе.
Жена его вышла на меня в октябре или ноябре 2024 года.
Не помню, кто дал мой контакт, но определённо, кто-то из наших.
Долго и путанно она объясняла мне суть проблемы.
Вышло, как я понял, так, что Герц значился не просто без вести пропавшим, а самовольно оставившим часть, дезертиром.
В том бою, когда он погиб, роту нашу сильно потрепали, остатки ее выходили под огнем противника, и ещё, вдобавок, чуть не полегли от рук своих же.
Кто-то из вышестоящего начальства сообщил смежному подразделению десантников, что "зетки" все полегли, и оттуда, куда они ушли, могут прорываться только хохлы.
Поэтому, дескать, мочите всех.
Командир десантников, молодой старлей, не выполнил этот приказ, на свой страх и риск.
И только лишь благодаря ему, остатки нашей роты смогли выйти к своим.
Но, разумеется, без Герца и без других 200-х.
Какой уж там Герц...
В общем, ситуацию я понял, и выразил Ирине, вдове, готовность всячески содействовать в разного рода судебных инстанциях в установлении истины.
Тогда мне казалось, что это все будет очень легко...
Герц был мой сосед, можно сказать.
Жил с женой в Среднеуральске, в соседнем от меня городе.
Жена его вышла на меня в октябре или ноябре 2024 года.
Не помню, кто дал мой контакт, но определённо, кто-то из наших.
Долго и путанно она объясняла мне суть проблемы.
Вышло, как я понял, так, что Герц значился не просто без вести пропавшим, а самовольно оставившим часть, дезертиром.
В том бою, когда он погиб, роту нашу сильно потрепали, остатки ее выходили под огнем противника, и ещё, вдобавок, чуть не полегли от рук своих же.
Кто-то из вышестоящего начальства сообщил смежному подразделению десантников, что "зетки" все полегли, и оттуда, куда они ушли, могут прорываться только хохлы.
Поэтому, дескать, мочите всех.
Командир десантников, молодой старлей, не выполнил этот приказ, на свой страх и риск.
И только лишь благодаря ему, остатки нашей роты смогли выйти к своим.
Но, разумеется, без Герца и без других 200-х.
Какой уж там Герц...
В общем, ситуацию я понял, и выразил Ирине, вдове, готовность всячески содействовать в разного рода судебных инстанциях в установлении истины.
Тогда мне казалось, что это все будет очень легко...
III.
В судебных заседаниях мы столкнулись, как писал Ярослав Гашек, с "духом чуждой народу власти".
И если мне, положа руку на сердце, было от всего этого бюрократического бездушия и судейского хамства, ни холодно, ни жарко, то для Ирины каждое заседание оборачивалось плевком в лицо, издевательством и унижением.
Меня, как свидетеля, допрашивали по минуте, максимум по две.
Понятно, что сказать что-то по существу я сам не мог, но смысл моего участия состоял в том, чтобы назвать и добиться фиксации имен тех, кто в том бою был и мог достоверно подтвердить гибель бойца.
Контакты этих людей у меня, разумеется были.
Со скрипом и возражениями, мы как-то продавливали, прогибали свою линию.
Однако, решилось все совершенно иначе.
Весной 2024 года наши войска продвинулись севернее тех мест, где погиб Герц.
Его тело эвакуировали, он несколько месяцев лежал в ростовском морге, как неопознанный боец.
Затем экспертиза ДНК и данные медальона помогли его установить.
С Ириной связались, и эпопея Герца завершилась безо всякого судебного заседания.
Дезертир, по словам судьи, продолжающий где-то скрываться, моментально стал честным воином, погибшим в бою.
Где надо были поставлены галочки, вынесены решения, и посмертная судьба человека развернулась на 180 градусов.
Этим же месяцем, или в самом начале декабря Герц упокоился на городском кладбище.
Надеюсь, что какой-то душевный покой обрела и его вдова.
В судебных заседаниях мы столкнулись, как писал Ярослав Гашек, с "духом чуждой народу власти".
И если мне, положа руку на сердце, было от всего этого бюрократического бездушия и судейского хамства, ни холодно, ни жарко, то для Ирины каждое заседание оборачивалось плевком в лицо, издевательством и унижением.
Меня, как свидетеля, допрашивали по минуте, максимум по две.
Понятно, что сказать что-то по существу я сам не мог, но смысл моего участия состоял в том, чтобы назвать и добиться фиксации имен тех, кто в том бою был и мог достоверно подтвердить гибель бойца.
Контакты этих людей у меня, разумеется были.
Со скрипом и возражениями, мы как-то продавливали, прогибали свою линию.
Однако, решилось все совершенно иначе.
Весной 2024 года наши войска продвинулись севернее тех мест, где погиб Герц.
Его тело эвакуировали, он несколько месяцев лежал в ростовском морге, как неопознанный боец.
Затем экспертиза ДНК и данные медальона помогли его установить.
С Ириной связались, и эпопея Герца завершилась безо всякого судебного заседания.
Дезертир, по словам судьи, продолжающий где-то скрываться, моментально стал честным воином, погибшим в бою.
Где надо были поставлены галочки, вынесены решения, и посмертная судьба человека развернулась на 180 градусов.
Этим же месяцем, или в самом начале декабря Герц упокоился на городском кладбище.
Надеюсь, что какой-то душевный покой обрела и его вдова.
Глава третья. Гугл.
Гугл был веселый парень.
Это вот главное, что я о нем запомнил.
Веселый был до такой степени, что не к добру.
Смотришь на этаких неунывающих весельчаков, и чутье тебе подсказывает, что этот до добра не дохохочется.
Гугл дурил всю учебку.
Все ему было смешно и чудно.
Как дурень с деревянным ружьем бегал кругами, с автоматом, стрелял в кого-то воображаемого, пока все с умными лицами слушали специалиста по минно-взрывному делу.
Гугл был в числе тех, с кем мы отправились в Н-скую бригаду морской пехоты.
Эвакуировать раненых Гугл не захотел, и был одним из первых, кто сам, добровольно, попросился встать в строй.
Надо сказать, по прибытию к морпехам, Гугла я ни разу больше не видел.
То ли от дури своей, а то ли по природе, а скорее по совокупности обоих факторов - был он человек совершенно не робкого десятка.
Вызывался на все боевые задачи, хотя, как рассказывали, было от него больше геморроя, чем толку.
Команд он не слушался, делал все по своему.
Как-то раз, кажется в том самом Работино, когда все прятались в доме от дрона, Гугл самовольно выскочил наружу, начал бегать вокруг дома и стрелять в дрон из автомата.
Ему орали, махали руками, угрожали и умоляли не дурить, и спрятаться.
Чем там закончилось все, я не помню.
Кажется дрон спикировал в дом, взорвался, но никого не убил.
Гугла тогда крепко побили, но он и не думал вставать на путь исправления.
Погиб он при очень загадочных обстоятельствах.
Группа, в которой он находился, попала под танковый обстрел, залегла в развалинах дома.
Все там же, в Работино.
Гугл отчего-то снова начал дурить и куда-то побежал.
Дальше никто ничего не видел, но рассказывали так, что вот Гугл бежит через дорогу, танковый выстрел, сразу же прилёт, все уткнулись лицом в землю, а когда подняли головы, на дороге воронка, а Гугл куда-то исчез.
Испарился.
Был Гугл и нет Гугла.
Ни штанов, ни ботинок, ни даже какого-нибудь завалящего органа - ничего не осталось от веселого и ужасно дурного парня.
Из всех его родственников, был у кого-то из земляков телефон его брата.
Ну, позвонили, рассказали, что так мол и так...
Брат был пьян, не в духе, пробормотал в трубку что-то вроде "да и хуй на него", и на этом история Гугла закончилась.
Гугл был веселый парень.
Это вот главное, что я о нем запомнил.
Веселый был до такой степени, что не к добру.
Смотришь на этаких неунывающих весельчаков, и чутье тебе подсказывает, что этот до добра не дохохочется.
Гугл дурил всю учебку.
Все ему было смешно и чудно.
Как дурень с деревянным ружьем бегал кругами, с автоматом, стрелял в кого-то воображаемого, пока все с умными лицами слушали специалиста по минно-взрывному делу.
Гугл был в числе тех, с кем мы отправились в Н-скую бригаду морской пехоты.
Эвакуировать раненых Гугл не захотел, и был одним из первых, кто сам, добровольно, попросился встать в строй.
Надо сказать, по прибытию к морпехам, Гугла я ни разу больше не видел.
То ли от дури своей, а то ли по природе, а скорее по совокупности обоих факторов - был он человек совершенно не робкого десятка.
Вызывался на все боевые задачи, хотя, как рассказывали, было от него больше геморроя, чем толку.
Команд он не слушался, делал все по своему.
Как-то раз, кажется в том самом Работино, когда все прятались в доме от дрона, Гугл самовольно выскочил наружу, начал бегать вокруг дома и стрелять в дрон из автомата.
Ему орали, махали руками, угрожали и умоляли не дурить, и спрятаться.
Чем там закончилось все, я не помню.
Кажется дрон спикировал в дом, взорвался, но никого не убил.
Гугла тогда крепко побили, но он и не думал вставать на путь исправления.
Погиб он при очень загадочных обстоятельствах.
Группа, в которой он находился, попала под танковый обстрел, залегла в развалинах дома.
Все там же, в Работино.
Гугл отчего-то снова начал дурить и куда-то побежал.
Дальше никто ничего не видел, но рассказывали так, что вот Гугл бежит через дорогу, танковый выстрел, сразу же прилёт, все уткнулись лицом в землю, а когда подняли головы, на дороге воронка, а Гугл куда-то исчез.
Испарился.
Был Гугл и нет Гугла.
Ни штанов, ни ботинок, ни даже какого-нибудь завалящего органа - ничего не осталось от веселого и ужасно дурного парня.
Из всех его родственников, был у кого-то из земляков телефон его брата.
Ну, позвонили, рассказали, что так мол и так...
Брат был пьян, не в духе, пробормотал в трубку что-то вроде "да и хуй на него", и на этом история Гугла закончилась.
Глава четвертая. Пупок.
I.
Пупка я знал с тех времен, когда он ещё не был никаким Пупком.
А был он просто Юра, "красный", с ночной смены швейки ИК-53.
Должность его я не помню.
На лагере было много таких, кто относился к "красным", то есть к людям, формально сотрудничающим с администрацией, но фактически никакой должности не занимающих, и работающих наравне со всеми остальными.
Юра не был ничем примечателен, общения между нами особого не было.
Он один из первых, в нашей партии, записался на войну, еще в начале июня, и терпеливо дожидался отправки.
На работу не ходил, большей частью я видел его курящим в локалке, и думающем о чем-то.
Как-то раз я подошел к нему, и спросил: рассказал ли он своим родителям о решении?
Юре было где-то лет 30, стало быть, родители его еще не были дряхлыми старцами, безмолвно воспринимающими волю судеб.
Юра сказал, что мать его решение поддержала, а отец едва ли не слег с сердечным приступом.
Оставшееся время, проведенное в колонии, Юра общался только с ней, и всячески избегал разговора с отцом.
А отец рвался поговорить и убедить сына отказаться от опасной затеи.
Сидел Юра за какие-то незначительные деяния, и мог вскоре выйти на свободу, если не полностью, то по УДО или 80-й.
Однако, решение его было твёрдым, и вечером 25 июля 2023 года "воронок" вывез нас за "шлюза" ИК-53.
Юра, как обычно, улыбался чему-то своему. Он вообще был улыбчивый парень. Не смеющийся, а улыбчивый.
Так и сейчас, он улыбался, а глаза его были мертвы.
Впрочем, может быть, это все послезнание, и я сейчас задним числом накручиваю то, чего в реальности не было.
I.
Пупка я знал с тех времен, когда он ещё не был никаким Пупком.
А был он просто Юра, "красный", с ночной смены швейки ИК-53.
Должность его я не помню.
На лагере было много таких, кто относился к "красным", то есть к людям, формально сотрудничающим с администрацией, но фактически никакой должности не занимающих, и работающих наравне со всеми остальными.
Юра не был ничем примечателен, общения между нами особого не было.
Он один из первых, в нашей партии, записался на войну, еще в начале июня, и терпеливо дожидался отправки.
На работу не ходил, большей частью я видел его курящим в локалке, и думающем о чем-то.
Как-то раз я подошел к нему, и спросил: рассказал ли он своим родителям о решении?
Юре было где-то лет 30, стало быть, родители его еще не были дряхлыми старцами, безмолвно воспринимающими волю судеб.
Юра сказал, что мать его решение поддержала, а отец едва ли не слег с сердечным приступом.
Оставшееся время, проведенное в колонии, Юра общался только с ней, и всячески избегал разговора с отцом.
А отец рвался поговорить и убедить сына отказаться от опасной затеи.
Сидел Юра за какие-то незначительные деяния, и мог вскоре выйти на свободу, если не полностью, то по УДО или 80-й.
Однако, решение его было твёрдым, и вечером 25 июля 2023 года "воронок" вывез нас за "шлюза" ИК-53.
Юра, как обычно, улыбался чему-то своему. Он вообще был улыбчивый парень. Не смеющийся, а улыбчивый.
Так и сейчас, он улыбался, а глаза его были мертвы.
Впрочем, может быть, это все послезнание, и я сейчас задним числом накручиваю то, чего в реальности не было.
II.
В дальнейшем я видел Пупка эпизодически: пересекались на полигоне. на окраинах города Т., в "синей яме", в которой тонули остатки нашей роты.
Потом мы уже встретились в ШО "Рысь" при 71 гвардейском мотострелковом полку.
Пупок туда прибыл раньше меня.
Он был в группе мистера Фьюжена, неудачный выход которой я описывал, вкратце, в "Шторм Z. У вас нет других нас".
Вечером, перед выходом, меня позвали в дом, в котором они располагались.
Группа вся, целиком, уходила на боевое задание, а в доме оставались горы боеприпасов и оружия, которое с собой не брали.
Кто-то должен был это охранять, и мистер Фьюжен решил доверить это дело мне.
Отстраненно наблюдал я за сборами группы.
Мистер Фьюжен толкал речь. Говорил, что если у кого-то что-то болит, или он чувствует себя неспособным выполнять задание, лучше отказаться прямо сейчас.
Никто не отказался.
Никто, в принципе, особо и не понимал, куда он едет, и что там их ждет.
А я уже выходил в составе морпехов под Работино, у меня уже куча знакомых ушла туда, и пропала, как в Бермудском треугольнике.
Я-то понимал, что ребят ждет очень непростая прогулка.
Надо сказать, мистер Фьюжен, темнил, то ли сознательно, то ли сам толком ничего не понимая.
Зачем он приплел Работино, я до сих пор не понимаю,
В реальности их задачи упирались в точку в районе "очка Зеленского", а это гораздо южнее самого населенного пункта.
Мистер Фьюжен же рассказывал все так, что их на броне должны высадить чуть ли не в центре самого Работино. Все это ни в коей мере не соответствовало настоящей задаче.
Тем не менее, повторюсь, никто не "включил заднюю".
Все хранили бодрый настрой, уверенность и демонстративную, показную, лихость.
Достали пиво, пустили баклажки по кругу.
Пупок, как я помню, сидел все это время на веранде, собранный полностью, потягивал пиво из горла.
В три часа ночи за ними пришел броневик, и группа начала грузиться.
Я оставался караулить дом.
Стоя на крыльце, пожал каждому руку, пожелал удачи, бросил заветную фразу "берегите себя".
Пупок, проходя мимо, чуть покрепче, чем обычно, стиснул мою ладонь, посмотрел в глаза, улыбнулся, как всегда, с хитрым прищуром глаз, что-то сказал мне, как обычно, свое, иронично-саркастичное (что никто никогда не понимал), и шагнул в темноту.
Я не запомнил его последних слов.
Уходя в неизвестность, в окружении людей, знакомых ему только с учебки, он все таки как-то выделил меня, как человека, с которым его связывает, пусть и своеобразная, но другая жизнь, та, что осталась где-то за чертой подписанного контракта.
В дальнейшем я видел Пупка эпизодически: пересекались на полигоне. на окраинах города Т., в "синей яме", в которой тонули остатки нашей роты.
Потом мы уже встретились в ШО "Рысь" при 71 гвардейском мотострелковом полку.
Пупок туда прибыл раньше меня.
Он был в группе мистера Фьюжена, неудачный выход которой я описывал, вкратце, в "Шторм Z. У вас нет других нас".
Вечером, перед выходом, меня позвали в дом, в котором они располагались.
Группа вся, целиком, уходила на боевое задание, а в доме оставались горы боеприпасов и оружия, которое с собой не брали.
Кто-то должен был это охранять, и мистер Фьюжен решил доверить это дело мне.
Отстраненно наблюдал я за сборами группы.
Мистер Фьюжен толкал речь. Говорил, что если у кого-то что-то болит, или он чувствует себя неспособным выполнять задание, лучше отказаться прямо сейчас.
Никто не отказался.
Никто, в принципе, особо и не понимал, куда он едет, и что там их ждет.
А я уже выходил в составе морпехов под Работино, у меня уже куча знакомых ушла туда, и пропала, как в Бермудском треугольнике.
Я-то понимал, что ребят ждет очень непростая прогулка.
Надо сказать, мистер Фьюжен, темнил, то ли сознательно, то ли сам толком ничего не понимая.
Зачем он приплел Работино, я до сих пор не понимаю,
В реальности их задачи упирались в точку в районе "очка Зеленского", а это гораздо южнее самого населенного пункта.
Мистер Фьюжен же рассказывал все так, что их на броне должны высадить чуть ли не в центре самого Работино. Все это ни в коей мере не соответствовало настоящей задаче.
Тем не менее, повторюсь, никто не "включил заднюю".
Все хранили бодрый настрой, уверенность и демонстративную, показную, лихость.
Достали пиво, пустили баклажки по кругу.
Пупок, как я помню, сидел все это время на веранде, собранный полностью, потягивал пиво из горла.
В три часа ночи за ними пришел броневик, и группа начала грузиться.
Я оставался караулить дом.
Стоя на крыльце, пожал каждому руку, пожелал удачи, бросил заветную фразу "берегите себя".
Пупок, проходя мимо, чуть покрепче, чем обычно, стиснул мою ладонь, посмотрел в глаза, улыбнулся, как всегда, с хитрым прищуром глаз, что-то сказал мне, как обычно, свое, иронично-саркастичное (что никто никогда не понимал), и шагнул в темноту.
Я не запомнил его последних слов.
Уходя в неизвестность, в окружении людей, знакомых ему только с учебки, он все таки как-то выделил меня, как человека, с которым его связывает, пусть и своеобразная, но другая жизнь, та, что осталась где-то за чертой подписанного контракта.
III.
Их увезли в ночь с 11 на 12 сентября.
День они просидели в какой-то лесополке, а по сумеркам их начали заводить через Новопрокоповку.
По той же схеме, по какой спустя три недели отправили нашу группу, в которой я вышел на свое последнее боевое задание.
В обоих случаях - командиром был мистер Фьюжен.
Как к нему не относись, но тут надо отдать ему должное: два таких задания, в обоих из которых он был старшим группы - дорого стоят.
Все пошло через жопу прямо со старта.
Закидывали группу так же, как и нас, на броне.
Их спалили еще в Н-ке и начали крыть из арты. БТР набрал скорость, и в потемках проскочил намеченное место высадки. Группа десантировалась под минометным огнем гораздо севернее "очка Зеленского", и устремилась к окопам, в которых, как известно, "никого нет".
БТР на полном ходу умчался обратно, на месте остался лишь танк сопровождения.
Ну, так его присутствие там объяснил мне Кот.
Сам я по-прежнему не понимаю, что делал наш танк в опасной близости к украинским позициям, и как может танк сопровождать гораздо более скоростной БТР.
Факт, однако, остается фактом: наш танк там был, и в аккурат в тот момент, когда группа мистера Фьюжена десантировалась прямо в окопы противника, он наехал на мину, потерял гусеницу и встал.
В окопах группа разбилась на более мелкие звенья, а Пупок полез куда-то под искореженный лист металлопрофиля, ранее закрывавший окоп сверху.
Черт его знает, зачем он туда полез, но это однозначно было фатальным решением.
В этом месте окоп изгибался под 90 градусов, и как мне рассказывал Кот: "вижу, как из-за угла высунулся ствол автомата и прямо в Пупка весь магазин".
Пупок, как пролез, ползком, так в этой позе и замер навсегда, расстрелянный прямо в упор.
Пупок, Барс, Шум, - еще не один позывной могу я назвать, кто погиб вот так вот, пострелянный противником в совершенно невыгодной для себя позиции.
И ни одного случая мне не рассказывали, чтобы кто-то из противника подставился прямо вот так, глупо, как необстрелянный салага.
В ту злую осень мы имели на той стороне не абы кого, а противника хорошо подготовленного, обученного, мотивированного, прошедшего не через один бой.
Сами же мы в ту пору действительно, были натуральной сыромятиной, плохо обученной и ничего толком не умеющей.
Однако задачи нам ставились уровня матерых штурмовиков, и решать их мы должны были в боях не с пенсионерами из фольксштурма.
За то и платили высокую цену, такими вот, как например, Пупок.
Их увезли в ночь с 11 на 12 сентября.
День они просидели в какой-то лесополке, а по сумеркам их начали заводить через Новопрокоповку.
По той же схеме, по какой спустя три недели отправили нашу группу, в которой я вышел на свое последнее боевое задание.
В обоих случаях - командиром был мистер Фьюжен.
Как к нему не относись, но тут надо отдать ему должное: два таких задания, в обоих из которых он был старшим группы - дорого стоят.
Все пошло через жопу прямо со старта.
Закидывали группу так же, как и нас, на броне.
Их спалили еще в Н-ке и начали крыть из арты. БТР набрал скорость, и в потемках проскочил намеченное место высадки. Группа десантировалась под минометным огнем гораздо севернее "очка Зеленского", и устремилась к окопам, в которых, как известно, "никого нет".
БТР на полном ходу умчался обратно, на месте остался лишь танк сопровождения.
Ну, так его присутствие там объяснил мне Кот.
Сам я по-прежнему не понимаю, что делал наш танк в опасной близости к украинским позициям, и как может танк сопровождать гораздо более скоростной БТР.
Факт, однако, остается фактом: наш танк там был, и в аккурат в тот момент, когда группа мистера Фьюжена десантировалась прямо в окопы противника, он наехал на мину, потерял гусеницу и встал.
В окопах группа разбилась на более мелкие звенья, а Пупок полез куда-то под искореженный лист металлопрофиля, ранее закрывавший окоп сверху.
Черт его знает, зачем он туда полез, но это однозначно было фатальным решением.
В этом месте окоп изгибался под 90 градусов, и как мне рассказывал Кот: "вижу, как из-за угла высунулся ствол автомата и прямо в Пупка весь магазин".
Пупок, как пролез, ползком, так в этой позе и замер навсегда, расстрелянный прямо в упор.
Пупок, Барс, Шум, - еще не один позывной могу я назвать, кто погиб вот так вот, пострелянный противником в совершенно невыгодной для себя позиции.
И ни одного случая мне не рассказывали, чтобы кто-то из противника подставился прямо вот так, глупо, как необстрелянный салага.
В ту злую осень мы имели на той стороне не абы кого, а противника хорошо подготовленного, обученного, мотивированного, прошедшего не через один бой.
Сами же мы в ту пору действительно, были натуральной сыромятиной, плохо обученной и ничего толком не умеющей.
Однако задачи нам ставились уровня матерых штурмовиков, и решать их мы должны были в боях не с пенсионерами из фольксштурма.
За то и платили высокую цену, такими вот, как например, Пупок.
Глава пятая. Мужик с седьмого барака.
I.
Пупок был не первым человеком, непосредственно с моего лагеря, кто сложил голову в бою.
Первым был дядька с седьмого барака, чье имя и даже "гром", то есть лагерное прозвище, я не сохранил в своей памяти.
Седьмой барак был у нас в ИК-53 наособицу.
Там жили в основном работники кочегарки, которые на нашем лагере не считались "красными", в отличии от других учреждений подобного типа. У нас работники кочегарки были блатная кость. Через них, как поговаривали, в зону заводился "запрет", и случайных людей там не было.
Стоял за бараком серьезный человек - Вагон.
Вагон был из старой породы, и с нашим полукоммерческим блаткомитетом не особо дружил.
Ну, признавал их, они признавали его, все чин чинарем, но чувствовался некий холодок.
И барак этот держался как-то наособицу.
Вот поэтому мы, хорошо зная друг друга, мужиков с седьмого барака знали много хуже.
Этот был примечателен тем, что живя на седьмом бараке работал на швейке, хотя за швейкой был закреплен мой, третий барак, и шестой.
"Работал" он в основном, в локалке.
Не помню его за швейной машинкой.
Зато хорошо помню его в курилке, ходящим взад-вперед и стреляющим сигареты или окурки.
Ни с кем он особо не дружил, ни с кем особо не общался.
Иногда сигареты появлялись и у него, но никто, самый голодный бедолага не рвался к нему с просьбой "оставь покурить".
Дело не в том, что за человеком был какой-то момент. Никаких моментов за ним не было.
Была огромная, выпирающая. нижняя губа, всегда ужасно слюнявая, отчего сигарету с ним, одну на двоих было решительно невозможно курить.
Поэтому он свои сигареты курил всегда сам, и при этом же охотно стрелял чужие.
Как я слышал, был этот мужик бобыль, а сын у него то ли умер, то ли тоже сидел где-то.
Кто ему посылал передачи, не знаю.
Словом, отправляясь на войну, мужик этот точно ни за кого душой не болел, и за него болеть душой было на этом свете некому.
А это очень важное дело - чтоб за тебя кто-то болел. молился, просил высшие силы.
Таких вот неприкаянных и никому не нужных людей - война забирает всегда.
Без исключений.
I.
Пупок был не первым человеком, непосредственно с моего лагеря, кто сложил голову в бою.
Первым был дядька с седьмого барака, чье имя и даже "гром", то есть лагерное прозвище, я не сохранил в своей памяти.
Седьмой барак был у нас в ИК-53 наособицу.
Там жили в основном работники кочегарки, которые на нашем лагере не считались "красными", в отличии от других учреждений подобного типа. У нас работники кочегарки были блатная кость. Через них, как поговаривали, в зону заводился "запрет", и случайных людей там не было.
Стоял за бараком серьезный человек - Вагон.
Вагон был из старой породы, и с нашим полукоммерческим блаткомитетом не особо дружил.
Ну, признавал их, они признавали его, все чин чинарем, но чувствовался некий холодок.
И барак этот держался как-то наособицу.
Вот поэтому мы, хорошо зная друг друга, мужиков с седьмого барака знали много хуже.
Этот был примечателен тем, что живя на седьмом бараке работал на швейке, хотя за швейкой был закреплен мой, третий барак, и шестой.
"Работал" он в основном, в локалке.
Не помню его за швейной машинкой.
Зато хорошо помню его в курилке, ходящим взад-вперед и стреляющим сигареты или окурки.
Ни с кем он особо не дружил, ни с кем особо не общался.
Иногда сигареты появлялись и у него, но никто, самый голодный бедолага не рвался к нему с просьбой "оставь покурить".
Дело не в том, что за человеком был какой-то момент. Никаких моментов за ним не было.
Была огромная, выпирающая. нижняя губа, всегда ужасно слюнявая, отчего сигарету с ним, одну на двоих было решительно невозможно курить.
Поэтому он свои сигареты курил всегда сам, и при этом же охотно стрелял чужие.
Как я слышал, был этот мужик бобыль, а сын у него то ли умер, то ли тоже сидел где-то.
Кто ему посылал передачи, не знаю.
Словом, отправляясь на войну, мужик этот точно ни за кого душой не болел, и за него болеть душой было на этом свете некому.
А это очень важное дело - чтоб за тебя кто-то болел. молился, просил высшие силы.
Таких вот неприкаянных и никому не нужных людей - война забирает всегда.
Без исключений.
II.
Как он "работал" на швейке, так он и занимался в учебке.
И там и там, интересовало его только одно: как бы раздобыть покурить.
Ничего больше его не интересовало, двигался по жизни он "как в штаны насрал".
Совершенно равнодушно и отстраненно относился он ко всему на свете, и радовал его только сизый табачный дымок, выпущенный через ноздри.
Его тоже, вместе со мной откомандировали к морпехам.
И был он со мной в одной эвакуационной группе, и жили мы с ним в одной яме, укрытой сеткой.
Именно тогда, во время артобстрелов, обнаружил я, наконец-то в нем что-то по-настоящему человеческое: страх.
Впервые увидел на его лице подобие каких-то эмоций.
Жить он все таки хотел, и смерти, прямо так уж очарованно, не искал.
Когда роту, к которой мы были приписаны, наконец-то раздолбили едва не до отделения, выкосили позиции, где мы стояли, до ландшафта Соммы или Вердена, и нас эвакуировали, мужик с седьмого барака оказался вместе со мной в "муравейнике".
"Муравейник" это какие-то запасные, резервные позиции в окрестностях города Т., целый лабиринт Минотавра, состоящий из запутанного клубка траншей.
Там мы отдыхали дня три, и оттуда же, прямо из "муравейника", начали вычерпывать остатки роты в штурмовые группы, отправляющиеся в Работино.
Там, в ту пору, была самая кульминация мясорубки, людей заливали в топку боев прямо ведрами.
Последний раз видел мужика с седьмого барака, сидящим в кузове "камаза".
Был он снова отрешен и равнодушен ко всему окружающему.
Сидел, глядя перед собой, поставив автомат между колен, в нахлобученной по самые брови каске и выпятив свою огромную заячью губу.
Я помахал всем рукой, "камаз" уехал, и мужик с седьмого барака переместился для меня в историю....
Как он "работал" на швейке, так он и занимался в учебке.
И там и там, интересовало его только одно: как бы раздобыть покурить.
Ничего больше его не интересовало, двигался по жизни он "как в штаны насрал".
Совершенно равнодушно и отстраненно относился он ко всему на свете, и радовал его только сизый табачный дымок, выпущенный через ноздри.
Его тоже, вместе со мной откомандировали к морпехам.
И был он со мной в одной эвакуационной группе, и жили мы с ним в одной яме, укрытой сеткой.
Именно тогда, во время артобстрелов, обнаружил я, наконец-то в нем что-то по-настоящему человеческое: страх.
Впервые увидел на его лице подобие каких-то эмоций.
Жить он все таки хотел, и смерти, прямо так уж очарованно, не искал.
Когда роту, к которой мы были приписаны, наконец-то раздолбили едва не до отделения, выкосили позиции, где мы стояли, до ландшафта Соммы или Вердена, и нас эвакуировали, мужик с седьмого барака оказался вместе со мной в "муравейнике".
"Муравейник" это какие-то запасные, резервные позиции в окрестностях города Т., целый лабиринт Минотавра, состоящий из запутанного клубка траншей.
Там мы отдыхали дня три, и оттуда же, прямо из "муравейника", начали вычерпывать остатки роты в штурмовые группы, отправляющиеся в Работино.
Там, в ту пору, была самая кульминация мясорубки, людей заливали в топку боев прямо ведрами.
Последний раз видел мужика с седьмого барака, сидящим в кузове "камаза".
Был он снова отрешен и равнодушен ко всему окружающему.
Сидел, глядя перед собой, поставив автомат между колен, в нахлобученной по самые брови каске и выпятив свою огромную заячью губу.
Я помахал всем рукой, "камаз" уехал, и мужик с седьмого барака переместился для меня в историю....