II
Я помог Тринадцатому лечь на нижнюю полку стеллажа, и подложил под бревно медицинскую аптечку, так, чтобы оно не давило ему на руку.
Напоил его водой и дал покурить.
Он полежал какое-то время, тихо и спокойно, а затем начал буянить. Требовал развязать его, сходить ему за сигаретами в его блиндаж, вывести его в туалет.
Метался, рычал, угрожал мне, проклинал, просил, умолял.
После полуночи с проверкой пришел мистер Грозный.
Тринадцатый к этому времени выбился из сил и затих, только постанывал изредка и шевелил запекшимися губами.
Мистер Грозный велел мне разрезать скотч, которым были связаны его руки, чтобы они не затекли у него окончательно, а Тринадцатому сказал крутить кистями.
В это время все вокруг загрохотало, блиндаж заходил ходуном, дверь самопроизвольно открылась и захлопнулась.
Мистер Грозный оставался все это время непоколебим, не моргнув глазом, а Тринадцатый резко вскинул голову.
«Ну что, - сказал он, - хохлы в атаку пошли…. Отпускайте меня, развяжите, хохлы рядом….»
Мистер Грозный скривил губы в усмешке.
«Это наши выходы…. Что ты ссышь».
Потом кивнул мне: «завязывай ему руки обратно. Будет орать, дергаться, въеби ему прикладом по голове».
Потом он ушел, и я до утра снова слушал, ругань, мат, мольбы, угрозы.
На рассвете, в нарушение всех инструкций, я развязал Тринадцатого и вывел его из блинджа в туалет.
При том, что мне было сказано: «пусть он ссыт и срет в штаны» это уже находилось за пределами того, что я мог допустить. Так унизить своего товарища я не мог, даже под угрозой того, что сам окажусь лежать рядом с ним.
Унизить его я не смог, но, молодой, сырой и неопытный боец на ту пору, преисполненный важности своей миссии, я, пока он мочился возле блиндажа, держал его на мушке автомата, а палец мой находился на спусковом крючке.
Мне тяжело описать, с каким ужасом я вспоминаю ту ситуацию сейчас.
Ведь случись что, взбреди ему в голову какая-то глупость, переклинь его – я бы его застрелил.
И как бы я жил сейчас с этим, я решительно не понимаю.
Я помог Тринадцатому лечь на нижнюю полку стеллажа, и подложил под бревно медицинскую аптечку, так, чтобы оно не давило ему на руку.
Напоил его водой и дал покурить.
Он полежал какое-то время, тихо и спокойно, а затем начал буянить. Требовал развязать его, сходить ему за сигаретами в его блиндаж, вывести его в туалет.
Метался, рычал, угрожал мне, проклинал, просил, умолял.
После полуночи с проверкой пришел мистер Грозный.
Тринадцатый к этому времени выбился из сил и затих, только постанывал изредка и шевелил запекшимися губами.
Мистер Грозный велел мне разрезать скотч, которым были связаны его руки, чтобы они не затекли у него окончательно, а Тринадцатому сказал крутить кистями.
В это время все вокруг загрохотало, блиндаж заходил ходуном, дверь самопроизвольно открылась и захлопнулась.
Мистер Грозный оставался все это время непоколебим, не моргнув глазом, а Тринадцатый резко вскинул голову.
«Ну что, - сказал он, - хохлы в атаку пошли…. Отпускайте меня, развяжите, хохлы рядом….»
Мистер Грозный скривил губы в усмешке.
«Это наши выходы…. Что ты ссышь».
Потом кивнул мне: «завязывай ему руки обратно. Будет орать, дергаться, въеби ему прикладом по голове».
Потом он ушел, и я до утра снова слушал, ругань, мат, мольбы, угрозы.
На рассвете, в нарушение всех инструкций, я развязал Тринадцатого и вывел его из блинджа в туалет.
При том, что мне было сказано: «пусть он ссыт и срет в штаны» это уже находилось за пределами того, что я мог допустить. Так унизить своего товарища я не мог, даже под угрозой того, что сам окажусь лежать рядом с ним.
Унизить его я не смог, но, молодой, сырой и неопытный боец на ту пору, преисполненный важности своей миссии, я, пока он мочился возле блиндажа, держал его на мушке автомата, а палец мой находился на спусковом крючке.
Мне тяжело описать, с каким ужасом я вспоминаю ту ситуацию сейчас.
Ведь случись что, взбреди ему в голову какая-то глупость, переклинь его – я бы его застрелил.
И как бы я жил сейчас с этим, я решительно не понимаю.
III
А утром они все уехали в Работино.
Все.
И Тринадцатый, и Мандани, и Малыш.
Все уехали.
И даже те, кого не было в этой истории.
Все уехали.
А я не уехал.
Потому что я всю ночь стоял на часах, охраняя Тринадцатого.
И у меня был отсыпной.
И я утром не поехал в Работино.
А утром они все уехали в Работино.
Все.
И Тринадцатый, и Мандани, и Малыш.
Все уехали.
И даже те, кого не было в этой истории.
Все уехали.
А я не уехал.
Потому что я всю ночь стоял на часах, охраняя Тринадцатого.
И у меня был отсыпной.
И я утром не поехал в Работино.
IV
Малыш и Мандани вернулись.
Тринадцатый не вышел.
Судьба его не известна.
Малыш был подавлен, и вид имел бледный.
Мандани был спокоен и хладнокровен.
Вообще, по природе своей это был храбрый человек.
Однако, надыбав откуда-то бухлишка, снова расчехлил свою сущность.
Малыш обосрался в бою, и подвыпивший Мандани ходил по всей лесополке, где мы расположились, считая своим долгом об этом всем рассказать.
Никто не хотел смеяться над Малышом.
Мандани никак не мог найти свою аудиторию.
Он приметил сидящих чуть наособицу храброго и злого бойца Макса, и ходившего за ним как хвостик дедушку из Татарстана.
Подошёл к ним.
- Малыш-то обосрался,- радостно сообщил он.
Макс сузил и без того свои узкие глаза, не меняя выражения на лице, сухо переспросил:
- И что, обосрался раз?
- Ну как что? - развел руками Мандани,- обосрался он. В штаны насрал!
- Латна, - сказал Макс все так же невозмутимо,- и что?
Мандани махнул рукой, и пошел куда-то дальше, в глубь лесополки.
Макс долго провожал его взглядом, а потом громко, так, что слышали все вокруг, произнес:
- Дурррак, билят
Макс тоже был в Работино, и показал себя там очень достойно.
Но Мандани даже не отразил этот факт.
Для него все люди на земле склеились в одну серую, безликую массу.
В пылающем аду Работино он помнил только себя, и своего друга Малыша.
"Жена штурмовика", Яуза, 2024 г.
Ч.2, глава "Тринадцатый"
Малыш и Мандани вернулись.
Тринадцатый не вышел.
Судьба его не известна.
Малыш был подавлен, и вид имел бледный.
Мандани был спокоен и хладнокровен.
Вообще, по природе своей это был храбрый человек.
Однако, надыбав откуда-то бухлишка, снова расчехлил свою сущность.
Малыш обосрался в бою, и подвыпивший Мандани ходил по всей лесополке, где мы расположились, считая своим долгом об этом всем рассказать.
Никто не хотел смеяться над Малышом.
Мандани никак не мог найти свою аудиторию.
Он приметил сидящих чуть наособицу храброго и злого бойца Макса, и ходившего за ним как хвостик дедушку из Татарстана.
Подошёл к ним.
- Малыш-то обосрался,- радостно сообщил он.
Макс сузил и без того свои узкие глаза, не меняя выражения на лице, сухо переспросил:
- И что, обосрался раз?
- Ну как что? - развел руками Мандани,- обосрался он. В штаны насрал!
- Латна, - сказал Макс все так же невозмутимо,- и что?
Мандани махнул рукой, и пошел куда-то дальше, в глубь лесополки.
Макс долго провожал его взглядом, а потом громко, так, что слышали все вокруг, произнес:
- Дурррак, билят
Макс тоже был в Работино, и показал себя там очень достойно.
Но Мандани даже не отразил этот факт.
Для него все люди на земле склеились в одну серую, безликую массу.
В пылающем аду Работино он помнил только себя, и своего друга Малыша.
"Жена штурмовика", Яуза, 2024 г.
Ч.2, глава "Тринадцатый"
Глава восьмая. Шатун.
Сразу скажу - Шатун жив.
Шатун как и я, сделал единственно правильный вывод из всей этой истории.
Спустившись и выбравшись из преисподней, возвращаться туда нельзя.
Ни в коем случае, никогда.
Поэтому Шатун сейчас живет в пригороде Перми, работает, строит дом.
У него все хорошо.
Но невозможно выстроить полную мозаику образов, обойдя его стороной.
На том задании, в ходе которого погиб Пупок, Шатун тоже был.
Более того, уходя, он оставил мне свой телефон, попросив отвечать жене в вотсапе односложными и позитивными фразами.
Естественно, после первого же моего ответа, Вика поняла, что происходит что-то не то, и начала просто тупо звонить.
Отвечать я, конечно, не мог, и не нашёл ничего лучше, как просто выключить телефон Шатуна.
Разумеется, не прошло и пяти минут, как уже мне, на мой телефон, позвонила моя жена, и с ходу спросила: "где Шатун и что у вас там вообще происходит?"
А Шатун в это время, вместе со всей своей группой, ждал "серости" и заброски на точку.
В окопе противника, когда стало ясно, что он далеко не пустой, и гостям здесь, мягко говоря не рады, Шатун, вооруженный РПК, прикрывал отход товарищей от того места, где погиб Пупок, и где был ранен Чечен.
Про Чечена я писал в "У вас нет других нас". Это тот самый боец, которого хохлы утащили в свое логово, провели экспресс-допрос и убили.
Боец, сестра которого была сильно возмущена моим рассказом о том, что раненый в обе ноги и руку, Чечен крикнул солдатам противника: "мужики, я сдаюсь, гранат нет".
Шатун и ушел с того окопа одним из последних, сопровождая двоих танкистов из подорвавшегося на мине танка.
И много позже, в самый последний день нашей службы, когда все уже, мысленно, сидели в камазах, уходящих в Ростов, Шатун, в пять утра, выехал на свое последнее задание, за рулем бронемашины, то ли забрать кого-то, то ли доставить...
Для всех уже все кончилось, но не для Шатуна.
Он последним из нас вышел из всей этой сумасшедшей круговерти.
Сразу скажу - Шатун жив.
Шатун как и я, сделал единственно правильный вывод из всей этой истории.
Спустившись и выбравшись из преисподней, возвращаться туда нельзя.
Ни в коем случае, никогда.
Поэтому Шатун сейчас живет в пригороде Перми, работает, строит дом.
У него все хорошо.
Но невозможно выстроить полную мозаику образов, обойдя его стороной.
На том задании, в ходе которого погиб Пупок, Шатун тоже был.
Более того, уходя, он оставил мне свой телефон, попросив отвечать жене в вотсапе односложными и позитивными фразами.
Естественно, после первого же моего ответа, Вика поняла, что происходит что-то не то, и начала просто тупо звонить.
Отвечать я, конечно, не мог, и не нашёл ничего лучше, как просто выключить телефон Шатуна.
Разумеется, не прошло и пяти минут, как уже мне, на мой телефон, позвонила моя жена, и с ходу спросила: "где Шатун и что у вас там вообще происходит?"
А Шатун в это время, вместе со всей своей группой, ждал "серости" и заброски на точку.
В окопе противника, когда стало ясно, что он далеко не пустой, и гостям здесь, мягко говоря не рады, Шатун, вооруженный РПК, прикрывал отход товарищей от того места, где погиб Пупок, и где был ранен Чечен.
Про Чечена я писал в "У вас нет других нас". Это тот самый боец, которого хохлы утащили в свое логово, провели экспресс-допрос и убили.
Боец, сестра которого была сильно возмущена моим рассказом о том, что раненый в обе ноги и руку, Чечен крикнул солдатам противника: "мужики, я сдаюсь, гранат нет".
Шатун и ушел с того окопа одним из последних, сопровождая двоих танкистов из подорвавшегося на мине танка.
И много позже, в самый последний день нашей службы, когда все уже, мысленно, сидели в камазах, уходящих в Ростов, Шатун, в пять утра, выехал на свое последнее задание, за рулем бронемашины, то ли забрать кого-то, то ли доставить...
Для всех уже все кончилось, но не для Шатуна.
Он последним из нас вышел из всей этой сумасшедшей круговерти.
Глава девятая. Кот.
I.
Кот, слава Богу, тоже пребывает в мире живых, хотя и находится сейчас там, где грани между этим миром и царством мертвых очень условны.
Кот и Шатун, это, наверное, самые близкие мне сейчас люди, из числа тех, с кем довелось пройти эпопею лета-зимы 2023 года.
Кот, наверное, год провел дома, в Шадринске, а затем принял решение вернуться.
В мотивы его я не вникал. Нет такой привычки - лезть не в свои дела, да и зона научила тому, что "за образ жизни спроса нет".
Кот был и остается моим боевым товарищем, другом и просто замечательным человеком.
Мне не известны за ним случаи подлостей, гадостей и бесчестных поступков.
О том, что привело его за забор исправительной колонии №13, для бывших сотрудников, я толком, во-первых, не знаю, а, во-вторых не располагаю полномочиями ни судьи ни прокурора.
Зато я знаю, что когда в тот день, возле "очка Зеленского", танкисты из подорвавшегося на мине танка прыгали в окоп, без оружия, без брони, Кот запихнул одного из них в "лисью нору" во время артобстрела, и накрыл собой, принимая в бронежилет мелкие осколки и крупные комья земли.
К тому времени Чечен уже побывал в руках у хохлов.
Рассказал то, что им было нужно, и был убит.
Противник знал позывной старшего, знал сколько наших в окопе, и, разумеется, знал, что экипаж танка находится там же.
"Зеки, отдайте танкистов", - кричали хохлы, обещая взамен легкую смерть.
Наши отвечали редким огнем, экономя боеприпасы и не вступая в пустую перепалку с противником.
Танкисты не верили в крепость духа вчерашних заключенных, не верили в то, что слова "мы сейчас вместе до талого" - не пустой звук.
Били телефоны и просили только об одном: "если что, незаметно, каждому в затылок".
Стемнело.
Нужно было уходить. Мистер Фьюжен, должный осуществлять руководство группой, к тому времени уже куда-то испарился.
Решения поэтому, принимались самостоятельно.
Танкистов разбили на две части: Кот выводил командира, а Шатун оставшихся двух.
За давностью времени, всех деталей их выхода я уже не помню, но, так или иначе - весь экипаж был спасен.
Кот, с одним из наших бойцов, Громом, выбирались через Новопрокоповку, Ильченково, Сладкую Балку. Где-то шли, где-то их кто-то подвез.
Глубокой ночью они, первыми, появились в нашем расположении, в с. Фабричное, от них мы и узнали о том, что произошло.
Буквально через несколько минут после этого, была сформирована вторая группа, в которую был уже включен я, и отправлена примерно туда же, где разгромили мистера Фьюжена и его бойцов.
Экипировавшись, и уходя на точку сбора, я успел встретиться с Котом и передать ему пачку купюр, которые он оставил мне на сохранение, уходя на задание.
I.
Кот, слава Богу, тоже пребывает в мире живых, хотя и находится сейчас там, где грани между этим миром и царством мертвых очень условны.
Кот и Шатун, это, наверное, самые близкие мне сейчас люди, из числа тех, с кем довелось пройти эпопею лета-зимы 2023 года.
Кот, наверное, год провел дома, в Шадринске, а затем принял решение вернуться.
В мотивы его я не вникал. Нет такой привычки - лезть не в свои дела, да и зона научила тому, что "за образ жизни спроса нет".
Кот был и остается моим боевым товарищем, другом и просто замечательным человеком.
Мне не известны за ним случаи подлостей, гадостей и бесчестных поступков.
О том, что привело его за забор исправительной колонии №13, для бывших сотрудников, я толком, во-первых, не знаю, а, во-вторых не располагаю полномочиями ни судьи ни прокурора.
Зато я знаю, что когда в тот день, возле "очка Зеленского", танкисты из подорвавшегося на мине танка прыгали в окоп, без оружия, без брони, Кот запихнул одного из них в "лисью нору" во время артобстрела, и накрыл собой, принимая в бронежилет мелкие осколки и крупные комья земли.
К тому времени Чечен уже побывал в руках у хохлов.
Рассказал то, что им было нужно, и был убит.
Противник знал позывной старшего, знал сколько наших в окопе, и, разумеется, знал, что экипаж танка находится там же.
"Зеки, отдайте танкистов", - кричали хохлы, обещая взамен легкую смерть.
Наши отвечали редким огнем, экономя боеприпасы и не вступая в пустую перепалку с противником.
Танкисты не верили в крепость духа вчерашних заключенных, не верили в то, что слова "мы сейчас вместе до талого" - не пустой звук.
Били телефоны и просили только об одном: "если что, незаметно, каждому в затылок".
Стемнело.
Нужно было уходить. Мистер Фьюжен, должный осуществлять руководство группой, к тому времени уже куда-то испарился.
Решения поэтому, принимались самостоятельно.
Танкистов разбили на две части: Кот выводил командира, а Шатун оставшихся двух.
За давностью времени, всех деталей их выхода я уже не помню, но, так или иначе - весь экипаж был спасен.
Кот, с одним из наших бойцов, Громом, выбирались через Новопрокоповку, Ильченково, Сладкую Балку. Где-то шли, где-то их кто-то подвез.
Глубокой ночью они, первыми, появились в нашем расположении, в с. Фабричное, от них мы и узнали о том, что произошло.
Буквально через несколько минут после этого, была сформирована вторая группа, в которую был уже включен я, и отправлена примерно туда же, где разгромили мистера Фьюжена и его бойцов.
Экипировавшись, и уходя на точку сбора, я успел встретиться с Котом и передать ему пачку купюр, которые он оставил мне на сохранение, уходя на задание.
II.
В середине сентября мы вышли на боевое задание самой большой, на моей памяти, группой.
Было нас чуть ли не 15 человек.
Нас высадили с бронемашины недалеко от Новопрокоповки, слева от нее, и мы двинулись вдоль лесополосы к точке с романтическим названием "Мираж".
Кот шел в голове группы, а я был где-то в хвосте.
Тут же, неподалёку от меня был мистер Фьюжен, командовавший операцией.
Мы продвинулись, наверное, метров на сто пятьдесят, когда нас срисовали и начали накрывать артой.
Все как всегда, одним словом.
Не припомню ни одного выхода, чтобы нас не срисовали где-то на полпути и не начали разматывать.
Мистер Фьюжен скомандовал отход на точку спешки.
Там были окопы, и в них мы укрылись до утра.
Встал вопрос, как быть дальше.
Если нас срисовали ночью, то надо полагать, нечего было и пытаться идти днём.
Тем не менее, команды на отход не было.
Мистер Фьюжен тогда, в переговорах с командованием, рассказал о каких-то раненых, срочно требующих эвакуации, что-то еще, и, каким-то образом добился разрешения на отход в какую-то точку между Новопрокоповкой и Ильченково.
Раненых мы действительно, забрали, и вывели на точку эвакуации.
Там, в блиндажах, просидели до часу дня, после чего за трехсотыми приехала бронемашина.
Дальше, не помню уж почему, то ли из-за того, что по машине начала работать арта и поднялась суета, то ли из-за разногласия и недопонимания задачи, часть нашей группы погрузилась на борт, с ранеными, и уехала.
Я же остался с мистером Фьюженом.
Отдельная эпопея, как мы оттуда выбирались пешком.
Уходили через заросли акации, нас, конечно же, снова срисовали и гнали по этому злобному кустарнику миномётами, аж до самого Ильченкова.
Там мы отсиделись в подвале до вечера, и уже, наверное в шестом часу эвакуировали, наконец-то и нас.
Кот в это время был уже в Фабричном, ибо он уехал с первой группой.
Спрашивается, при чем здесь вообще Кот?
А вот при том, что самое главное в этой истории ждало нас в Фабричном.
В середине сентября мы вышли на боевое задание самой большой, на моей памяти, группой.
Было нас чуть ли не 15 человек.
Нас высадили с бронемашины недалеко от Новопрокоповки, слева от нее, и мы двинулись вдоль лесополосы к точке с романтическим названием "Мираж".
Кот шел в голове группы, а я был где-то в хвосте.
Тут же, неподалёку от меня был мистер Фьюжен, командовавший операцией.
Мы продвинулись, наверное, метров на сто пятьдесят, когда нас срисовали и начали накрывать артой.
Все как всегда, одним словом.
Не припомню ни одного выхода, чтобы нас не срисовали где-то на полпути и не начали разматывать.
Мистер Фьюжен скомандовал отход на точку спешки.
Там были окопы, и в них мы укрылись до утра.
Встал вопрос, как быть дальше.
Если нас срисовали ночью, то надо полагать, нечего было и пытаться идти днём.
Тем не менее, команды на отход не было.
Мистер Фьюжен тогда, в переговорах с командованием, рассказал о каких-то раненых, срочно требующих эвакуации, что-то еще, и, каким-то образом добился разрешения на отход в какую-то точку между Новопрокоповкой и Ильченково.
Раненых мы действительно, забрали, и вывели на точку эвакуации.
Там, в блиндажах, просидели до часу дня, после чего за трехсотыми приехала бронемашина.
Дальше, не помню уж почему, то ли из-за того, что по машине начала работать арта и поднялась суета, то ли из-за разногласия и недопонимания задачи, часть нашей группы погрузилась на борт, с ранеными, и уехала.
Я же остался с мистером Фьюженом.
Отдельная эпопея, как мы оттуда выбирались пешком.
Уходили через заросли акации, нас, конечно же, снова срисовали и гнали по этому злобному кустарнику миномётами, аж до самого Ильченкова.
Там мы отсиделись в подвале до вечера, и уже, наверное в шестом часу эвакуировали, наконец-то и нас.
Кот в это время был уже в Фабричном, ибо он уехал с первой группой.
Спрашивается, при чем здесь вообще Кот?
А вот при том, что самое главное в этой истории ждало нас в Фабричном.
III.
Фактически самовольная эвакуация столь большой группы вызвала ярость полкового начальства.
По нашу душу приехал офицер, курирующий роту Z, которой, по документам, был наш ШО "Рысь" и устроил форменный разнос.
До того, ожидая этого офицера, мы приняли решение, совместно, стоять на своём: мол, маршрут спален, нас на этом маршруте ждут, пройти не смогли первый раз, значит, не пройдём и второй.
Однако, в ходе разноса, учиненного нам, большая часть бойцов поплыла, сдалась, а кто-то даже проникся пламенными речами и воодушевленно воскликнул: "товарищ капитан, мы все осознали, все поняли... Когда выдвигаться повторно?"
На своем, в отказе, остались только трое: я, Кот и мистер Фьюжен.
Офицер из полка уехал, а с нами провел беседу тогдашний командир "Рысей", Добрый.
Выслушал наши мотивы и аргументы, покачал головой.
"Я, - говорит, - замолвлю за вас слово, конечно, с учетом того, что вы двое (он указал на Кота и мистера Фьюжена) неделю назад в окопы к "немцам" прыгали и танкистов вывели... Но как уж там решит командование, Бог его знает".
Первый и последний раз я тогда в живую услышал это дурацкое "немцы".
Перед нами замаячило отчисление из "Рысей", а это значит - дорога в комендатуру, на яму, а потом куда-то в руки кого-нибудь из мясников.
Но решение было принято, и мы пошли до конца.
Вставшие на путь исправления бойцы уехали повторно, на задание, этим же вечером.
На следующий день из наших вернулся только Боб (в "У вас нет других нас" он фигурирует у меня как Джобс) и кто-то из старичков, с первого набора.
Вроде как мистер Грин, в паре с которым вышел на разведку боем Барс, погибший за неделю до того, вернулся.
Остальные не вышли, или же оказались в госпитале с тяжелыми ранениями.
Тогда, в последний раз, я видел своего "драгова дружища" Ваню. На том задании он получил ранение в руку.
Боец, прочувствованно говоривший "товарищ капитан, когда выходить", остался без ноги.
Естественно, их терпеливо ждали на этом маршруте.
Естественно, как мы и рассудили на берегу, не пройдя по нему первый раз, не стоило и соваться туда повторно...
Фактически самовольная эвакуация столь большой группы вызвала ярость полкового начальства.
По нашу душу приехал офицер, курирующий роту Z, которой, по документам, был наш ШО "Рысь" и устроил форменный разнос.
До того, ожидая этого офицера, мы приняли решение, совместно, стоять на своём: мол, маршрут спален, нас на этом маршруте ждут, пройти не смогли первый раз, значит, не пройдём и второй.
Однако, в ходе разноса, учиненного нам, большая часть бойцов поплыла, сдалась, а кто-то даже проникся пламенными речами и воодушевленно воскликнул: "товарищ капитан, мы все осознали, все поняли... Когда выдвигаться повторно?"
На своем, в отказе, остались только трое: я, Кот и мистер Фьюжен.
Офицер из полка уехал, а с нами провел беседу тогдашний командир "Рысей", Добрый.
Выслушал наши мотивы и аргументы, покачал головой.
"Я, - говорит, - замолвлю за вас слово, конечно, с учетом того, что вы двое (он указал на Кота и мистера Фьюжена) неделю назад в окопы к "немцам" прыгали и танкистов вывели... Но как уж там решит командование, Бог его знает".
Первый и последний раз я тогда в живую услышал это дурацкое "немцы".
Перед нами замаячило отчисление из "Рысей", а это значит - дорога в комендатуру, на яму, а потом куда-то в руки кого-нибудь из мясников.
Но решение было принято, и мы пошли до конца.
Вставшие на путь исправления бойцы уехали повторно, на задание, этим же вечером.
На следующий день из наших вернулся только Боб (в "У вас нет других нас" он фигурирует у меня как Джобс) и кто-то из старичков, с первого набора.
Вроде как мистер Грин, в паре с которым вышел на разведку боем Барс, погибший за неделю до того, вернулся.
Остальные не вышли, или же оказались в госпитале с тяжелыми ранениями.
Тогда, в последний раз, я видел своего "драгова дружища" Ваню. На том задании он получил ранение в руку.
Боец, прочувствованно говоривший "товарищ капитан, когда выходить", остался без ноги.
Естественно, их терпеливо ждали на этом маршруте.
Естественно, как мы и рассудили на берегу, не пройдя по нему первый раз, не стоило и соваться туда повторно...
IV.
Через несколько дней город Т. попал под сильный ракетный обстрел.
Офицер, устроивший нам разнос, и взявший нас троих на карандаш, был смертельно ранен в сердце.
На адреналине добежал до машины, сел за руль, и скончался там же.
После его смерти о нас наверху забыли, и отчисление из "Рысей" нам уже не грозило.
Кот стал водителем эвакуационной машины, а мы с мистером Фьюженом коротали дни в ожидании новых задач.
Кот тогда пытался подтянуть меня к себе, в эвакуацию, я даже пару-тройку раз съездил с ним на дежурство, но местое начальство, в "Рысях" имело свое мнение.
На месте я с карандаша снят не был, и в начале октября, когда наше командование задумало новую грандиозную операцию, совместно со спецбатальоном "Гладиаторы" высадить на позициях противника аж 22 человека с брони, я уже заблаговременно стоял в списках идущих в первых рядах.
Ни Кот, ни Лис, ставший вскоре новым командиром роты, после ухода "старичков" из первого, мартовского набора, помочь мне уже ничем не могли.
Я настоял на своем тогда, перед лицом смертельного риска, и мне это сошло с рук.
Но настал день, когда нужно было идти на гарантированную смерть, а не просто на риск, и я уже отказаться не мог.
Кот же успел к тому времени показать себя хорошим, умелым, надежным водителем, был на своем месте не заменим, и чаша сия минула его.
Но он хлебнул горя и без того, и свой шоферский хлеб ел не зря.
К историям Кота я еще вернусь.
Через несколько дней город Т. попал под сильный ракетный обстрел.
Офицер, устроивший нам разнос, и взявший нас троих на карандаш, был смертельно ранен в сердце.
На адреналине добежал до машины, сел за руль, и скончался там же.
После его смерти о нас наверху забыли, и отчисление из "Рысей" нам уже не грозило.
Кот стал водителем эвакуационной машины, а мы с мистером Фьюженом коротали дни в ожидании новых задач.
Кот тогда пытался подтянуть меня к себе, в эвакуацию, я даже пару-тройку раз съездил с ним на дежурство, но местое начальство, в "Рысях" имело свое мнение.
На месте я с карандаша снят не был, и в начале октября, когда наше командование задумало новую грандиозную операцию, совместно со спецбатальоном "Гладиаторы" высадить на позициях противника аж 22 человека с брони, я уже заблаговременно стоял в списках идущих в первых рядах.
Ни Кот, ни Лис, ставший вскоре новым командиром роты, после ухода "старичков" из первого, мартовского набора, помочь мне уже ничем не могли.
Я настоял на своем тогда, перед лицом смертельного риска, и мне это сошло с рук.
Но настал день, когда нужно было идти на гарантированную смерть, а не просто на риск, и я уже отказаться не мог.
Кот же успел к тому времени показать себя хорошим, умелым, надежным водителем, был на своем месте не заменим, и чаша сия минула его.
Но он хлебнул горя и без того, и свой шоферский хлеб ел не зря.
К историям Кота я еще вернусь.
Глава десятая. Миха.
Миха был в группе мистера Фьюжена, на том задании, когда погибли Чечен и Пупок, а Кот с Шатуном вывели танкистов.
Миха, еще один боец, позывной которого я не помню, мистер Фьюжен и Змей, держались вместе.
По сумеркам, когда мистер Фьюжен и Змей приняли решение уходить, Миха и четвертый боец отказались.
Мистер Фьюжен потом рассказывал, будто отправил Миху донести до оставшейся части группы информацию, что они со Змеем откатываются, и приказ выходить следом.
Миха будто бы этот приказ не выполнил, и остался сидеть в блиндаже.
Поэтому группа еще вела бой и защищала танкистов, когда мистер Фьюжен и Змей уже покинули окопы.
Долгое время судьба Михи была неизвестна.
А потом, в октябре, мы увидели его на YouTube.
Миха сидел в каком-то помещении, в гражданской одежде, перед ним сидел мужик в балаклаве с украинским флажком на рукаве, и вел с ним беседу.
Миха обращался к сидельцам с призывом не ходить на войну, рассказывал как все у нас на фронте устроено не по уму, ругал правительство, генералов, однако очень хитро и технично обходил стороной фигуру Верховного главнокомандующего.
Мужик в балаклаве пытался его к этому подвести, однако старый уркаган, разбойник Миха, не поддавался на его провокации и обходил ловушки стороной.
Надо сказать, мы тогда решили так, что Михе лучше не возвращаться в Россию, мол, посадят его фээсбэшники на бутылку за его пакостные речи, ежели вдруг все таки поставят его на обмен.
Но больше того мы удивлялись самому факту того, что Миха жив, и на вид даже целый.
Среди нас ходил устойчивый слух, что зеков хохлы в плен не берут, а если и берут, то убивают прямо на поле боя, после экспресс-допроса, как, например, Чечена.
Ну, а если уж даже не убивают, то обмен нашему брату точно не светит.
Даже если та сторона решит пленного зека поменять, то откажутся свои же.
Однако, Миху поменяли.
На месяц раньше нашего, как я слышал, был он уже дома.
И, насколько мне известно, никаким репрессиям и преследованиям со стороны властей он не подвергался.
Что еще я могу сказать про Миху...
Никто из нас, сказать, по правде, Миху не осудил.
Все поставили себя на его место, и все порешили так, что если в плену любого из нас посадили бы перед камерой и заставили толкать речи, подобные тем, что толкал Миха, никто бы не стал геройствовать.
Больше вопросов, наверное, было к тому, что Миха и второй, который с ним остался, не решились рискнуть, как мистер Фьюжен и Змей, а смирились с судьбой и остались ждать своей участи, забившись в дальний уголок блиндажа.
Мы ведь долгое время считали их обоих погибшими, были уверены, что хохлы их там обоих убили.
И противопоставляли этих павших духом бойцов - смелым и решительным мистеру Фьюжену и Змею.
Мол эти решились - и выжили, выбрались, снова среди своих, а те не решились, и погибли.
А оно получилось иначе: мистер Фьюжен и Змей, действительно, рискнули и выжили (бросив группу, но это другой вопрос).
Но так и Миха со своим товарищем не пропали.
И если отбросить в сторону мораль, этику, "понятийные", "пацанские" составляющие, то - с точки зрения рациональности и здравого смысла, чисто технически, кто из них поступил разумнее?
Миха был в группе мистера Фьюжена, на том задании, когда погибли Чечен и Пупок, а Кот с Шатуном вывели танкистов.
Миха, еще один боец, позывной которого я не помню, мистер Фьюжен и Змей, держались вместе.
По сумеркам, когда мистер Фьюжен и Змей приняли решение уходить, Миха и четвертый боец отказались.
Мистер Фьюжен потом рассказывал, будто отправил Миху донести до оставшейся части группы информацию, что они со Змеем откатываются, и приказ выходить следом.
Миха будто бы этот приказ не выполнил, и остался сидеть в блиндаже.
Поэтому группа еще вела бой и защищала танкистов, когда мистер Фьюжен и Змей уже покинули окопы.
Долгое время судьба Михи была неизвестна.
А потом, в октябре, мы увидели его на YouTube.
Миха сидел в каком-то помещении, в гражданской одежде, перед ним сидел мужик в балаклаве с украинским флажком на рукаве, и вел с ним беседу.
Миха обращался к сидельцам с призывом не ходить на войну, рассказывал как все у нас на фронте устроено не по уму, ругал правительство, генералов, однако очень хитро и технично обходил стороной фигуру Верховного главнокомандующего.
Мужик в балаклаве пытался его к этому подвести, однако старый уркаган, разбойник Миха, не поддавался на его провокации и обходил ловушки стороной.
Надо сказать, мы тогда решили так, что Михе лучше не возвращаться в Россию, мол, посадят его фээсбэшники на бутылку за его пакостные речи, ежели вдруг все таки поставят его на обмен.
Но больше того мы удивлялись самому факту того, что Миха жив, и на вид даже целый.
Среди нас ходил устойчивый слух, что зеков хохлы в плен не берут, а если и берут, то убивают прямо на поле боя, после экспресс-допроса, как, например, Чечена.
Ну, а если уж даже не убивают, то обмен нашему брату точно не светит.
Даже если та сторона решит пленного зека поменять, то откажутся свои же.
Однако, Миху поменяли.
На месяц раньше нашего, как я слышал, был он уже дома.
И, насколько мне известно, никаким репрессиям и преследованиям со стороны властей он не подвергался.
Что еще я могу сказать про Миху...
Никто из нас, сказать, по правде, Миху не осудил.
Все поставили себя на его место, и все порешили так, что если в плену любого из нас посадили бы перед камерой и заставили толкать речи, подобные тем, что толкал Миха, никто бы не стал геройствовать.
Больше вопросов, наверное, было к тому, что Миха и второй, который с ним остался, не решились рискнуть, как мистер Фьюжен и Змей, а смирились с судьбой и остались ждать своей участи, забившись в дальний уголок блиндажа.
Мы ведь долгое время считали их обоих погибшими, были уверены, что хохлы их там обоих убили.
И противопоставляли этих павших духом бойцов - смелым и решительным мистеру Фьюжену и Змею.
Мол эти решились - и выжили, выбрались, снова среди своих, а те не решились, и погибли.
А оно получилось иначе: мистер Фьюжен и Змей, действительно, рискнули и выжили (бросив группу, но это другой вопрос).
Но так и Миха со своим товарищем не пропали.
И если отбросить в сторону мораль, этику, "понятийные", "пацанские" составляющие, то - с точки зрения рациональности и здравого смысла, чисто технически, кто из них поступил разумнее?
Глава одиннадцатая. О победе.
I.
Про "победу" на фронте - я, на серьезных щах, слышал всего один раз.
Дело было в августе 2023 года.
Я тогда, как писал ранее, был прикомандирован к Н-ской бригаде морской пехоты, и вот нас буквально только что, вывезли, крайне потрепанных, в "муравейник", в относительный тыл.
В "муравейник" иногда что-то прилетало, но после оставленной позиции это воспринималось как некая досадная погрешность.
Дня через два начали дергать ребят на БЗ
И вот, наступила ночь.
Блиндаж. Темно, хоть глаз выколи.
Мы только что легли спать.
У входа в блиндаж, выделяясь силуэтами на фоне чуть менее густой темноты, сидят двое.
Какой-то дедок, позывной не помню, и молодой боец.
Дед бубнит, а пацан слушает.
Мне стало интересно, о чем они говорят, и я чуть приподнял голову.
Дед вещал, как из телевизора, рассказывая пацану о том, как мы сейчас отобьем "контрнаступ", а потом пойдем прямо на Запорожье, а оттуда на Киев.
Что делов-то осталось - тьфу, да маленько.
И все это он так уверенно, обстоятельно излагал, и вот тогда-то я и услышал суждения о победе.
Но не до конца.
Потому что откуда-то с верхней полки неожиданно раздался просто душераздирающий рык: "блядь, да как ты заебал уже!! Дай поспать! Мы завтра в Работино уходим!"
Что творилось в Работино, я уже, вкратце, отписал. Школа еще была под нами, но уже ходили очень нехорошие слухи, что все, кто там был, в подвале, погребены под завалами, и школу сегодня-завтра хохлы заберут.
В Работино, одна за другой, уходили группы и многие просто исчезали там, как корабли в Бермудском треугольнике. Никто не мог сказать, как, и при каких обстоятельствах они исчезли.
Изредка доходили и страшные, очень, известия.
"Седой в плен попал".
И оттого внутри возникал липкий ледяной холод.
Седой был из Крыма, и судьба его была всем очевидна, но об этом уже вслух не говорили....
... Дед заткнулся и растворился во тьме.
Утром я увидел его в составе той же группы, в которой был и заоравший на него боец.
Они молча, не прощаясь, погрузились в камаз и их увезли.
Навсегда.
Никто их больше не видел, и судьба этой группы так же осталась покрыта мраком.
I.
Про "победу" на фронте - я, на серьезных щах, слышал всего один раз.
Дело было в августе 2023 года.
Я тогда, как писал ранее, был прикомандирован к Н-ской бригаде морской пехоты, и вот нас буквально только что, вывезли, крайне потрепанных, в "муравейник", в относительный тыл.
В "муравейник" иногда что-то прилетало, но после оставленной позиции это воспринималось как некая досадная погрешность.
Дня через два начали дергать ребят на БЗ
И вот, наступила ночь.
Блиндаж. Темно, хоть глаз выколи.
Мы только что легли спать.
У входа в блиндаж, выделяясь силуэтами на фоне чуть менее густой темноты, сидят двое.
Какой-то дедок, позывной не помню, и молодой боец.
Дед бубнит, а пацан слушает.
Мне стало интересно, о чем они говорят, и я чуть приподнял голову.
Дед вещал, как из телевизора, рассказывая пацану о том, как мы сейчас отобьем "контрнаступ", а потом пойдем прямо на Запорожье, а оттуда на Киев.
Что делов-то осталось - тьфу, да маленько.
И все это он так уверенно, обстоятельно излагал, и вот тогда-то я и услышал суждения о победе.
Но не до конца.
Потому что откуда-то с верхней полки неожиданно раздался просто душераздирающий рык: "блядь, да как ты заебал уже!! Дай поспать! Мы завтра в Работино уходим!"
Что творилось в Работино, я уже, вкратце, отписал. Школа еще была под нами, но уже ходили очень нехорошие слухи, что все, кто там был, в подвале, погребены под завалами, и школу сегодня-завтра хохлы заберут.
В Работино, одна за другой, уходили группы и многие просто исчезали там, как корабли в Бермудском треугольнике. Никто не мог сказать, как, и при каких обстоятельствах они исчезли.
Изредка доходили и страшные, очень, известия.
"Седой в плен попал".
И оттого внутри возникал липкий ледяной холод.
Седой был из Крыма, и судьба его была всем очевидна, но об этом уже вслух не говорили....
... Дед заткнулся и растворился во тьме.
Утром я увидел его в составе той же группы, в которой был и заоравший на него боец.
Они молча, не прощаясь, погрузились в камаз и их увезли.
Навсегда.
Никто их больше не видел, и судьба этой группы так же осталась покрыта мраком.
II.
Так вот, про победу я в ту пору не слышал, но и про мир, покуда хохол уверенно пер на юг, было потеряно Работино и под вопросом, на полном серьезе, была Новопрокоповка - никто, конечно, не заикался.
Было предельно ясно и понятно, всем нам до единого, что надо их тормозить.
Что иначе - просто не о чем разговаривать.
Хохол пер бодро.
Редкие пленные держались спокойно, уверенно, не дерзили, конечно, но были вполне себе на позитиве.
Мы, мол, у вас ненадолго.
Расчеты на "взять Токмак", "выйти на Мелик" и все тому подобное, были у них железные.
О каком мире могла идти речь в ту чертовски горячую пору?
Однако, не было и тени сомнений, что вот сейчас мы их тормознём, и точно, к бабушке не ходи, будет мир.
Ведь разве могло быть иначе?
Ну, так думал каждый.
Остановить такой натиск, выстоять, закрепить ЛБС - что еще надо?
Ну, не дураки же там наверху?
Каково же было разочарование и удивление - когда едва сбавив темп наступления ВСУ, не решив до конца вопрос с Работино, наше командование начало возню под Авдеевкой...
Оно, конечно, стало полегче, потому как самый наш страшный и лютый враг, 47 бригада "Магура", с нашего участка уехала воевать на Донбасс.
На позициях у хохлов все чаще и чаще стали срисовывать с воздуха дедушек с пузиками.
С дедушками, конечно, было попроще, хотя возня на нашем участке продолжалась всю осень, и всю зиму, вплоть до нашего дембеля.
Но - полегче это одно, а вот осознание того, что все это надолго, и не собирается заканчиваться, гнело.
Мы-то, по осени, всерьез полагали, что отобьем хохла, и высокие начальники заключат мир.
А потому в январе уже поедем домой мы все: и зеки с истекшим контрактом, и "мобики", и "контрабасы".
Однако, как только слово "Работино" из новостей вытеснило слово "Авдеевка" - возникли сомнения, что уедем даже мы...
Нам повезло.
Нас выпустили. Чудовище чуть разжало челюсти, и хоть кто-то оттуда выскочил.
Но о полноценном возвращении говорить так и не приходится, пока все это продолжается....
Так вот, про победу я в ту пору не слышал, но и про мир, покуда хохол уверенно пер на юг, было потеряно Работино и под вопросом, на полном серьезе, была Новопрокоповка - никто, конечно, не заикался.
Было предельно ясно и понятно, всем нам до единого, что надо их тормозить.
Что иначе - просто не о чем разговаривать.
Хохол пер бодро.
Редкие пленные держались спокойно, уверенно, не дерзили, конечно, но были вполне себе на позитиве.
Мы, мол, у вас ненадолго.
Расчеты на "взять Токмак", "выйти на Мелик" и все тому подобное, были у них железные.
О каком мире могла идти речь в ту чертовски горячую пору?
Однако, не было и тени сомнений, что вот сейчас мы их тормознём, и точно, к бабушке не ходи, будет мир.
Ведь разве могло быть иначе?
Ну, так думал каждый.
Остановить такой натиск, выстоять, закрепить ЛБС - что еще надо?
Ну, не дураки же там наверху?
Каково же было разочарование и удивление - когда едва сбавив темп наступления ВСУ, не решив до конца вопрос с Работино, наше командование начало возню под Авдеевкой...
Оно, конечно, стало полегче, потому как самый наш страшный и лютый враг, 47 бригада "Магура", с нашего участка уехала воевать на Донбасс.
На позициях у хохлов все чаще и чаще стали срисовывать с воздуха дедушек с пузиками.
С дедушками, конечно, было попроще, хотя возня на нашем участке продолжалась всю осень, и всю зиму, вплоть до нашего дембеля.
Но - полегче это одно, а вот осознание того, что все это надолго, и не собирается заканчиваться, гнело.
Мы-то, по осени, всерьез полагали, что отобьем хохла, и высокие начальники заключат мир.
А потому в январе уже поедем домой мы все: и зеки с истекшим контрактом, и "мобики", и "контрабасы".
Однако, как только слово "Работино" из новостей вытеснило слово "Авдеевка" - возникли сомнения, что уедем даже мы...
Нам повезло.
Нас выпустили. Чудовище чуть разжало челюсти, и хоть кто-то оттуда выскочил.
Но о полноценном возвращении говорить так и не приходится, пока все это продолжается....
III.
В самом начале ноября 2023 года, когда я только завел свой первый канал, еще там, на Запорожье, открыл комментарии, и вступил в диалог с широкими общественными массами по итогам своих записок, среди сумбурного потока мнений и замечаний, возникла светлая и ясная девушка с большими глазами и спросила меня: "а какой будет наша победа?"
И я тогда впал в ступор.
У меня ночная смена на радейках. Азарты шипят, я мониторю эфир. Там где-то наших убивают на знакомой точке. Корректируют огонь арты. Арта стреляет куда-то не туда. Мат-перемат.
И я перечитываю этот коммент и ловлю себя на мысли, что за четыре месяца здесь я не слышал ни одного пафосного разговора "о победе", кроме как того случая в "муравейнике".
Это как Олдингтон в "На смерть героя" написал, что ни разу не слышал на войне "Типерери", хотя в Англии все думали, что "томми" только и делают, что с утра до вечера поют It's a long way to Tipperary...
Как выжить. Как выполнить задачу. Как выполнить заведомо безумную и невыполнимую задачу так, чтобы она (хотя бы) формально была выполнена, и чтобы хоть кто-то вернулся с БЗ. Как свалить из армии. Как пропетлять.
Десятки, сотни тем, и ни одного разговора на тему "победы".
За исключением деда из "муравейника".
Слово "победа" здесь слышали только из уст командира полка, как некий ритуальный звук, которым он просто обязан был закончить некоторые свои напутствия.
А основной состав жил сегодняшним днем, от БЗ до БЗ, и, в глубине души, воспринимал это все как некий перманентный кошмар, в котором могла быть только личная победа над смертью, достижимая окончательно лишь путем отъезда домой, тем или иным способом.
Я не помню, что я тогда ответил светлой и ясной девочке.
Кажется, проигнорировал.
Но я впервые задумался тогда, сколько таких светлых девочек сидит там, где свет фонарей и окон теплых квартир, звенят трамваи, вода льется из крана, и представляет себе какую-то визуализацию "победы" в этой бесконечной мясорубке.
То есть я не знаю...
Вот мы таким бодрым шагом, как вьетконговцы в Сайгоне, на знаменитой фотографии, заходим в брошенный президентский дворец Зеленского, пинаем его сорванный портрет, поднимаем флаг на крыше, и вот это вот всё....
Дальше я, впрочем, не рассуждал и рефлексии на предмет "и вот как это им все объяснить, как тут вот оно все, и какие тут разговоры, настроения, и насколько все это далеко от того, чем у них забита голова" не устраивал.
Этот момент на тот период меня вообще не интересовал.
До конца контракта оставалось больше двух месяцев и шансы увидеть вживую девочек с большими глазами и сложными вопросами я, трезво глядя на вещи, оценивал как незначительные.
Треск азартов на стене был слишком зыбким покоем, в его стабильность я не верил, а вот в то, что в любую секунду это все может развеяться как морок, и вот ты снова трясешься в бронемашине, "по полной", и вот точка спешки, кромешная тьма, и еле различимый силуэт лесополки, и снова идешь куда-то туда, где трещат кассетки и гулко падает что-то тяжелое - это вот я понимал очень хорошо.
"Победа..."
Победа там, при мне, была слишком абстрактным словом вообще, и слишком личным, индивидуальным в частности.
Когда вернулся из преисподней в расположение, вот тебе уже и победа.
А победа глобальная, как точка во всей этой жопе...
Рассуждений в этой категории всерьез я не слышал, да и сам об этом не думал.
Это, на моей памяти, знал только дед из Н-ской бригады, сгинувший в Бермудском треугольнике Работино.
В самом начале ноября 2023 года, когда я только завел свой первый канал, еще там, на Запорожье, открыл комментарии, и вступил в диалог с широкими общественными массами по итогам своих записок, среди сумбурного потока мнений и замечаний, возникла светлая и ясная девушка с большими глазами и спросила меня: "а какой будет наша победа?"
И я тогда впал в ступор.
У меня ночная смена на радейках. Азарты шипят, я мониторю эфир. Там где-то наших убивают на знакомой точке. Корректируют огонь арты. Арта стреляет куда-то не туда. Мат-перемат.
И я перечитываю этот коммент и ловлю себя на мысли, что за четыре месяца здесь я не слышал ни одного пафосного разговора "о победе", кроме как того случая в "муравейнике".
Это как Олдингтон в "На смерть героя" написал, что ни разу не слышал на войне "Типерери", хотя в Англии все думали, что "томми" только и делают, что с утра до вечера поют It's a long way to Tipperary...
Как выжить. Как выполнить задачу. Как выполнить заведомо безумную и невыполнимую задачу так, чтобы она (хотя бы) формально была выполнена, и чтобы хоть кто-то вернулся с БЗ. Как свалить из армии. Как пропетлять.
Десятки, сотни тем, и ни одного разговора на тему "победы".
За исключением деда из "муравейника".
Слово "победа" здесь слышали только из уст командира полка, как некий ритуальный звук, которым он просто обязан был закончить некоторые свои напутствия.
А основной состав жил сегодняшним днем, от БЗ до БЗ, и, в глубине души, воспринимал это все как некий перманентный кошмар, в котором могла быть только личная победа над смертью, достижимая окончательно лишь путем отъезда домой, тем или иным способом.
Я не помню, что я тогда ответил светлой и ясной девочке.
Кажется, проигнорировал.
Но я впервые задумался тогда, сколько таких светлых девочек сидит там, где свет фонарей и окон теплых квартир, звенят трамваи, вода льется из крана, и представляет себе какую-то визуализацию "победы" в этой бесконечной мясорубке.
То есть я не знаю...
Вот мы таким бодрым шагом, как вьетконговцы в Сайгоне, на знаменитой фотографии, заходим в брошенный президентский дворец Зеленского, пинаем его сорванный портрет, поднимаем флаг на крыше, и вот это вот всё....
Дальше я, впрочем, не рассуждал и рефлексии на предмет "и вот как это им все объяснить, как тут вот оно все, и какие тут разговоры, настроения, и насколько все это далеко от того, чем у них забита голова" не устраивал.
Этот момент на тот период меня вообще не интересовал.
До конца контракта оставалось больше двух месяцев и шансы увидеть вживую девочек с большими глазами и сложными вопросами я, трезво глядя на вещи, оценивал как незначительные.
Треск азартов на стене был слишком зыбким покоем, в его стабильность я не верил, а вот в то, что в любую секунду это все может развеяться как морок, и вот ты снова трясешься в бронемашине, "по полной", и вот точка спешки, кромешная тьма, и еле различимый силуэт лесополки, и снова идешь куда-то туда, где трещат кассетки и гулко падает что-то тяжелое - это вот я понимал очень хорошо.
"Победа..."
Победа там, при мне, была слишком абстрактным словом вообще, и слишком личным, индивидуальным в частности.
Когда вернулся из преисподней в расположение, вот тебе уже и победа.
А победа глобальная, как точка во всей этой жопе...
Рассуждений в этой категории всерьез я не слышал, да и сам об этом не думал.
Это, на моей памяти, знал только дед из Н-ской бригады, сгинувший в Бермудском треугольнике Работино.
Глава двенадцатая. Пуля.
Пуля приехал со мной с ИК-53.
На лагере мы особо не общались, поскольку жили на разных бараках, я на третьем, а он на шестом.
Первый раз, по-моему, разговорились в штабе, когда анкеты и прочие бумаги заполняли перед отправкой.
Но я знал его, конечно.
Знал как спокойного, уравновешенного, порядочного человека.
Отбывал Пуля, если мне не изменяет память, за "пьяный руль" и представлял собой один из самых ярких примеров того, как человек, оказавшись за решеткой, переживает за содеянное, и тяготится грузом прошлого.
На окраине города Т. мы жили вместе, одним колхозом.
Когда я пришёл, они там обитали вдвоем, под орешником: Пуля и Ваня.
Я стал третьим.
Потом к нам прибился Барс, а последним Боб.
Далее, мы вместе переместились в ШО "Рысь", но там разделились.
Пулю сразу же подтянул в свою группу мистер Фьюжен, а мы какое-то время жили вчетвером в доме: я, Ваня, Боб и Барс.
Потом произошли события 12-13 сентября, разгром группы мистера Фьюжена и гибель Барса.
После этого мы все объединились, и дальше двигались по службе вместе, до октября.
В той передряге, в окопах у хохлов, Пуля повредил ногу, и не мог потом долго выходить на задания.
Он был не виноват в состоянии своего здоровья, конечно же, но когда в начале октября в роте сменился состав, демобилизовались старички, мартовского набора, командиром стал наш Лис, и он выжил Пулю из "Рысей".
Дальше он, кажется, проходил службу в "Шторм Гладиаторы".
Когда я уже сидел на радейках, мы часто встречались с ним у нас в штабе.
Пуля был все таким же: спокойным, уравновешенным, флегматичным.
Что бы не происходило, и через что бы ему не приходилось пройти, он никогда не проявлял эмоции.
Крупный, рослый, каменно-спокойный, он прямо таки воплощал собой образ идеального солдата.
Никогда не слышал я, чтобы он повышал голос, нервничал, психовал.
Пуля достойно отслужил свои полгода, и живой и здоровый вернулся домой.
Мнение его, обо всем увиденном и пережитом, думаю, не слишком отличается от моего.
Сейчас у него, насколько мне известно, все в порядке, и слава Богу.
Он адаптировался, вернулся к нормальной жизни и пусть все так и будет дальше.
Пуля - хороший человек, один из самых положительных и позитивных людей, из всех, встреченных мною что за забором, что за лентой.
Да, зовут его Виктор.
Пуля приехал со мной с ИК-53.
На лагере мы особо не общались, поскольку жили на разных бараках, я на третьем, а он на шестом.
Первый раз, по-моему, разговорились в штабе, когда анкеты и прочие бумаги заполняли перед отправкой.
Но я знал его, конечно.
Знал как спокойного, уравновешенного, порядочного человека.
Отбывал Пуля, если мне не изменяет память, за "пьяный руль" и представлял собой один из самых ярких примеров того, как человек, оказавшись за решеткой, переживает за содеянное, и тяготится грузом прошлого.
На окраине города Т. мы жили вместе, одним колхозом.
Когда я пришёл, они там обитали вдвоем, под орешником: Пуля и Ваня.
Я стал третьим.
Потом к нам прибился Барс, а последним Боб.
Далее, мы вместе переместились в ШО "Рысь", но там разделились.
Пулю сразу же подтянул в свою группу мистер Фьюжен, а мы какое-то время жили вчетвером в доме: я, Ваня, Боб и Барс.
Потом произошли события 12-13 сентября, разгром группы мистера Фьюжена и гибель Барса.
После этого мы все объединились, и дальше двигались по службе вместе, до октября.
В той передряге, в окопах у хохлов, Пуля повредил ногу, и не мог потом долго выходить на задания.
Он был не виноват в состоянии своего здоровья, конечно же, но когда в начале октября в роте сменился состав, демобилизовались старички, мартовского набора, командиром стал наш Лис, и он выжил Пулю из "Рысей".
Дальше он, кажется, проходил службу в "Шторм Гладиаторы".
Когда я уже сидел на радейках, мы часто встречались с ним у нас в штабе.
Пуля был все таким же: спокойным, уравновешенным, флегматичным.
Что бы не происходило, и через что бы ему не приходилось пройти, он никогда не проявлял эмоции.
Крупный, рослый, каменно-спокойный, он прямо таки воплощал собой образ идеального солдата.
Никогда не слышал я, чтобы он повышал голос, нервничал, психовал.
Пуля достойно отслужил свои полгода, и живой и здоровый вернулся домой.
Мнение его, обо всем увиденном и пережитом, думаю, не слишком отличается от моего.
Сейчас у него, насколько мне известно, все в порядке, и слава Богу.
Он адаптировался, вернулся к нормальной жизни и пусть все так и будет дальше.
Пуля - хороший человек, один из самых положительных и позитивных людей, из всех, встреченных мною что за забором, что за лентой.
Да, зовут его Виктор.
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Пришла просьба о помощи с Херсонского направления.
557 Отдельный противотанковый артиллерийский дивизион
Разведовательно-ударный расчёт.
Не могу отказать.
И где сейчас, как не здесь?
Даниил Юрьевич Т.
Сбер
Даниил Юрьевич Т.
Озон
557 Отдельный противотанковый артиллерийский дивизион
Разведовательно-ударный расчёт.
Не могу отказать.
И где сейчас, как не здесь?
2202 2068 6514 2801Даниил Юрьевич Т.
Сбер
2204 3209 4299 9923Даниил Юрьевич Т.
Озон