Глава шестая. Кровавое лето.
I.
Портреты и образы - это очень важно.
Но не менее важен фон, на котором разворачиваются события, раскрывающие образы.
Не знаю, сколько мне отпущено судьбой, но кровавый, душный, знойный август 2023 года буду помнить до последней минуты.
Оно, конечно, и в сентябре было «весело», и в октябре, в Новопрокоповке было не томно, но август, в моих воспоминаниях все равно стоит особняком.
Жара. Духота. Острая нехватка воды.
Бесконечная молотьба артиллерией, перманентная, нескончаемая дрожь рассохшейся земли.
Пять их выстрелов, один наш.
Пять раз стреляет украинское орудие. Пять раз свист снаряда, и мысли «куда?». Пять разрывов. Спереди, сзади, сбоку.
Где-то за спиной злобно рявкает наше орудие.
Один наш снаряд уходит через наши же головы куда-то туда, где надрываются, не прекращая, вражеские батареи.
Глухой разрыв где-то там же.
Отчаянные надежды: «может попали? Может заткнется, сучий потрох?»
Но "сучий потрох" еще точнее, еще ближе, еще кучнее отправляет нам пять «гостинцев». В ответ (иногда через четыре их выстрела, иногда через шесть) снова бухает наше орудие.
И так часами, пока не наступит обманчивая и неспокойная тишина.
Праздник дня – это неожиданно возникающий и резко накатывающий, закладывающий уши, рев «грачей». Вот после их работы тишина гарантированно наступает на несколько часов.
Отработали «грачи», можно смело перемещаться по лесополке, заниматься какими-то своими делами, сварить что-то. Украинские расчеты гарантированно разбегаются по укрытиям и долго не выходят наружу.
Да и эффект от «грачей» много выше, чем от арты. Вот они прошли над нашей головой, вот отработали по позициям ВСУ, развернулись и ушли. Одновременно с этим где-то там, далеко, на их стороне – волна разрывов, что-то детонирует, даже с нашей лесополки видны грибы дыма, поднимающиеся на той стороне. Значит что-то накрыли летуны. Теперь может быть спокойствие и весь вечер и всю ночь.
Но «грачи» работают редко. И день, и два, и три приходится крепится без их защиты, не вылезая из укрытия, получая в качестве моральной поддержки один наш выстрел на пять их.
Впрочем, не так то было все и просто. Иной раз приходилось выползать и под огнем, когда доносился крик «эвакуационная группа на выход». Перебежками, залегая, вставая и снова перебежками, перемещаешься куда-то в край лесополки, где истекает кровью очередной боец.
I.
Портреты и образы - это очень важно.
Но не менее важен фон, на котором разворачиваются события, раскрывающие образы.
Не знаю, сколько мне отпущено судьбой, но кровавый, душный, знойный август 2023 года буду помнить до последней минуты.
Оно, конечно, и в сентябре было «весело», и в октябре, в Новопрокоповке было не томно, но август, в моих воспоминаниях все равно стоит особняком.
Жара. Духота. Острая нехватка воды.
Бесконечная молотьба артиллерией, перманентная, нескончаемая дрожь рассохшейся земли.
Пять их выстрелов, один наш.
Пять раз стреляет украинское орудие. Пять раз свист снаряда, и мысли «куда?». Пять разрывов. Спереди, сзади, сбоку.
Где-то за спиной злобно рявкает наше орудие.
Один наш снаряд уходит через наши же головы куда-то туда, где надрываются, не прекращая, вражеские батареи.
Глухой разрыв где-то там же.
Отчаянные надежды: «может попали? Может заткнется, сучий потрох?»
Но "сучий потрох" еще точнее, еще ближе, еще кучнее отправляет нам пять «гостинцев». В ответ (иногда через четыре их выстрела, иногда через шесть) снова бухает наше орудие.
И так часами, пока не наступит обманчивая и неспокойная тишина.
Праздник дня – это неожиданно возникающий и резко накатывающий, закладывающий уши, рев «грачей». Вот после их работы тишина гарантированно наступает на несколько часов.
Отработали «грачи», можно смело перемещаться по лесополке, заниматься какими-то своими делами, сварить что-то. Украинские расчеты гарантированно разбегаются по укрытиям и долго не выходят наружу.
Да и эффект от «грачей» много выше, чем от арты. Вот они прошли над нашей головой, вот отработали по позициям ВСУ, развернулись и ушли. Одновременно с этим где-то там, далеко, на их стороне – волна разрывов, что-то детонирует, даже с нашей лесополки видны грибы дыма, поднимающиеся на той стороне. Значит что-то накрыли летуны. Теперь может быть спокойствие и весь вечер и всю ночь.
Но «грачи» работают редко. И день, и два, и три приходится крепится без их защиты, не вылезая из укрытия, получая в качестве моральной поддержки один наш выстрел на пять их.
Впрочем, не так то было все и просто. Иной раз приходилось выползать и под огнем, когда доносился крик «эвакуационная группа на выход». Перебежками, залегая, вставая и снова перебежками, перемещаешься куда-то в край лесополки, где истекает кровью очередной боец.
II.
Раненые шли просто потоком.
Неделю мы не знали передышки.
Одновременно с этим таяла рота, таяла лесополоса, в которой мы размещались.
Таяла прямо на глазах, как таял бы снег под этим испепеляющим солнцем.
Четко и методично артиллерия ВСУ стирала позицию с лица земли, оголяя ее и выдирая с каждым обстрелом кого-то из людей.
Приближался день, когда невозможность удержания этой выжженной полосы становилась очевидной даже вышестоящему жестоковыйному командованию, косплеящему приказ «ни шагу назад».
Командир роты, осетин с позывным «Броня», танкист в прошлом, был все эти самые жесткие дни со своими бойцами. Подбадривал и помогал крепиться духом, но по нему было видно много больше, чем по другим, что дело прямо совсем дрянь.
Броня был прямо антипод нашего первого ротного, о котором я расскажу чуть позже. Я во многом благодарен судьбе за то, что она подарила мне такой яркий контраст, и примерно в одно время мне довелось увидеть столь разные типажи, и столь разные модели поведения и отношения к своим людям.
В одну ночь все резко кончилось, как по щелчку.
Эвакуация.
Мы сдали позиции, и, чуть ли не на ходу запрыгивая в КАМАЗы, свалили с дальней леслполки, оттуда, куда обычно таскали трехсотых.
То были благословенные времена практически чистого неба.
Сейчас так близко подобраться к ЛБС просто немыслимо, а я еще застал ту пору, когда война была похожа на войну в традиционном понимании этого слова.
Это была, конечно, не эвакуация, это было бегство. Бегство с брошенным БК, продуктами, с оставленными в блиндажах двухсотыми.
Только лишь выбравшись в тыл я смог оценить потери морпехов: от роты Брони осталось не более 20 человек.
И нас, приданных зеков - 10.
Броня собрал нас всех, и сказал, что эвакуационной группы больше не будет.
Через три дня рота должна снова приступить к выполнению боевых задач, а "других резервов, кроме вас, мужики, у меня нет".
Комбат-5, позывной Чита, слыл командиром суровым и не сентиментальным.
То, что от роты осталось двадцать человек, его не смущало.
В Работино начался пик сражения.
До нас доходили лишь обрывки слухов, но всем было ясно, что самая жуткая мясорубка происходит сейчас там, и весь акцент смещается на руины поселка. Людей в разгар этих событий, никто уже не считал.
Соответственно, Броня решал вопросы там, где он находился, теми способами, какие у него имелись в распоряжении, теми силами, что у него были.
Я к тому времени уже, если честно, выдохся таскать стокилограммовых мужиков по четыре километра в один конец, и даже обрадовался тому, что встаю в строй обычным стрелком.
Я не имел на тот момент ни одного боевого выхода, зато досыта нахлебался артобстрелов в яме, укрытой маскировочной сеткой.
Мне казалось, страшнее этого все равно уже ничего нет...
Раненые шли просто потоком.
Неделю мы не знали передышки.
Одновременно с этим таяла рота, таяла лесополоса, в которой мы размещались.
Таяла прямо на глазах, как таял бы снег под этим испепеляющим солнцем.
Четко и методично артиллерия ВСУ стирала позицию с лица земли, оголяя ее и выдирая с каждым обстрелом кого-то из людей.
Приближался день, когда невозможность удержания этой выжженной полосы становилась очевидной даже вышестоящему жестоковыйному командованию, косплеящему приказ «ни шагу назад».
Командир роты, осетин с позывным «Броня», танкист в прошлом, был все эти самые жесткие дни со своими бойцами. Подбадривал и помогал крепиться духом, но по нему было видно много больше, чем по другим, что дело прямо совсем дрянь.
Броня был прямо антипод нашего первого ротного, о котором я расскажу чуть позже. Я во многом благодарен судьбе за то, что она подарила мне такой яркий контраст, и примерно в одно время мне довелось увидеть столь разные типажи, и столь разные модели поведения и отношения к своим людям.
В одну ночь все резко кончилось, как по щелчку.
Эвакуация.
Мы сдали позиции, и, чуть ли не на ходу запрыгивая в КАМАЗы, свалили с дальней леслполки, оттуда, куда обычно таскали трехсотых.
То были благословенные времена практически чистого неба.
Сейчас так близко подобраться к ЛБС просто немыслимо, а я еще застал ту пору, когда война была похожа на войну в традиционном понимании этого слова.
Это была, конечно, не эвакуация, это было бегство. Бегство с брошенным БК, продуктами, с оставленными в блиндажах двухсотыми.
Только лишь выбравшись в тыл я смог оценить потери морпехов: от роты Брони осталось не более 20 человек.
И нас, приданных зеков - 10.
Броня собрал нас всех, и сказал, что эвакуационной группы больше не будет.
Через три дня рота должна снова приступить к выполнению боевых задач, а "других резервов, кроме вас, мужики, у меня нет".
Комбат-5, позывной Чита, слыл командиром суровым и не сентиментальным.
То, что от роты осталось двадцать человек, его не смущало.
В Работино начался пик сражения.
До нас доходили лишь обрывки слухов, но всем было ясно, что самая жуткая мясорубка происходит сейчас там, и весь акцент смещается на руины поселка. Людей в разгар этих событий, никто уже не считал.
Соответственно, Броня решал вопросы там, где он находился, теми способами, какие у него имелись в распоряжении, теми силами, что у него были.
Я к тому времени уже, если честно, выдохся таскать стокилограммовых мужиков по четыре километра в один конец, и даже обрадовался тому, что встаю в строй обычным стрелком.
Я не имел на тот момент ни одного боевого выхода, зато досыта нахлебался артобстрелов в яме, укрытой маскировочной сеткой.
Мне казалось, страшнее этого все равно уже ничего нет...
III.
Где-то в эти же дни, прошел слух, что в подвале работинской школы погиб, задавленный обрушившимися перекрытиями, командир батальона, решивший личным примером воодушевить бойцов.
Весть о его смерти вызвала настолько бурную волну радости, что по спине моей пробежал холодок.
Я здесь был недавно, реалии знал очень плохо, и для меня комбат был просто комбат.
Ну, должен же кто-то командовать батальоном, значит должен быть комбат.
А вот для "местных" это была фигура, сублимирующая всю ненависть, озлобленность и негатив за десятки смертей, поражения, унизительное оставление позиций и тотальную, абсолютную безнадегу, пронизывающую все и вся.
Слухи о гибели комбата не подтвердились.
Оказалось, что он жив, здоров, да и не было его, разумеется, ни в какой работинской школе.
Кратковременная эйфория сменилась апатией и унынием.
Воскрешение комбата из мертвых стало знаком того, что скоро - а может быть и прямо сейчас, поступит новый, очередной приказ, собрать группу и с разбега попытаться проломить бетонную стену своей головой.
Почему-то в душе солдата всегда живет такая иллюзия, что если кровожадный командир уйдет, то на его место всенепременнейше придёт гуманист-толстовец.
Первопричину ада солдат хочет завязать на конкретную личность.
Таковы, видимо, защитные механизмы психики, прячущие разум от осмысления общей бессмысленности и обреченности, и выставляющей крайним кого-то конкретного.
Первый раз я тогда столкнулся с этим явлением: ненависть к условно своим, превосходящая, кратно, ненависть к техническому противнику.
Ранее я об этом читал лишь на страницах классиков, применительно к условиям разлагающегося фронта Великой войны.
Где-то в эти же дни, прошел слух, что в подвале работинской школы погиб, задавленный обрушившимися перекрытиями, командир батальона, решивший личным примером воодушевить бойцов.
Весть о его смерти вызвала настолько бурную волну радости, что по спине моей пробежал холодок.
Я здесь был недавно, реалии знал очень плохо, и для меня комбат был просто комбат.
Ну, должен же кто-то командовать батальоном, значит должен быть комбат.
А вот для "местных" это была фигура, сублимирующая всю ненависть, озлобленность и негатив за десятки смертей, поражения, унизительное оставление позиций и тотальную, абсолютную безнадегу, пронизывающую все и вся.
Слухи о гибели комбата не подтвердились.
Оказалось, что он жив, здоров, да и не было его, разумеется, ни в какой работинской школе.
Кратковременная эйфория сменилась апатией и унынием.
Воскрешение комбата из мертвых стало знаком того, что скоро - а может быть и прямо сейчас, поступит новый, очередной приказ, собрать группу и с разбега попытаться проломить бетонную стену своей головой.
Почему-то в душе солдата всегда живет такая иллюзия, что если кровожадный командир уйдет, то на его место всенепременнейше придёт гуманист-толстовец.
Первопричину ада солдат хочет завязать на конкретную личность.
Таковы, видимо, защитные механизмы психики, прячущие разум от осмысления общей бессмысленности и обреченности, и выставляющей крайним кого-то конкретного.
Первый раз я тогда столкнулся с этим явлением: ненависть к условно своим, превосходящая, кратно, ненависть к техническому противнику.
Ранее я об этом читал лишь на страницах классиков, применительно к условиям разлагающегося фронта Великой войны.
Глава седьмая. Тринадцатый.
I.
"Тринадцатому" посвящена целая глава в моей книге "Жена штурмовика".
Но, упомянув его ранее, могу ли я сейчас обойти его стороной, выстраивая свое Арлингтонское кладбище?
***
14 августа 2023 года, в расположение Н-ской бригады морской пехоты прибыло то ли тринадцать, то ли четырнадцать душ зеков.
Самоходом.
Но поскольку товар дармовый, считали его так себе, навскидку.
Поэтому то ли 13, то ли 14.
И был среди нас пацан, спасатель МЧС в прошлой жизни.
И был его позывной то ли 13-й, то ли 30-й.
Вот серьезно, не помню.
Хоть убей, не вспомню.
Он был с нами все это время, не в нашей яме, но где-то рядом.
Вместе мы уезжали, как белогвардейцы из Крыма, прыгая на последний пароход.
Только вместо парохода был КамАЗ.
А потом был тыл, безопасность и кайф.
Кайф, дикий кайф от того, что по тебе не кроют из арты 24/7.
И ты не сидишь в яме, а можешь ходить, где хочешь.
И я просто кайфовал.
Курил, лежал на земле, щурился, глядя на солнце и мне этого было достаточно, чтобы быть самым счастливым человеком на земле.
А Тринадцатый, пусть он будет тринадцатый, а не тридцатый, еще и набухался сверху.
Пьяный в хлам, он попал на глаза сразу двум младшим командирам: мистеру Грозному и мистеру Л.
... я уже почти спал, когда нас всех поставили на ноги, и сопроводили в медицинский блиндаж.
Избитый, еле стоящий на ногах Тринадцатый, с распухшим, окровавленным лицом стоял как французский коммунар у расстрельной стены.
"Вот этот пидор, - сказал мистер Л.,- подставил вас всех".
"Потому что если кто-то из вас выпьет хоть каплю, он будет здесь, вот как он.... А ты..."
Палец мистера Л. упёрся в меня.
"...по полной, через пять минут здесь. Караулить до утра"
Пока я бегал одевать броник, каску, по полной же сказали, Тринадцатого, привязали, в буквальном смысле к бревну, и поставили к стене.
Сначала смысл экзекуции состоял в том, что он так будет стоять, привязанный к бревну.
Я должен был на часах стоять у входа в блиндаж, в бронике, каске, автоматом со штыком, следить за Тринадцатым и обеспечивать процедуру исполнения наказания.
По идее мы должны были быть один на один.
Смысл экзекуции в том и состоял, что арестованного зека должен был охранять такой же зек.
И этим зеком, по замыслу командиров, должен был быть я.
Но, когда все ушли, в блиндаже остался мокша Малыш и бывший ВСУшник Мандани.
У них была бутылка водки, килька, огурцы и хлеб.
Они никуда не спешили.
Я стоял как часовой у дверей.
Водка стояла на столе.
Тринадцатый стоял у стены.
Ему натянули балаклаву на лицо и начали избивать.
По очереди.
Потом пили.
Потом Мандани поднимал балаклаву и плевал Тринадцатому в лицо.
Я не помню суть его речи.
Помню, что высказав ему все, что хотел, Мандани взял влажную салфетку и обтер ему лицо.
Тринадцатый рыдал.
Он говорил, что приехал сюда воевать, а не терпеть унижения.
Мокша Малыш хохотал, а всушник Мандани слушал его молча, и ничего не говорил.
А я как оловянный солдатик, стоял на часах, с автоматом и примкнутым штыком.
Мандани ушел потом, напившись в хлам. Мокша Малыш его перепил.
Мокша Малыш был настоящий мокша.
Реальный мокша.
Самый что ни на есть мокша.
Из Мордовии.
И, конечно же, он перепил хохла, бывшего ВСУшника Мандани.
Мандани ушёл.
А мокша Малыш еще долго и исступленно избивал Тринадцатого.
Потом, допив водку, ушел и Малыш.
Мы остались вдвоём...
I.
"Тринадцатому" посвящена целая глава в моей книге "Жена штурмовика".
Но, упомянув его ранее, могу ли я сейчас обойти его стороной, выстраивая свое Арлингтонское кладбище?
***
14 августа 2023 года, в расположение Н-ской бригады морской пехоты прибыло то ли тринадцать, то ли четырнадцать душ зеков.
Самоходом.
Но поскольку товар дармовый, считали его так себе, навскидку.
Поэтому то ли 13, то ли 14.
И был среди нас пацан, спасатель МЧС в прошлой жизни.
И был его позывной то ли 13-й, то ли 30-й.
Вот серьезно, не помню.
Хоть убей, не вспомню.
Он был с нами все это время, не в нашей яме, но где-то рядом.
Вместе мы уезжали, как белогвардейцы из Крыма, прыгая на последний пароход.
Только вместо парохода был КамАЗ.
А потом был тыл, безопасность и кайф.
Кайф, дикий кайф от того, что по тебе не кроют из арты 24/7.
И ты не сидишь в яме, а можешь ходить, где хочешь.
И я просто кайфовал.
Курил, лежал на земле, щурился, глядя на солнце и мне этого было достаточно, чтобы быть самым счастливым человеком на земле.
А Тринадцатый, пусть он будет тринадцатый, а не тридцатый, еще и набухался сверху.
Пьяный в хлам, он попал на глаза сразу двум младшим командирам: мистеру Грозному и мистеру Л.
... я уже почти спал, когда нас всех поставили на ноги, и сопроводили в медицинский блиндаж.
Избитый, еле стоящий на ногах Тринадцатый, с распухшим, окровавленным лицом стоял как французский коммунар у расстрельной стены.
"Вот этот пидор, - сказал мистер Л.,- подставил вас всех".
"Потому что если кто-то из вас выпьет хоть каплю, он будет здесь, вот как он.... А ты..."
Палец мистера Л. упёрся в меня.
"...по полной, через пять минут здесь. Караулить до утра"
Пока я бегал одевать броник, каску, по полной же сказали, Тринадцатого, привязали, в буквальном смысле к бревну, и поставили к стене.
Сначала смысл экзекуции состоял в том, что он так будет стоять, привязанный к бревну.
Я должен был на часах стоять у входа в блиндаж, в бронике, каске, автоматом со штыком, следить за Тринадцатым и обеспечивать процедуру исполнения наказания.
По идее мы должны были быть один на один.
Смысл экзекуции в том и состоял, что арестованного зека должен был охранять такой же зек.
И этим зеком, по замыслу командиров, должен был быть я.
Но, когда все ушли, в блиндаже остался мокша Малыш и бывший ВСУшник Мандани.
У них была бутылка водки, килька, огурцы и хлеб.
Они никуда не спешили.
Я стоял как часовой у дверей.
Водка стояла на столе.
Тринадцатый стоял у стены.
Ему натянули балаклаву на лицо и начали избивать.
По очереди.
Потом пили.
Потом Мандани поднимал балаклаву и плевал Тринадцатому в лицо.
Я не помню суть его речи.
Помню, что высказав ему все, что хотел, Мандани взял влажную салфетку и обтер ему лицо.
Тринадцатый рыдал.
Он говорил, что приехал сюда воевать, а не терпеть унижения.
Мокша Малыш хохотал, а всушник Мандани слушал его молча, и ничего не говорил.
А я как оловянный солдатик, стоял на часах, с автоматом и примкнутым штыком.
Мандани ушел потом, напившись в хлам. Мокша Малыш его перепил.
Мокша Малыш был настоящий мокша.
Реальный мокша.
Самый что ни на есть мокша.
Из Мордовии.
И, конечно же, он перепил хохла, бывшего ВСУшника Мандани.
Мандани ушёл.
А мокша Малыш еще долго и исступленно избивал Тринадцатого.
Потом, допив водку, ушел и Малыш.
Мы остались вдвоём...
II
Я помог Тринадцатому лечь на нижнюю полку стеллажа, и подложил под бревно медицинскую аптечку, так, чтобы оно не давило ему на руку.
Напоил его водой и дал покурить.
Он полежал какое-то время, тихо и спокойно, а затем начал буянить. Требовал развязать его, сходить ему за сигаретами в его блиндаж, вывести его в туалет.
Метался, рычал, угрожал мне, проклинал, просил, умолял.
После полуночи с проверкой пришел мистер Грозный.
Тринадцатый к этому времени выбился из сил и затих, только постанывал изредка и шевелил запекшимися губами.
Мистер Грозный велел мне разрезать скотч, которым были связаны его руки, чтобы они не затекли у него окончательно, а Тринадцатому сказал крутить кистями.
В это время все вокруг загрохотало, блиндаж заходил ходуном, дверь самопроизвольно открылась и захлопнулась.
Мистер Грозный оставался все это время непоколебим, не моргнув глазом, а Тринадцатый резко вскинул голову.
«Ну что, - сказал он, - хохлы в атаку пошли…. Отпускайте меня, развяжите, хохлы рядом….»
Мистер Грозный скривил губы в усмешке.
«Это наши выходы…. Что ты ссышь».
Потом кивнул мне: «завязывай ему руки обратно. Будет орать, дергаться, въеби ему прикладом по голове».
Потом он ушел, и я до утра снова слушал, ругань, мат, мольбы, угрозы.
На рассвете, в нарушение всех инструкций, я развязал Тринадцатого и вывел его из блинджа в туалет.
При том, что мне было сказано: «пусть он ссыт и срет в штаны» это уже находилось за пределами того, что я мог допустить. Так унизить своего товарища я не мог, даже под угрозой того, что сам окажусь лежать рядом с ним.
Унизить его я не смог, но, молодой, сырой и неопытный боец на ту пору, преисполненный важности своей миссии, я, пока он мочился возле блиндажа, держал его на мушке автомата, а палец мой находился на спусковом крючке.
Мне тяжело описать, с каким ужасом я вспоминаю ту ситуацию сейчас.
Ведь случись что, взбреди ему в голову какая-то глупость, переклинь его – я бы его застрелил.
И как бы я жил сейчас с этим, я решительно не понимаю.
Я помог Тринадцатому лечь на нижнюю полку стеллажа, и подложил под бревно медицинскую аптечку, так, чтобы оно не давило ему на руку.
Напоил его водой и дал покурить.
Он полежал какое-то время, тихо и спокойно, а затем начал буянить. Требовал развязать его, сходить ему за сигаретами в его блиндаж, вывести его в туалет.
Метался, рычал, угрожал мне, проклинал, просил, умолял.
После полуночи с проверкой пришел мистер Грозный.
Тринадцатый к этому времени выбился из сил и затих, только постанывал изредка и шевелил запекшимися губами.
Мистер Грозный велел мне разрезать скотч, которым были связаны его руки, чтобы они не затекли у него окончательно, а Тринадцатому сказал крутить кистями.
В это время все вокруг загрохотало, блиндаж заходил ходуном, дверь самопроизвольно открылась и захлопнулась.
Мистер Грозный оставался все это время непоколебим, не моргнув глазом, а Тринадцатый резко вскинул голову.
«Ну что, - сказал он, - хохлы в атаку пошли…. Отпускайте меня, развяжите, хохлы рядом….»
Мистер Грозный скривил губы в усмешке.
«Это наши выходы…. Что ты ссышь».
Потом кивнул мне: «завязывай ему руки обратно. Будет орать, дергаться, въеби ему прикладом по голове».
Потом он ушел, и я до утра снова слушал, ругань, мат, мольбы, угрозы.
На рассвете, в нарушение всех инструкций, я развязал Тринадцатого и вывел его из блинджа в туалет.
При том, что мне было сказано: «пусть он ссыт и срет в штаны» это уже находилось за пределами того, что я мог допустить. Так унизить своего товарища я не мог, даже под угрозой того, что сам окажусь лежать рядом с ним.
Унизить его я не смог, но, молодой, сырой и неопытный боец на ту пору, преисполненный важности своей миссии, я, пока он мочился возле блиндажа, держал его на мушке автомата, а палец мой находился на спусковом крючке.
Мне тяжело описать, с каким ужасом я вспоминаю ту ситуацию сейчас.
Ведь случись что, взбреди ему в голову какая-то глупость, переклинь его – я бы его застрелил.
И как бы я жил сейчас с этим, я решительно не понимаю.
III
А утром они все уехали в Работино.
Все.
И Тринадцатый, и Мандани, и Малыш.
Все уехали.
И даже те, кого не было в этой истории.
Все уехали.
А я не уехал.
Потому что я всю ночь стоял на часах, охраняя Тринадцатого.
И у меня был отсыпной.
И я утром не поехал в Работино.
А утром они все уехали в Работино.
Все.
И Тринадцатый, и Мандани, и Малыш.
Все уехали.
И даже те, кого не было в этой истории.
Все уехали.
А я не уехал.
Потому что я всю ночь стоял на часах, охраняя Тринадцатого.
И у меня был отсыпной.
И я утром не поехал в Работино.
IV
Малыш и Мандани вернулись.
Тринадцатый не вышел.
Судьба его не известна.
Малыш был подавлен, и вид имел бледный.
Мандани был спокоен и хладнокровен.
Вообще, по природе своей это был храбрый человек.
Однако, надыбав откуда-то бухлишка, снова расчехлил свою сущность.
Малыш обосрался в бою, и подвыпивший Мандани ходил по всей лесополке, где мы расположились, считая своим долгом об этом всем рассказать.
Никто не хотел смеяться над Малышом.
Мандани никак не мог найти свою аудиторию.
Он приметил сидящих чуть наособицу храброго и злого бойца Макса, и ходившего за ним как хвостик дедушку из Татарстана.
Подошёл к ним.
- Малыш-то обосрался,- радостно сообщил он.
Макс сузил и без того свои узкие глаза, не меняя выражения на лице, сухо переспросил:
- И что, обосрался раз?
- Ну как что? - развел руками Мандани,- обосрался он. В штаны насрал!
- Латна, - сказал Макс все так же невозмутимо,- и что?
Мандани махнул рукой, и пошел куда-то дальше, в глубь лесополки.
Макс долго провожал его взглядом, а потом громко, так, что слышали все вокруг, произнес:
- Дурррак, билят
Макс тоже был в Работино, и показал себя там очень достойно.
Но Мандани даже не отразил этот факт.
Для него все люди на земле склеились в одну серую, безликую массу.
В пылающем аду Работино он помнил только себя, и своего друга Малыша.
"Жена штурмовика", Яуза, 2024 г.
Ч.2, глава "Тринадцатый"
Малыш и Мандани вернулись.
Тринадцатый не вышел.
Судьба его не известна.
Малыш был подавлен, и вид имел бледный.
Мандани был спокоен и хладнокровен.
Вообще, по природе своей это был храбрый человек.
Однако, надыбав откуда-то бухлишка, снова расчехлил свою сущность.
Малыш обосрался в бою, и подвыпивший Мандани ходил по всей лесополке, где мы расположились, считая своим долгом об этом всем рассказать.
Никто не хотел смеяться над Малышом.
Мандани никак не мог найти свою аудиторию.
Он приметил сидящих чуть наособицу храброго и злого бойца Макса, и ходившего за ним как хвостик дедушку из Татарстана.
Подошёл к ним.
- Малыш-то обосрался,- радостно сообщил он.
Макс сузил и без того свои узкие глаза, не меняя выражения на лице, сухо переспросил:
- И что, обосрался раз?
- Ну как что? - развел руками Мандани,- обосрался он. В штаны насрал!
- Латна, - сказал Макс все так же невозмутимо,- и что?
Мандани махнул рукой, и пошел куда-то дальше, в глубь лесополки.
Макс долго провожал его взглядом, а потом громко, так, что слышали все вокруг, произнес:
- Дурррак, билят
Макс тоже был в Работино, и показал себя там очень достойно.
Но Мандани даже не отразил этот факт.
Для него все люди на земле склеились в одну серую, безликую массу.
В пылающем аду Работино он помнил только себя, и своего друга Малыша.
"Жена штурмовика", Яуза, 2024 г.
Ч.2, глава "Тринадцатый"
Глава восьмая. Шатун.
Сразу скажу - Шатун жив.
Шатун как и я, сделал единственно правильный вывод из всей этой истории.
Спустившись и выбравшись из преисподней, возвращаться туда нельзя.
Ни в коем случае, никогда.
Поэтому Шатун сейчас живет в пригороде Перми, работает, строит дом.
У него все хорошо.
Но невозможно выстроить полную мозаику образов, обойдя его стороной.
На том задании, в ходе которого погиб Пупок, Шатун тоже был.
Более того, уходя, он оставил мне свой телефон, попросив отвечать жене в вотсапе односложными и позитивными фразами.
Естественно, после первого же моего ответа, Вика поняла, что происходит что-то не то, и начала просто тупо звонить.
Отвечать я, конечно, не мог, и не нашёл ничего лучше, как просто выключить телефон Шатуна.
Разумеется, не прошло и пяти минут, как уже мне, на мой телефон, позвонила моя жена, и с ходу спросила: "где Шатун и что у вас там вообще происходит?"
А Шатун в это время, вместе со всей своей группой, ждал "серости" и заброски на точку.
В окопе противника, когда стало ясно, что он далеко не пустой, и гостям здесь, мягко говоря не рады, Шатун, вооруженный РПК, прикрывал отход товарищей от того места, где погиб Пупок, и где был ранен Чечен.
Про Чечена я писал в "У вас нет других нас". Это тот самый боец, которого хохлы утащили в свое логово, провели экспресс-допрос и убили.
Боец, сестра которого была сильно возмущена моим рассказом о том, что раненый в обе ноги и руку, Чечен крикнул солдатам противника: "мужики, я сдаюсь, гранат нет".
Шатун и ушел с того окопа одним из последних, сопровождая двоих танкистов из подорвавшегося на мине танка.
И много позже, в самый последний день нашей службы, когда все уже, мысленно, сидели в камазах, уходящих в Ростов, Шатун, в пять утра, выехал на свое последнее задание, за рулем бронемашины, то ли забрать кого-то, то ли доставить...
Для всех уже все кончилось, но не для Шатуна.
Он последним из нас вышел из всей этой сумасшедшей круговерти.
Сразу скажу - Шатун жив.
Шатун как и я, сделал единственно правильный вывод из всей этой истории.
Спустившись и выбравшись из преисподней, возвращаться туда нельзя.
Ни в коем случае, никогда.
Поэтому Шатун сейчас живет в пригороде Перми, работает, строит дом.
У него все хорошо.
Но невозможно выстроить полную мозаику образов, обойдя его стороной.
На том задании, в ходе которого погиб Пупок, Шатун тоже был.
Более того, уходя, он оставил мне свой телефон, попросив отвечать жене в вотсапе односложными и позитивными фразами.
Естественно, после первого же моего ответа, Вика поняла, что происходит что-то не то, и начала просто тупо звонить.
Отвечать я, конечно, не мог, и не нашёл ничего лучше, как просто выключить телефон Шатуна.
Разумеется, не прошло и пяти минут, как уже мне, на мой телефон, позвонила моя жена, и с ходу спросила: "где Шатун и что у вас там вообще происходит?"
А Шатун в это время, вместе со всей своей группой, ждал "серости" и заброски на точку.
В окопе противника, когда стало ясно, что он далеко не пустой, и гостям здесь, мягко говоря не рады, Шатун, вооруженный РПК, прикрывал отход товарищей от того места, где погиб Пупок, и где был ранен Чечен.
Про Чечена я писал в "У вас нет других нас". Это тот самый боец, которого хохлы утащили в свое логово, провели экспресс-допрос и убили.
Боец, сестра которого была сильно возмущена моим рассказом о том, что раненый в обе ноги и руку, Чечен крикнул солдатам противника: "мужики, я сдаюсь, гранат нет".
Шатун и ушел с того окопа одним из последних, сопровождая двоих танкистов из подорвавшегося на мине танка.
И много позже, в самый последний день нашей службы, когда все уже, мысленно, сидели в камазах, уходящих в Ростов, Шатун, в пять утра, выехал на свое последнее задание, за рулем бронемашины, то ли забрать кого-то, то ли доставить...
Для всех уже все кончилось, но не для Шатуна.
Он последним из нас вышел из всей этой сумасшедшей круговерти.
Глава девятая. Кот.
I.
Кот, слава Богу, тоже пребывает в мире живых, хотя и находится сейчас там, где грани между этим миром и царством мертвых очень условны.
Кот и Шатун, это, наверное, самые близкие мне сейчас люди, из числа тех, с кем довелось пройти эпопею лета-зимы 2023 года.
Кот, наверное, год провел дома, в Шадринске, а затем принял решение вернуться.
В мотивы его я не вникал. Нет такой привычки - лезть не в свои дела, да и зона научила тому, что "за образ жизни спроса нет".
Кот был и остается моим боевым товарищем, другом и просто замечательным человеком.
Мне не известны за ним случаи подлостей, гадостей и бесчестных поступков.
О том, что привело его за забор исправительной колонии №13, для бывших сотрудников, я толком, во-первых, не знаю, а, во-вторых не располагаю полномочиями ни судьи ни прокурора.
Зато я знаю, что когда в тот день, возле "очка Зеленского", танкисты из подорвавшегося на мине танка прыгали в окоп, без оружия, без брони, Кот запихнул одного из них в "лисью нору" во время артобстрела, и накрыл собой, принимая в бронежилет мелкие осколки и крупные комья земли.
К тому времени Чечен уже побывал в руках у хохлов.
Рассказал то, что им было нужно, и был убит.
Противник знал позывной старшего, знал сколько наших в окопе, и, разумеется, знал, что экипаж танка находится там же.
"Зеки, отдайте танкистов", - кричали хохлы, обещая взамен легкую смерть.
Наши отвечали редким огнем, экономя боеприпасы и не вступая в пустую перепалку с противником.
Танкисты не верили в крепость духа вчерашних заключенных, не верили в то, что слова "мы сейчас вместе до талого" - не пустой звук.
Били телефоны и просили только об одном: "если что, незаметно, каждому в затылок".
Стемнело.
Нужно было уходить. Мистер Фьюжен, должный осуществлять руководство группой, к тому времени уже куда-то испарился.
Решения поэтому, принимались самостоятельно.
Танкистов разбили на две части: Кот выводил командира, а Шатун оставшихся двух.
За давностью времени, всех деталей их выхода я уже не помню, но, так или иначе - весь экипаж был спасен.
Кот, с одним из наших бойцов, Громом, выбирались через Новопрокоповку, Ильченково, Сладкую Балку. Где-то шли, где-то их кто-то подвез.
Глубокой ночью они, первыми, появились в нашем расположении, в с. Фабричное, от них мы и узнали о том, что произошло.
Буквально через несколько минут после этого, была сформирована вторая группа, в которую был уже включен я, и отправлена примерно туда же, где разгромили мистера Фьюжена и его бойцов.
Экипировавшись, и уходя на точку сбора, я успел встретиться с Котом и передать ему пачку купюр, которые он оставил мне на сохранение, уходя на задание.
I.
Кот, слава Богу, тоже пребывает в мире живых, хотя и находится сейчас там, где грани между этим миром и царством мертвых очень условны.
Кот и Шатун, это, наверное, самые близкие мне сейчас люди, из числа тех, с кем довелось пройти эпопею лета-зимы 2023 года.
Кот, наверное, год провел дома, в Шадринске, а затем принял решение вернуться.
В мотивы его я не вникал. Нет такой привычки - лезть не в свои дела, да и зона научила тому, что "за образ жизни спроса нет".
Кот был и остается моим боевым товарищем, другом и просто замечательным человеком.
Мне не известны за ним случаи подлостей, гадостей и бесчестных поступков.
О том, что привело его за забор исправительной колонии №13, для бывших сотрудников, я толком, во-первых, не знаю, а, во-вторых не располагаю полномочиями ни судьи ни прокурора.
Зато я знаю, что когда в тот день, возле "очка Зеленского", танкисты из подорвавшегося на мине танка прыгали в окоп, без оружия, без брони, Кот запихнул одного из них в "лисью нору" во время артобстрела, и накрыл собой, принимая в бронежилет мелкие осколки и крупные комья земли.
К тому времени Чечен уже побывал в руках у хохлов.
Рассказал то, что им было нужно, и был убит.
Противник знал позывной старшего, знал сколько наших в окопе, и, разумеется, знал, что экипаж танка находится там же.
"Зеки, отдайте танкистов", - кричали хохлы, обещая взамен легкую смерть.
Наши отвечали редким огнем, экономя боеприпасы и не вступая в пустую перепалку с противником.
Танкисты не верили в крепость духа вчерашних заключенных, не верили в то, что слова "мы сейчас вместе до талого" - не пустой звук.
Били телефоны и просили только об одном: "если что, незаметно, каждому в затылок".
Стемнело.
Нужно было уходить. Мистер Фьюжен, должный осуществлять руководство группой, к тому времени уже куда-то испарился.
Решения поэтому, принимались самостоятельно.
Танкистов разбили на две части: Кот выводил командира, а Шатун оставшихся двух.
За давностью времени, всех деталей их выхода я уже не помню, но, так или иначе - весь экипаж был спасен.
Кот, с одним из наших бойцов, Громом, выбирались через Новопрокоповку, Ильченково, Сладкую Балку. Где-то шли, где-то их кто-то подвез.
Глубокой ночью они, первыми, появились в нашем расположении, в с. Фабричное, от них мы и узнали о том, что произошло.
Буквально через несколько минут после этого, была сформирована вторая группа, в которую был уже включен я, и отправлена примерно туда же, где разгромили мистера Фьюжена и его бойцов.
Экипировавшись, и уходя на точку сбора, я успел встретиться с Котом и передать ему пачку купюр, которые он оставил мне на сохранение, уходя на задание.
II.
В середине сентября мы вышли на боевое задание самой большой, на моей памяти, группой.
Было нас чуть ли не 15 человек.
Нас высадили с бронемашины недалеко от Новопрокоповки, слева от нее, и мы двинулись вдоль лесополосы к точке с романтическим названием "Мираж".
Кот шел в голове группы, а я был где-то в хвосте.
Тут же, неподалёку от меня был мистер Фьюжен, командовавший операцией.
Мы продвинулись, наверное, метров на сто пятьдесят, когда нас срисовали и начали накрывать артой.
Все как всегда, одним словом.
Не припомню ни одного выхода, чтобы нас не срисовали где-то на полпути и не начали разматывать.
Мистер Фьюжен скомандовал отход на точку спешки.
Там были окопы, и в них мы укрылись до утра.
Встал вопрос, как быть дальше.
Если нас срисовали ночью, то надо полагать, нечего было и пытаться идти днём.
Тем не менее, команды на отход не было.
Мистер Фьюжен тогда, в переговорах с командованием, рассказал о каких-то раненых, срочно требующих эвакуации, что-то еще, и, каким-то образом добился разрешения на отход в какую-то точку между Новопрокоповкой и Ильченково.
Раненых мы действительно, забрали, и вывели на точку эвакуации.
Там, в блиндажах, просидели до часу дня, после чего за трехсотыми приехала бронемашина.
Дальше, не помню уж почему, то ли из-за того, что по машине начала работать арта и поднялась суета, то ли из-за разногласия и недопонимания задачи, часть нашей группы погрузилась на борт, с ранеными, и уехала.
Я же остался с мистером Фьюженом.
Отдельная эпопея, как мы оттуда выбирались пешком.
Уходили через заросли акации, нас, конечно же, снова срисовали и гнали по этому злобному кустарнику миномётами, аж до самого Ильченкова.
Там мы отсиделись в подвале до вечера, и уже, наверное в шестом часу эвакуировали, наконец-то и нас.
Кот в это время был уже в Фабричном, ибо он уехал с первой группой.
Спрашивается, при чем здесь вообще Кот?
А вот при том, что самое главное в этой истории ждало нас в Фабричном.
В середине сентября мы вышли на боевое задание самой большой, на моей памяти, группой.
Было нас чуть ли не 15 человек.
Нас высадили с бронемашины недалеко от Новопрокоповки, слева от нее, и мы двинулись вдоль лесополосы к точке с романтическим названием "Мираж".
Кот шел в голове группы, а я был где-то в хвосте.
Тут же, неподалёку от меня был мистер Фьюжен, командовавший операцией.
Мы продвинулись, наверное, метров на сто пятьдесят, когда нас срисовали и начали накрывать артой.
Все как всегда, одним словом.
Не припомню ни одного выхода, чтобы нас не срисовали где-то на полпути и не начали разматывать.
Мистер Фьюжен скомандовал отход на точку спешки.
Там были окопы, и в них мы укрылись до утра.
Встал вопрос, как быть дальше.
Если нас срисовали ночью, то надо полагать, нечего было и пытаться идти днём.
Тем не менее, команды на отход не было.
Мистер Фьюжен тогда, в переговорах с командованием, рассказал о каких-то раненых, срочно требующих эвакуации, что-то еще, и, каким-то образом добился разрешения на отход в какую-то точку между Новопрокоповкой и Ильченково.
Раненых мы действительно, забрали, и вывели на точку эвакуации.
Там, в блиндажах, просидели до часу дня, после чего за трехсотыми приехала бронемашина.
Дальше, не помню уж почему, то ли из-за того, что по машине начала работать арта и поднялась суета, то ли из-за разногласия и недопонимания задачи, часть нашей группы погрузилась на борт, с ранеными, и уехала.
Я же остался с мистером Фьюженом.
Отдельная эпопея, как мы оттуда выбирались пешком.
Уходили через заросли акации, нас, конечно же, снова срисовали и гнали по этому злобному кустарнику миномётами, аж до самого Ильченкова.
Там мы отсиделись в подвале до вечера, и уже, наверное в шестом часу эвакуировали, наконец-то и нас.
Кот в это время был уже в Фабричном, ибо он уехал с первой группой.
Спрашивается, при чем здесь вообще Кот?
А вот при том, что самое главное в этой истории ждало нас в Фабричном.
III.
Фактически самовольная эвакуация столь большой группы вызвала ярость полкового начальства.
По нашу душу приехал офицер, курирующий роту Z, которой, по документам, был наш ШО "Рысь" и устроил форменный разнос.
До того, ожидая этого офицера, мы приняли решение, совместно, стоять на своём: мол, маршрут спален, нас на этом маршруте ждут, пройти не смогли первый раз, значит, не пройдём и второй.
Однако, в ходе разноса, учиненного нам, большая часть бойцов поплыла, сдалась, а кто-то даже проникся пламенными речами и воодушевленно воскликнул: "товарищ капитан, мы все осознали, все поняли... Когда выдвигаться повторно?"
На своем, в отказе, остались только трое: я, Кот и мистер Фьюжен.
Офицер из полка уехал, а с нами провел беседу тогдашний командир "Рысей", Добрый.
Выслушал наши мотивы и аргументы, покачал головой.
"Я, - говорит, - замолвлю за вас слово, конечно, с учетом того, что вы двое (он указал на Кота и мистера Фьюжена) неделю назад в окопы к "немцам" прыгали и танкистов вывели... Но как уж там решит командование, Бог его знает".
Первый и последний раз я тогда в живую услышал это дурацкое "немцы".
Перед нами замаячило отчисление из "Рысей", а это значит - дорога в комендатуру, на яму, а потом куда-то в руки кого-нибудь из мясников.
Но решение было принято, и мы пошли до конца.
Вставшие на путь исправления бойцы уехали повторно, на задание, этим же вечером.
На следующий день из наших вернулся только Боб (в "У вас нет других нас" он фигурирует у меня как Джобс) и кто-то из старичков, с первого набора.
Вроде как мистер Грин, в паре с которым вышел на разведку боем Барс, погибший за неделю до того, вернулся.
Остальные не вышли, или же оказались в госпитале с тяжелыми ранениями.
Тогда, в последний раз, я видел своего "драгова дружища" Ваню. На том задании он получил ранение в руку.
Боец, прочувствованно говоривший "товарищ капитан, когда выходить", остался без ноги.
Естественно, их терпеливо ждали на этом маршруте.
Естественно, как мы и рассудили на берегу, не пройдя по нему первый раз, не стоило и соваться туда повторно...
Фактически самовольная эвакуация столь большой группы вызвала ярость полкового начальства.
По нашу душу приехал офицер, курирующий роту Z, которой, по документам, был наш ШО "Рысь" и устроил форменный разнос.
До того, ожидая этого офицера, мы приняли решение, совместно, стоять на своём: мол, маршрут спален, нас на этом маршруте ждут, пройти не смогли первый раз, значит, не пройдём и второй.
Однако, в ходе разноса, учиненного нам, большая часть бойцов поплыла, сдалась, а кто-то даже проникся пламенными речами и воодушевленно воскликнул: "товарищ капитан, мы все осознали, все поняли... Когда выдвигаться повторно?"
На своем, в отказе, остались только трое: я, Кот и мистер Фьюжен.
Офицер из полка уехал, а с нами провел беседу тогдашний командир "Рысей", Добрый.
Выслушал наши мотивы и аргументы, покачал головой.
"Я, - говорит, - замолвлю за вас слово, конечно, с учетом того, что вы двое (он указал на Кота и мистера Фьюжена) неделю назад в окопы к "немцам" прыгали и танкистов вывели... Но как уж там решит командование, Бог его знает".
Первый и последний раз я тогда в живую услышал это дурацкое "немцы".
Перед нами замаячило отчисление из "Рысей", а это значит - дорога в комендатуру, на яму, а потом куда-то в руки кого-нибудь из мясников.
Но решение было принято, и мы пошли до конца.
Вставшие на путь исправления бойцы уехали повторно, на задание, этим же вечером.
На следующий день из наших вернулся только Боб (в "У вас нет других нас" он фигурирует у меня как Джобс) и кто-то из старичков, с первого набора.
Вроде как мистер Грин, в паре с которым вышел на разведку боем Барс, погибший за неделю до того, вернулся.
Остальные не вышли, или же оказались в госпитале с тяжелыми ранениями.
Тогда, в последний раз, я видел своего "драгова дружища" Ваню. На том задании он получил ранение в руку.
Боец, прочувствованно говоривший "товарищ капитан, когда выходить", остался без ноги.
Естественно, их терпеливо ждали на этом маршруте.
Естественно, как мы и рассудили на берегу, не пройдя по нему первый раз, не стоило и соваться туда повторно...
IV.
Через несколько дней город Т. попал под сильный ракетный обстрел.
Офицер, устроивший нам разнос, и взявший нас троих на карандаш, был смертельно ранен в сердце.
На адреналине добежал до машины, сел за руль, и скончался там же.
После его смерти о нас наверху забыли, и отчисление из "Рысей" нам уже не грозило.
Кот стал водителем эвакуационной машины, а мы с мистером Фьюженом коротали дни в ожидании новых задач.
Кот тогда пытался подтянуть меня к себе, в эвакуацию, я даже пару-тройку раз съездил с ним на дежурство, но местое начальство, в "Рысях" имело свое мнение.
На месте я с карандаша снят не был, и в начале октября, когда наше командование задумало новую грандиозную операцию, совместно со спецбатальоном "Гладиаторы" высадить на позициях противника аж 22 человека с брони, я уже заблаговременно стоял в списках идущих в первых рядах.
Ни Кот, ни Лис, ставший вскоре новым командиром роты, после ухода "старичков" из первого, мартовского набора, помочь мне уже ничем не могли.
Я настоял на своем тогда, перед лицом смертельного риска, и мне это сошло с рук.
Но настал день, когда нужно было идти на гарантированную смерть, а не просто на риск, и я уже отказаться не мог.
Кот же успел к тому времени показать себя хорошим, умелым, надежным водителем, был на своем месте не заменим, и чаша сия минула его.
Но он хлебнул горя и без того, и свой шоферский хлеб ел не зря.
К историям Кота я еще вернусь.
Через несколько дней город Т. попал под сильный ракетный обстрел.
Офицер, устроивший нам разнос, и взявший нас троих на карандаш, был смертельно ранен в сердце.
На адреналине добежал до машины, сел за руль, и скончался там же.
После его смерти о нас наверху забыли, и отчисление из "Рысей" нам уже не грозило.
Кот стал водителем эвакуационной машины, а мы с мистером Фьюженом коротали дни в ожидании новых задач.
Кот тогда пытался подтянуть меня к себе, в эвакуацию, я даже пару-тройку раз съездил с ним на дежурство, но местое начальство, в "Рысях" имело свое мнение.
На месте я с карандаша снят не был, и в начале октября, когда наше командование задумало новую грандиозную операцию, совместно со спецбатальоном "Гладиаторы" высадить на позициях противника аж 22 человека с брони, я уже заблаговременно стоял в списках идущих в первых рядах.
Ни Кот, ни Лис, ставший вскоре новым командиром роты, после ухода "старичков" из первого, мартовского набора, помочь мне уже ничем не могли.
Я настоял на своем тогда, перед лицом смертельного риска, и мне это сошло с рук.
Но настал день, когда нужно было идти на гарантированную смерть, а не просто на риск, и я уже отказаться не мог.
Кот же успел к тому времени показать себя хорошим, умелым, надежным водителем, был на своем месте не заменим, и чаша сия минула его.
Но он хлебнул горя и без того, и свой шоферский хлеб ел не зря.
К историям Кота я еще вернусь.