II.
Шума я хорошо запомнил потому, что он одним из первых набухался, прямо в учебке.
Самый первый пьяный, кого я увидел из нашего числа, был Шум.
Второй раз мы уже встретились на окраине города Т., куда вывели остатки (останки?) нашей роты, потрепанной, основательно в первом же, и единственном для нее, бою.
Я вернулся из Н-ской бригады морской пехоты, куда был прикомандирован на две недели, в эвакуационную группу.
Нашел товарищей по учебке, и жил с ними, прямо в огороде, под развесистым орешником.
Позже к нам прибился выпущенный с "кичи" Барс. А Барс был до того, в отделении Шума, и его уход к нам Шум воспринял как личное оскорбление и предательство.
Напившись до полуобморочного состояния дешевого местного самогона, Шум приходил в нашу тихую коммуну, и устраивал там Барсу разнос.
Доходило всегда, до рукоприкладства.
Мы, как могли, отбивали Барса, угомоняли Шума, но на следующий день все повторялось.
Шум снова приходил.
Сперва он вел себя спокойно. Обводил всех долгим и мутным взглядом, ища меня. Находив, говорил: "братан, поставь "Антирефлекс".
Я доставал телефон и включал Шуму "Тишины хочу".
Шум просил ставить ее по 3-4 раза подряд.
Слушал молча, повесив голову.
Насытившись, говорил, не мне конкретно, а всем: "парни, а нам же всем пизда.... Всем... Всем до единого. Никто отсюда не уйдет живым. Никто".
Где-то на соседнем направлении сражался старший брат Шума.
Не помню, то ли он тоже ушел на войну с колонии, то ли был вольный. Факт в том, что их было два брата, и дома их ждала старенькая мать. Отца у них не было.
Излив тоску, Шум принимался за Барса.
"Иди-ка сюда", - подманивал он его пальцем.
И начиналось....
Шума я хорошо запомнил потому, что он одним из первых набухался, прямо в учебке.
Самый первый пьяный, кого я увидел из нашего числа, был Шум.
Второй раз мы уже встретились на окраине города Т., куда вывели остатки (останки?) нашей роты, потрепанной, основательно в первом же, и единственном для нее, бою.
Я вернулся из Н-ской бригады морской пехоты, куда был прикомандирован на две недели, в эвакуационную группу.
Нашел товарищей по учебке, и жил с ними, прямо в огороде, под развесистым орешником.
Позже к нам прибился выпущенный с "кичи" Барс. А Барс был до того, в отделении Шума, и его уход к нам Шум воспринял как личное оскорбление и предательство.
Напившись до полуобморочного состояния дешевого местного самогона, Шум приходил в нашу тихую коммуну, и устраивал там Барсу разнос.
Доходило всегда, до рукоприкладства.
Мы, как могли, отбивали Барса, угомоняли Шума, но на следующий день все повторялось.
Шум снова приходил.
Сперва он вел себя спокойно. Обводил всех долгим и мутным взглядом, ища меня. Находив, говорил: "братан, поставь "Антирефлекс".
Я доставал телефон и включал Шуму "Тишины хочу".
Шум просил ставить ее по 3-4 раза подряд.
Слушал молча, повесив голову.
Насытившись, говорил, не мне конкретно, а всем: "парни, а нам же всем пизда.... Всем... Всем до единого. Никто отсюда не уйдет живым. Никто".
Где-то на соседнем направлении сражался старший брат Шума.
Не помню, то ли он тоже ушел на войну с колонии, то ли был вольный. Факт в том, что их было два брата, и дома их ждала старенькая мать. Отца у них не было.
Излив тоску, Шум принимался за Барса.
"Иди-ка сюда", - подманивал он его пальцем.
И начиналось....
III.
В январе 2026 года, мы с женой приехали в гости к моему сослуживцу по ШО "Рысь", Шатуну.
Жены наши, Аня и Вика, состояли в одном чате родственников, тесно и плотно общались, делясь информацией о том, что творится в нашем расположении.
Помню, поехали мы в их дом, расположенный в частном секторе, организовали застолье, шашлыки, и вот там, возле мангала, Шатун рассказал мне, подробнее, о том, как Шум таки встретил свою возлюбленную.
Он спал в блиндаже, когда в окоп зашли ССО и начали собирать свою кровавую жатву.
Без стрельбы все таки не обошлось, Шум проснулся, схватил автомат, вступил в бой.
Шансов у него, конечно, против матерых зверей никаких не было.
Там он и погиб, прямо в блиндаже.
Достать его долго не могли.
Здоровяк, под два метра ростом, косая сажень в плечах, рыхлый, сырой мужик, - попробуй потащи такого.
Утащили уже после того, как наши на этом участке ушли далеко вперед.
Долго лежал он в этом блиндаже.
Но все ж таки, как бы там ни было - достали, оформили и отправили домой.
Я никогда не сомневался в том, что Шум не разминется со смертью, очень уж жарко он ее призывал, и проецировал встречу с ней.
Однако, почему-то мне казалось, она встретит его неожиданно, так, что Шум ничего и не поймет: снаряд, мина, ракета.
Но смерть оценила его воззвания, его тягу к ней, стремление и жажду встречи, а потому пришла к нему так, как к немногим на этой войне: лицом к лицу, в горячем стрелковом бою.
Он не боялся ее, ждал ее, и она его уважила.
В январе 2026 года, мы с женой приехали в гости к моему сослуживцу по ШО "Рысь", Шатуну.
Жены наши, Аня и Вика, состояли в одном чате родственников, тесно и плотно общались, делясь информацией о том, что творится в нашем расположении.
Помню, поехали мы в их дом, расположенный в частном секторе, организовали застолье, шашлыки, и вот там, возле мангала, Шатун рассказал мне, подробнее, о том, как Шум таки встретил свою возлюбленную.
Он спал в блиндаже, когда в окоп зашли ССО и начали собирать свою кровавую жатву.
Без стрельбы все таки не обошлось, Шум проснулся, схватил автомат, вступил в бой.
Шансов у него, конечно, против матерых зверей никаких не было.
Там он и погиб, прямо в блиндаже.
Достать его долго не могли.
Здоровяк, под два метра ростом, косая сажень в плечах, рыхлый, сырой мужик, - попробуй потащи такого.
Утащили уже после того, как наши на этом участке ушли далеко вперед.
Долго лежал он в этом блиндаже.
Но все ж таки, как бы там ни было - достали, оформили и отправили домой.
Я никогда не сомневался в том, что Шум не разминется со смертью, очень уж жарко он ее призывал, и проецировал встречу с ней.
Однако, почему-то мне казалось, она встретит его неожиданно, так, что Шум ничего и не поймет: снаряд, мина, ракета.
Но смерть оценила его воззвания, его тягу к ней, стремление и жажду встречи, а потому пришла к нему так, как к немногим на этой войне: лицом к лицу, в горячем стрелковом бою.
Он не боялся ее, ждал ее, и она его уважила.
Глава вторая. Герц.
I.
Герц был нашим первым 200-м.
Как, и при каких обстоятельствах он погиб, мне известно со слов товарищей.
Я в момент его гибели был уже откомандирован к морпехам, и в этом бою не участвовал.
Рассказывали, что он повел себя как-то чересчур самонадеянно, пренебрегал элементарными правилами безопасности.
Не прятался толком во время артобстрела. То ли геройствовал, то ли сам себе что-то хотел доказать, а может и вообще, в глубине души не осознавал, что здесь все всерьёз и по-настоящему.
Это он зря.
На этой войне все не всерьёз и не по-настоящему, но солдатская смерть в ней самого оригинального качества.
Герц недолго искушал судьбу.
Прилетел какой-то кусок железяки, не могу сказать, что это было: осколок снаряда или мины, и очень по будничному, некрасиво, но зато наглядно и натуралистично снес ему полголовы.
Понял ли Герц что вокруг все взаправду, в угасающие миллисекунды своего сознания или нет - Бог весть.
Но многие, кто был рядом, поняли раз и навсегда.
Кому-то посчастливилось с этим сознанием дожить до конца контракта, и, возможно, благодаря ему только, целым и невредимым вернуться домой.
Герц же погиб, пробыв на войне всего ничего, но злоключения его, а вернее сказать, его близких, только тогда, по-настоящему и начались, когда полголовы его отлетели в одну сторону, а бессмертная душа выпорхнула в другую.
I.
Герц был нашим первым 200-м.
Как, и при каких обстоятельствах он погиб, мне известно со слов товарищей.
Я в момент его гибели был уже откомандирован к морпехам, и в этом бою не участвовал.
Рассказывали, что он повел себя как-то чересчур самонадеянно, пренебрегал элементарными правилами безопасности.
Не прятался толком во время артобстрела. То ли геройствовал, то ли сам себе что-то хотел доказать, а может и вообще, в глубине души не осознавал, что здесь все всерьёз и по-настоящему.
Это он зря.
На этой войне все не всерьёз и не по-настоящему, но солдатская смерть в ней самого оригинального качества.
Герц недолго искушал судьбу.
Прилетел какой-то кусок железяки, не могу сказать, что это было: осколок снаряда или мины, и очень по будничному, некрасиво, но зато наглядно и натуралистично снес ему полголовы.
Понял ли Герц что вокруг все взаправду, в угасающие миллисекунды своего сознания или нет - Бог весть.
Но многие, кто был рядом, поняли раз и навсегда.
Кому-то посчастливилось с этим сознанием дожить до конца контракта, и, возможно, благодаря ему только, целым и невредимым вернуться домой.
Герц же погиб, пробыв на войне всего ничего, но злоключения его, а вернее сказать, его близких, только тогда, по-настоящему и начались, когда полголовы его отлетели в одну сторону, а бессмертная душа выпорхнула в другую.
II.
Герц был мой сосед, можно сказать.
Жил с женой в Среднеуральске, в соседнем от меня городе.
Жена его вышла на меня в октябре или ноябре 2024 года.
Не помню, кто дал мой контакт, но определённо, кто-то из наших.
Долго и путанно она объясняла мне суть проблемы.
Вышло, как я понял, так, что Герц значился не просто без вести пропавшим, а самовольно оставившим часть, дезертиром.
В том бою, когда он погиб, роту нашу сильно потрепали, остатки ее выходили под огнем противника, и ещё, вдобавок, чуть не полегли от рук своих же.
Кто-то из вышестоящего начальства сообщил смежному подразделению десантников, что "зетки" все полегли, и оттуда, куда они ушли, могут прорываться только хохлы.
Поэтому, дескать, мочите всех.
Командир десантников, молодой старлей, не выполнил этот приказ, на свой страх и риск.
И только лишь благодаря ему, остатки нашей роты смогли выйти к своим.
Но, разумеется, без Герца и без других 200-х.
Какой уж там Герц...
В общем, ситуацию я понял, и выразил Ирине, вдове, готовность всячески содействовать в разного рода судебных инстанциях в установлении истины.
Тогда мне казалось, что это все будет очень легко...
Герц был мой сосед, можно сказать.
Жил с женой в Среднеуральске, в соседнем от меня городе.
Жена его вышла на меня в октябре или ноябре 2024 года.
Не помню, кто дал мой контакт, но определённо, кто-то из наших.
Долго и путанно она объясняла мне суть проблемы.
Вышло, как я понял, так, что Герц значился не просто без вести пропавшим, а самовольно оставившим часть, дезертиром.
В том бою, когда он погиб, роту нашу сильно потрепали, остатки ее выходили под огнем противника, и ещё, вдобавок, чуть не полегли от рук своих же.
Кто-то из вышестоящего начальства сообщил смежному подразделению десантников, что "зетки" все полегли, и оттуда, куда они ушли, могут прорываться только хохлы.
Поэтому, дескать, мочите всех.
Командир десантников, молодой старлей, не выполнил этот приказ, на свой страх и риск.
И только лишь благодаря ему, остатки нашей роты смогли выйти к своим.
Но, разумеется, без Герца и без других 200-х.
Какой уж там Герц...
В общем, ситуацию я понял, и выразил Ирине, вдове, готовность всячески содействовать в разного рода судебных инстанциях в установлении истины.
Тогда мне казалось, что это все будет очень легко...
III.
В судебных заседаниях мы столкнулись, как писал Ярослав Гашек, с "духом чуждой народу власти".
И если мне, положа руку на сердце, было от всего этого бюрократического бездушия и судейского хамства, ни холодно, ни жарко, то для Ирины каждое заседание оборачивалось плевком в лицо, издевательством и унижением.
Меня, как свидетеля, допрашивали по минуте, максимум по две.
Понятно, что сказать что-то по существу я сам не мог, но смысл моего участия состоял в том, чтобы назвать и добиться фиксации имен тех, кто в том бою был и мог достоверно подтвердить гибель бойца.
Контакты этих людей у меня, разумеется были.
Со скрипом и возражениями, мы как-то продавливали, прогибали свою линию.
Однако, решилось все совершенно иначе.
Весной 2024 года наши войска продвинулись севернее тех мест, где погиб Герц.
Его тело эвакуировали, он несколько месяцев лежал в ростовском морге, как неопознанный боец.
Затем экспертиза ДНК и данные медальона помогли его установить.
С Ириной связались, и эпопея Герца завершилась безо всякого судебного заседания.
Дезертир, по словам судьи, продолжающий где-то скрываться, моментально стал честным воином, погибшим в бою.
Где надо были поставлены галочки, вынесены решения, и посмертная судьба человека развернулась на 180 градусов.
Этим же месяцем, или в самом начале декабря Герц упокоился на городском кладбище.
Надеюсь, что какой-то душевный покой обрела и его вдова.
В судебных заседаниях мы столкнулись, как писал Ярослав Гашек, с "духом чуждой народу власти".
И если мне, положа руку на сердце, было от всего этого бюрократического бездушия и судейского хамства, ни холодно, ни жарко, то для Ирины каждое заседание оборачивалось плевком в лицо, издевательством и унижением.
Меня, как свидетеля, допрашивали по минуте, максимум по две.
Понятно, что сказать что-то по существу я сам не мог, но смысл моего участия состоял в том, чтобы назвать и добиться фиксации имен тех, кто в том бою был и мог достоверно подтвердить гибель бойца.
Контакты этих людей у меня, разумеется были.
Со скрипом и возражениями, мы как-то продавливали, прогибали свою линию.
Однако, решилось все совершенно иначе.
Весной 2024 года наши войска продвинулись севернее тех мест, где погиб Герц.
Его тело эвакуировали, он несколько месяцев лежал в ростовском морге, как неопознанный боец.
Затем экспертиза ДНК и данные медальона помогли его установить.
С Ириной связались, и эпопея Герца завершилась безо всякого судебного заседания.
Дезертир, по словам судьи, продолжающий где-то скрываться, моментально стал честным воином, погибшим в бою.
Где надо были поставлены галочки, вынесены решения, и посмертная судьба человека развернулась на 180 градусов.
Этим же месяцем, или в самом начале декабря Герц упокоился на городском кладбище.
Надеюсь, что какой-то душевный покой обрела и его вдова.
Глава третья. Гугл.
Гугл был веселый парень.
Это вот главное, что я о нем запомнил.
Веселый был до такой степени, что не к добру.
Смотришь на этаких неунывающих весельчаков, и чутье тебе подсказывает, что этот до добра не дохохочется.
Гугл дурил всю учебку.
Все ему было смешно и чудно.
Как дурень с деревянным ружьем бегал кругами, с автоматом, стрелял в кого-то воображаемого, пока все с умными лицами слушали специалиста по минно-взрывному делу.
Гугл был в числе тех, с кем мы отправились в Н-скую бригаду морской пехоты.
Эвакуировать раненых Гугл не захотел, и был одним из первых, кто сам, добровольно, попросился встать в строй.
Надо сказать, по прибытию к морпехам, Гугла я ни разу больше не видел.
То ли от дури своей, а то ли по природе, а скорее по совокупности обоих факторов - был он человек совершенно не робкого десятка.
Вызывался на все боевые задачи, хотя, как рассказывали, было от него больше геморроя, чем толку.
Команд он не слушался, делал все по своему.
Как-то раз, кажется в том самом Работино, когда все прятались в доме от дрона, Гугл самовольно выскочил наружу, начал бегать вокруг дома и стрелять в дрон из автомата.
Ему орали, махали руками, угрожали и умоляли не дурить, и спрятаться.
Чем там закончилось все, я не помню.
Кажется дрон спикировал в дом, взорвался, но никого не убил.
Гугла тогда крепко побили, но он и не думал вставать на путь исправления.
Погиб он при очень загадочных обстоятельствах.
Группа, в которой он находился, попала под танковый обстрел, залегла в развалинах дома.
Все там же, в Работино.
Гугл отчего-то снова начал дурить и куда-то побежал.
Дальше никто ничего не видел, но рассказывали так, что вот Гугл бежит через дорогу, танковый выстрел, сразу же прилёт, все уткнулись лицом в землю, а когда подняли головы, на дороге воронка, а Гугл куда-то исчез.
Испарился.
Был Гугл и нет Гугла.
Ни штанов, ни ботинок, ни даже какого-нибудь завалящего органа - ничего не осталось от веселого и ужасно дурного парня.
Из всех его родственников, был у кого-то из земляков телефон его брата.
Ну, позвонили, рассказали, что так мол и так...
Брат был пьян, не в духе, пробормотал в трубку что-то вроде "да и хуй на него", и на этом история Гугла закончилась.
Гугл был веселый парень.
Это вот главное, что я о нем запомнил.
Веселый был до такой степени, что не к добру.
Смотришь на этаких неунывающих весельчаков, и чутье тебе подсказывает, что этот до добра не дохохочется.
Гугл дурил всю учебку.
Все ему было смешно и чудно.
Как дурень с деревянным ружьем бегал кругами, с автоматом, стрелял в кого-то воображаемого, пока все с умными лицами слушали специалиста по минно-взрывному делу.
Гугл был в числе тех, с кем мы отправились в Н-скую бригаду морской пехоты.
Эвакуировать раненых Гугл не захотел, и был одним из первых, кто сам, добровольно, попросился встать в строй.
Надо сказать, по прибытию к морпехам, Гугла я ни разу больше не видел.
То ли от дури своей, а то ли по природе, а скорее по совокупности обоих факторов - был он человек совершенно не робкого десятка.
Вызывался на все боевые задачи, хотя, как рассказывали, было от него больше геморроя, чем толку.
Команд он не слушался, делал все по своему.
Как-то раз, кажется в том самом Работино, когда все прятались в доме от дрона, Гугл самовольно выскочил наружу, начал бегать вокруг дома и стрелять в дрон из автомата.
Ему орали, махали руками, угрожали и умоляли не дурить, и спрятаться.
Чем там закончилось все, я не помню.
Кажется дрон спикировал в дом, взорвался, но никого не убил.
Гугла тогда крепко побили, но он и не думал вставать на путь исправления.
Погиб он при очень загадочных обстоятельствах.
Группа, в которой он находился, попала под танковый обстрел, залегла в развалинах дома.
Все там же, в Работино.
Гугл отчего-то снова начал дурить и куда-то побежал.
Дальше никто ничего не видел, но рассказывали так, что вот Гугл бежит через дорогу, танковый выстрел, сразу же прилёт, все уткнулись лицом в землю, а когда подняли головы, на дороге воронка, а Гугл куда-то исчез.
Испарился.
Был Гугл и нет Гугла.
Ни штанов, ни ботинок, ни даже какого-нибудь завалящего органа - ничего не осталось от веселого и ужасно дурного парня.
Из всех его родственников, был у кого-то из земляков телефон его брата.
Ну, позвонили, рассказали, что так мол и так...
Брат был пьян, не в духе, пробормотал в трубку что-то вроде "да и хуй на него", и на этом история Гугла закончилась.
Глава четвертая. Пупок.
I.
Пупка я знал с тех времен, когда он ещё не был никаким Пупком.
А был он просто Юра, "красный", с ночной смены швейки ИК-53.
Должность его я не помню.
На лагере было много таких, кто относился к "красным", то есть к людям, формально сотрудничающим с администрацией, но фактически никакой должности не занимающих, и работающих наравне со всеми остальными.
Юра не был ничем примечателен, общения между нами особого не было.
Он один из первых, в нашей партии, записался на войну, еще в начале июня, и терпеливо дожидался отправки.
На работу не ходил, большей частью я видел его курящим в локалке, и думающем о чем-то.
Как-то раз я подошел к нему, и спросил: рассказал ли он своим родителям о решении?
Юре было где-то лет 30, стало быть, родители его еще не были дряхлыми старцами, безмолвно воспринимающими волю судеб.
Юра сказал, что мать его решение поддержала, а отец едва ли не слег с сердечным приступом.
Оставшееся время, проведенное в колонии, Юра общался только с ней, и всячески избегал разговора с отцом.
А отец рвался поговорить и убедить сына отказаться от опасной затеи.
Сидел Юра за какие-то незначительные деяния, и мог вскоре выйти на свободу, если не полностью, то по УДО или 80-й.
Однако, решение его было твёрдым, и вечером 25 июля 2023 года "воронок" вывез нас за "шлюза" ИК-53.
Юра, как обычно, улыбался чему-то своему. Он вообще был улыбчивый парень. Не смеющийся, а улыбчивый.
Так и сейчас, он улыбался, а глаза его были мертвы.
Впрочем, может быть, это все послезнание, и я сейчас задним числом накручиваю то, чего в реальности не было.
I.
Пупка я знал с тех времен, когда он ещё не был никаким Пупком.
А был он просто Юра, "красный", с ночной смены швейки ИК-53.
Должность его я не помню.
На лагере было много таких, кто относился к "красным", то есть к людям, формально сотрудничающим с администрацией, но фактически никакой должности не занимающих, и работающих наравне со всеми остальными.
Юра не был ничем примечателен, общения между нами особого не было.
Он один из первых, в нашей партии, записался на войну, еще в начале июня, и терпеливо дожидался отправки.
На работу не ходил, большей частью я видел его курящим в локалке, и думающем о чем-то.
Как-то раз я подошел к нему, и спросил: рассказал ли он своим родителям о решении?
Юре было где-то лет 30, стало быть, родители его еще не были дряхлыми старцами, безмолвно воспринимающими волю судеб.
Юра сказал, что мать его решение поддержала, а отец едва ли не слег с сердечным приступом.
Оставшееся время, проведенное в колонии, Юра общался только с ней, и всячески избегал разговора с отцом.
А отец рвался поговорить и убедить сына отказаться от опасной затеи.
Сидел Юра за какие-то незначительные деяния, и мог вскоре выйти на свободу, если не полностью, то по УДО или 80-й.
Однако, решение его было твёрдым, и вечером 25 июля 2023 года "воронок" вывез нас за "шлюза" ИК-53.
Юра, как обычно, улыбался чему-то своему. Он вообще был улыбчивый парень. Не смеющийся, а улыбчивый.
Так и сейчас, он улыбался, а глаза его были мертвы.
Впрочем, может быть, это все послезнание, и я сейчас задним числом накручиваю то, чего в реальности не было.
II.
В дальнейшем я видел Пупка эпизодически: пересекались на полигоне. на окраинах города Т., в "синей яме", в которой тонули остатки нашей роты.
Потом мы уже встретились в ШО "Рысь" при 71 гвардейском мотострелковом полку.
Пупок туда прибыл раньше меня.
Он был в группе мистера Фьюжена, неудачный выход которой я описывал, вкратце, в "Шторм Z. У вас нет других нас".
Вечером, перед выходом, меня позвали в дом, в котором они располагались.
Группа вся, целиком, уходила на боевое задание, а в доме оставались горы боеприпасов и оружия, которое с собой не брали.
Кто-то должен был это охранять, и мистер Фьюжен решил доверить это дело мне.
Отстраненно наблюдал я за сборами группы.
Мистер Фьюжен толкал речь. Говорил, что если у кого-то что-то болит, или он чувствует себя неспособным выполнять задание, лучше отказаться прямо сейчас.
Никто не отказался.
Никто, в принципе, особо и не понимал, куда он едет, и что там их ждет.
А я уже выходил в составе морпехов под Работино, у меня уже куча знакомых ушла туда, и пропала, как в Бермудском треугольнике.
Я-то понимал, что ребят ждет очень непростая прогулка.
Надо сказать, мистер Фьюжен, темнил, то ли сознательно, то ли сам толком ничего не понимая.
Зачем он приплел Работино, я до сих пор не понимаю,
В реальности их задачи упирались в точку в районе "очка Зеленского", а это гораздо южнее самого населенного пункта.
Мистер Фьюжен же рассказывал все так, что их на броне должны высадить чуть ли не в центре самого Работино. Все это ни в коей мере не соответствовало настоящей задаче.
Тем не менее, повторюсь, никто не "включил заднюю".
Все хранили бодрый настрой, уверенность и демонстративную, показную, лихость.
Достали пиво, пустили баклажки по кругу.
Пупок, как я помню, сидел все это время на веранде, собранный полностью, потягивал пиво из горла.
В три часа ночи за ними пришел броневик, и группа начала грузиться.
Я оставался караулить дом.
Стоя на крыльце, пожал каждому руку, пожелал удачи, бросил заветную фразу "берегите себя".
Пупок, проходя мимо, чуть покрепче, чем обычно, стиснул мою ладонь, посмотрел в глаза, улыбнулся, как всегда, с хитрым прищуром глаз, что-то сказал мне, как обычно, свое, иронично-саркастичное (что никто никогда не понимал), и шагнул в темноту.
Я не запомнил его последних слов.
Уходя в неизвестность, в окружении людей, знакомых ему только с учебки, он все таки как-то выделил меня, как человека, с которым его связывает, пусть и своеобразная, но другая жизнь, та, что осталась где-то за чертой подписанного контракта.
В дальнейшем я видел Пупка эпизодически: пересекались на полигоне. на окраинах города Т., в "синей яме", в которой тонули остатки нашей роты.
Потом мы уже встретились в ШО "Рысь" при 71 гвардейском мотострелковом полку.
Пупок туда прибыл раньше меня.
Он был в группе мистера Фьюжена, неудачный выход которой я описывал, вкратце, в "Шторм Z. У вас нет других нас".
Вечером, перед выходом, меня позвали в дом, в котором они располагались.
Группа вся, целиком, уходила на боевое задание, а в доме оставались горы боеприпасов и оружия, которое с собой не брали.
Кто-то должен был это охранять, и мистер Фьюжен решил доверить это дело мне.
Отстраненно наблюдал я за сборами группы.
Мистер Фьюжен толкал речь. Говорил, что если у кого-то что-то болит, или он чувствует себя неспособным выполнять задание, лучше отказаться прямо сейчас.
Никто не отказался.
Никто, в принципе, особо и не понимал, куда он едет, и что там их ждет.
А я уже выходил в составе морпехов под Работино, у меня уже куча знакомых ушла туда, и пропала, как в Бермудском треугольнике.
Я-то понимал, что ребят ждет очень непростая прогулка.
Надо сказать, мистер Фьюжен, темнил, то ли сознательно, то ли сам толком ничего не понимая.
Зачем он приплел Работино, я до сих пор не понимаю,
В реальности их задачи упирались в точку в районе "очка Зеленского", а это гораздо южнее самого населенного пункта.
Мистер Фьюжен же рассказывал все так, что их на броне должны высадить чуть ли не в центре самого Работино. Все это ни в коей мере не соответствовало настоящей задаче.
Тем не менее, повторюсь, никто не "включил заднюю".
Все хранили бодрый настрой, уверенность и демонстративную, показную, лихость.
Достали пиво, пустили баклажки по кругу.
Пупок, как я помню, сидел все это время на веранде, собранный полностью, потягивал пиво из горла.
В три часа ночи за ними пришел броневик, и группа начала грузиться.
Я оставался караулить дом.
Стоя на крыльце, пожал каждому руку, пожелал удачи, бросил заветную фразу "берегите себя".
Пупок, проходя мимо, чуть покрепче, чем обычно, стиснул мою ладонь, посмотрел в глаза, улыбнулся, как всегда, с хитрым прищуром глаз, что-то сказал мне, как обычно, свое, иронично-саркастичное (что никто никогда не понимал), и шагнул в темноту.
Я не запомнил его последних слов.
Уходя в неизвестность, в окружении людей, знакомых ему только с учебки, он все таки как-то выделил меня, как человека, с которым его связывает, пусть и своеобразная, но другая жизнь, та, что осталась где-то за чертой подписанного контракта.
III.
Их увезли в ночь с 11 на 12 сентября.
День они просидели в какой-то лесополке, а по сумеркам их начали заводить через Новопрокоповку.
По той же схеме, по какой спустя три недели отправили нашу группу, в которой я вышел на свое последнее боевое задание.
В обоих случаях - командиром был мистер Фьюжен.
Как к нему не относись, но тут надо отдать ему должное: два таких задания, в обоих из которых он был старшим группы - дорого стоят.
Все пошло через жопу прямо со старта.
Закидывали группу так же, как и нас, на броне.
Их спалили еще в Н-ке и начали крыть из арты. БТР набрал скорость, и в потемках проскочил намеченное место высадки. Группа десантировалась под минометным огнем гораздо севернее "очка Зеленского", и устремилась к окопам, в которых, как известно, "никого нет".
БТР на полном ходу умчался обратно, на месте остался лишь танк сопровождения.
Ну, так его присутствие там объяснил мне Кот.
Сам я по-прежнему не понимаю, что делал наш танк в опасной близости к украинским позициям, и как может танк сопровождать гораздо более скоростной БТР.
Факт, однако, остается фактом: наш танк там был, и в аккурат в тот момент, когда группа мистера Фьюжена десантировалась прямо в окопы противника, он наехал на мину, потерял гусеницу и встал.
В окопах группа разбилась на более мелкие звенья, а Пупок полез куда-то под искореженный лист металлопрофиля, ранее закрывавший окоп сверху.
Черт его знает, зачем он туда полез, но это однозначно было фатальным решением.
В этом месте окоп изгибался под 90 градусов, и как мне рассказывал Кот: "вижу, как из-за угла высунулся ствол автомата и прямо в Пупка весь магазин".
Пупок, как пролез, ползком, так в этой позе и замер навсегда, расстрелянный прямо в упор.
Пупок, Барс, Шум, - еще не один позывной могу я назвать, кто погиб вот так вот, пострелянный противником в совершенно невыгодной для себя позиции.
И ни одного случая мне не рассказывали, чтобы кто-то из противника подставился прямо вот так, глупо, как необстрелянный салага.
В ту злую осень мы имели на той стороне не абы кого, а противника хорошо подготовленного, обученного, мотивированного, прошедшего не через один бой.
Сами же мы в ту пору действительно, были натуральной сыромятиной, плохо обученной и ничего толком не умеющей.
Однако задачи нам ставились уровня матерых штурмовиков, и решать их мы должны были в боях не с пенсионерами из фольксштурма.
За то и платили высокую цену, такими вот, как например, Пупок.
Их увезли в ночь с 11 на 12 сентября.
День они просидели в какой-то лесополке, а по сумеркам их начали заводить через Новопрокоповку.
По той же схеме, по какой спустя три недели отправили нашу группу, в которой я вышел на свое последнее боевое задание.
В обоих случаях - командиром был мистер Фьюжен.
Как к нему не относись, но тут надо отдать ему должное: два таких задания, в обоих из которых он был старшим группы - дорого стоят.
Все пошло через жопу прямо со старта.
Закидывали группу так же, как и нас, на броне.
Их спалили еще в Н-ке и начали крыть из арты. БТР набрал скорость, и в потемках проскочил намеченное место высадки. Группа десантировалась под минометным огнем гораздо севернее "очка Зеленского", и устремилась к окопам, в которых, как известно, "никого нет".
БТР на полном ходу умчался обратно, на месте остался лишь танк сопровождения.
Ну, так его присутствие там объяснил мне Кот.
Сам я по-прежнему не понимаю, что делал наш танк в опасной близости к украинским позициям, и как может танк сопровождать гораздо более скоростной БТР.
Факт, однако, остается фактом: наш танк там был, и в аккурат в тот момент, когда группа мистера Фьюжена десантировалась прямо в окопы противника, он наехал на мину, потерял гусеницу и встал.
В окопах группа разбилась на более мелкие звенья, а Пупок полез куда-то под искореженный лист металлопрофиля, ранее закрывавший окоп сверху.
Черт его знает, зачем он туда полез, но это однозначно было фатальным решением.
В этом месте окоп изгибался под 90 градусов, и как мне рассказывал Кот: "вижу, как из-за угла высунулся ствол автомата и прямо в Пупка весь магазин".
Пупок, как пролез, ползком, так в этой позе и замер навсегда, расстрелянный прямо в упор.
Пупок, Барс, Шум, - еще не один позывной могу я назвать, кто погиб вот так вот, пострелянный противником в совершенно невыгодной для себя позиции.
И ни одного случая мне не рассказывали, чтобы кто-то из противника подставился прямо вот так, глупо, как необстрелянный салага.
В ту злую осень мы имели на той стороне не абы кого, а противника хорошо подготовленного, обученного, мотивированного, прошедшего не через один бой.
Сами же мы в ту пору действительно, были натуральной сыромятиной, плохо обученной и ничего толком не умеющей.
Однако задачи нам ставились уровня матерых штурмовиков, и решать их мы должны были в боях не с пенсионерами из фольксштурма.
За то и платили высокую цену, такими вот, как например, Пупок.
Глава пятая. Мужик с седьмого барака.
I.
Пупок был не первым человеком, непосредственно с моего лагеря, кто сложил голову в бою.
Первым был дядька с седьмого барака, чье имя и даже "гром", то есть лагерное прозвище, я не сохранил в своей памяти.
Седьмой барак был у нас в ИК-53 наособицу.
Там жили в основном работники кочегарки, которые на нашем лагере не считались "красными", в отличии от других учреждений подобного типа. У нас работники кочегарки были блатная кость. Через них, как поговаривали, в зону заводился "запрет", и случайных людей там не было.
Стоял за бараком серьезный человек - Вагон.
Вагон был из старой породы, и с нашим полукоммерческим блаткомитетом не особо дружил.
Ну, признавал их, они признавали его, все чин чинарем, но чувствовался некий холодок.
И барак этот держался как-то наособицу.
Вот поэтому мы, хорошо зная друг друга, мужиков с седьмого барака знали много хуже.
Этот был примечателен тем, что живя на седьмом бараке работал на швейке, хотя за швейкой был закреплен мой, третий барак, и шестой.
"Работал" он в основном, в локалке.
Не помню его за швейной машинкой.
Зато хорошо помню его в курилке, ходящим взад-вперед и стреляющим сигареты или окурки.
Ни с кем он особо не дружил, ни с кем особо не общался.
Иногда сигареты появлялись и у него, но никто, самый голодный бедолага не рвался к нему с просьбой "оставь покурить".
Дело не в том, что за человеком был какой-то момент. Никаких моментов за ним не было.
Была огромная, выпирающая. нижняя губа, всегда ужасно слюнявая, отчего сигарету с ним, одну на двоих было решительно невозможно курить.
Поэтому он свои сигареты курил всегда сам, и при этом же охотно стрелял чужие.
Как я слышал, был этот мужик бобыль, а сын у него то ли умер, то ли тоже сидел где-то.
Кто ему посылал передачи, не знаю.
Словом, отправляясь на войну, мужик этот точно ни за кого душой не болел, и за него болеть душой было на этом свете некому.
А это очень важное дело - чтоб за тебя кто-то болел. молился, просил высшие силы.
Таких вот неприкаянных и никому не нужных людей - война забирает всегда.
Без исключений.
I.
Пупок был не первым человеком, непосредственно с моего лагеря, кто сложил голову в бою.
Первым был дядька с седьмого барака, чье имя и даже "гром", то есть лагерное прозвище, я не сохранил в своей памяти.
Седьмой барак был у нас в ИК-53 наособицу.
Там жили в основном работники кочегарки, которые на нашем лагере не считались "красными", в отличии от других учреждений подобного типа. У нас работники кочегарки были блатная кость. Через них, как поговаривали, в зону заводился "запрет", и случайных людей там не было.
Стоял за бараком серьезный человек - Вагон.
Вагон был из старой породы, и с нашим полукоммерческим блаткомитетом не особо дружил.
Ну, признавал их, они признавали его, все чин чинарем, но чувствовался некий холодок.
И барак этот держался как-то наособицу.
Вот поэтому мы, хорошо зная друг друга, мужиков с седьмого барака знали много хуже.
Этот был примечателен тем, что живя на седьмом бараке работал на швейке, хотя за швейкой был закреплен мой, третий барак, и шестой.
"Работал" он в основном, в локалке.
Не помню его за швейной машинкой.
Зато хорошо помню его в курилке, ходящим взад-вперед и стреляющим сигареты или окурки.
Ни с кем он особо не дружил, ни с кем особо не общался.
Иногда сигареты появлялись и у него, но никто, самый голодный бедолага не рвался к нему с просьбой "оставь покурить".
Дело не в том, что за человеком был какой-то момент. Никаких моментов за ним не было.
Была огромная, выпирающая. нижняя губа, всегда ужасно слюнявая, отчего сигарету с ним, одну на двоих было решительно невозможно курить.
Поэтому он свои сигареты курил всегда сам, и при этом же охотно стрелял чужие.
Как я слышал, был этот мужик бобыль, а сын у него то ли умер, то ли тоже сидел где-то.
Кто ему посылал передачи, не знаю.
Словом, отправляясь на войну, мужик этот точно ни за кого душой не болел, и за него болеть душой было на этом свете некому.
А это очень важное дело - чтоб за тебя кто-то болел. молился, просил высшие силы.
Таких вот неприкаянных и никому не нужных людей - война забирает всегда.
Без исключений.
II.
Как он "работал" на швейке, так он и занимался в учебке.
И там и там, интересовало его только одно: как бы раздобыть покурить.
Ничего больше его не интересовало, двигался по жизни он "как в штаны насрал".
Совершенно равнодушно и отстраненно относился он ко всему на свете, и радовал его только сизый табачный дымок, выпущенный через ноздри.
Его тоже, вместе со мной откомандировали к морпехам.
И был он со мной в одной эвакуационной группе, и жили мы с ним в одной яме, укрытой сеткой.
Именно тогда, во время артобстрелов, обнаружил я, наконец-то в нем что-то по-настоящему человеческое: страх.
Впервые увидел на его лице подобие каких-то эмоций.
Жить он все таки хотел, и смерти, прямо так уж очарованно, не искал.
Когда роту, к которой мы были приписаны, наконец-то раздолбили едва не до отделения, выкосили позиции, где мы стояли, до ландшафта Соммы или Вердена, и нас эвакуировали, мужик с седьмого барака оказался вместе со мной в "муравейнике".
"Муравейник" это какие-то запасные, резервные позиции в окрестностях города Т., целый лабиринт Минотавра, состоящий из запутанного клубка траншей.
Там мы отдыхали дня три, и оттуда же, прямо из "муравейника", начали вычерпывать остатки роты в штурмовые группы, отправляющиеся в Работино.
Там, в ту пору, была самая кульминация мясорубки, людей заливали в топку боев прямо ведрами.
Последний раз видел мужика с седьмого барака, сидящим в кузове "камаза".
Был он снова отрешен и равнодушен ко всему окружающему.
Сидел, глядя перед собой, поставив автомат между колен, в нахлобученной по самые брови каске и выпятив свою огромную заячью губу.
Я помахал всем рукой, "камаз" уехал, и мужик с седьмого барака переместился для меня в историю....
Как он "работал" на швейке, так он и занимался в учебке.
И там и там, интересовало его только одно: как бы раздобыть покурить.
Ничего больше его не интересовало, двигался по жизни он "как в штаны насрал".
Совершенно равнодушно и отстраненно относился он ко всему на свете, и радовал его только сизый табачный дымок, выпущенный через ноздри.
Его тоже, вместе со мной откомандировали к морпехам.
И был он со мной в одной эвакуационной группе, и жили мы с ним в одной яме, укрытой сеткой.
Именно тогда, во время артобстрелов, обнаружил я, наконец-то в нем что-то по-настоящему человеческое: страх.
Впервые увидел на его лице подобие каких-то эмоций.
Жить он все таки хотел, и смерти, прямо так уж очарованно, не искал.
Когда роту, к которой мы были приписаны, наконец-то раздолбили едва не до отделения, выкосили позиции, где мы стояли, до ландшафта Соммы или Вердена, и нас эвакуировали, мужик с седьмого барака оказался вместе со мной в "муравейнике".
"Муравейник" это какие-то запасные, резервные позиции в окрестностях города Т., целый лабиринт Минотавра, состоящий из запутанного клубка траншей.
Там мы отдыхали дня три, и оттуда же, прямо из "муравейника", начали вычерпывать остатки роты в штурмовые группы, отправляющиеся в Работино.
Там, в ту пору, была самая кульминация мясорубки, людей заливали в топку боев прямо ведрами.
Последний раз видел мужика с седьмого барака, сидящим в кузове "камаза".
Был он снова отрешен и равнодушен ко всему окружающему.
Сидел, глядя перед собой, поставив автомат между колен, в нахлобученной по самые брови каске и выпятив свою огромную заячью губу.
Я помахал всем рукой, "камаз" уехал, и мужик с седьмого барака переместился для меня в историю....
III.
Перед тем, как завести всех в Работино, партию разбили на две группы и каждой из них дали свое задание.
Одна группа вернулась спустя пару дней.
Вторая, куда попал мужик с седьмого барака - нет.
Что с ними стало, и при каких обстоятельствах они погибли, или попали в плен, никто не знает.
Они просто исчезли, как если бы их и не было.
Попасть в плен, впрочем, в те времена означало все тоже самое - погибнуть.
Бои были жесткие, обе стороны лютовали и кровожадничали.
Позже я часто вспоминал этого дядьку, пытаясь представить себе его последние минуты.
Что это было?
Рушащийся под ударами артиллерии дом? Жаркая, ожесточенная стрелковка?
Или же, в безвыходной ситуации он бросил оружие, поднял руки, рассчитывая на пощаду, и получил короткую очередь в грудь или голову, с презрительным матерком.
Оно могло быть и так.
Зная характер этого человека, не могу себе представить его бьющимся, исступленно, до последнего патрона, рвущего себя гранатой.
Смерть или смахнула его не глядя, с лица земли, накрыв шквалом артогня, или же предстала перед ним в образе жестокосердного победителя: "шо, сука, пидор, бля..."
Или же, ничего может быть и не поняв, был он скошен стрелковым огнем, перебегая из дома в дом, с улицы на улицу.
Как бы там ни было, он побывал в аду, напоследок, и увидел своими глазами все то, что ни один из нас, выживших, никогда не видел.
Перед тем, как завести всех в Работино, партию разбили на две группы и каждой из них дали свое задание.
Одна группа вернулась спустя пару дней.
Вторая, куда попал мужик с седьмого барака - нет.
Что с ними стало, и при каких обстоятельствах они погибли, или попали в плен, никто не знает.
Они просто исчезли, как если бы их и не было.
Попасть в плен, впрочем, в те времена означало все тоже самое - погибнуть.
Бои были жесткие, обе стороны лютовали и кровожадничали.
Позже я часто вспоминал этого дядьку, пытаясь представить себе его последние минуты.
Что это было?
Рушащийся под ударами артиллерии дом? Жаркая, ожесточенная стрелковка?
Или же, в безвыходной ситуации он бросил оружие, поднял руки, рассчитывая на пощаду, и получил короткую очередь в грудь или голову, с презрительным матерком.
Оно могло быть и так.
Зная характер этого человека, не могу себе представить его бьющимся, исступленно, до последнего патрона, рвущего себя гранатой.
Смерть или смахнула его не глядя, с лица земли, накрыв шквалом артогня, или же предстала перед ним в образе жестокосердного победителя: "шо, сука, пидор, бля..."
Или же, ничего может быть и не поняв, был он скошен стрелковым огнем, перебегая из дома в дом, с улицы на улицу.
Как бы там ни было, он побывал в аду, напоследок, и увидел своими глазами все то, что ни один из нас, выживших, никогда не видел.
III. (Другая версия)
Три года назад мы заканчивали свой короткий отдых в "муравейнике", в неглубоком тылу, и нас уже потихоньку начали перебрасывать обратно на ЛБС.
Первыми уехали две боевые группы прямо из "муравейника" в Работино.
Часть одной из них вернулась дня через три.
Одну как корова языком слизнула полностью.
Обстоятельства гибели этих людей мне не известны, хотя я пытался как-то этот вопрос прояснить.
В составе этой группы исчез "тринадцатый", историю которого я ранее рассказывал, и мужик с 7-го барака с ИК-53.
Они уехали, и больше их никто никогда не видел и ничего не слышал о них.
Три года я пытаюсь смоделировать ситуацию, представить себе, как и что произошло в руинах Работино, какие именно обстоятельства сложились так, что достаточно крупная группа просто исчезла, будто в Бермудском треугольнике.
Попали ли они под обстрел и были погребены под развалинами какого-то дома?
Полегли в стрелковом бою?
Как это все было?
Погибли сразу, или лежали, раненые, видя мутнеющим взором приближающиеся тени солдат противника, готовых сделать контрольный в голову?
А может сдались в безвыходной ситуации, бросили оружие, подняли руки и были убиты, уже в плену?
Ожесточённость боев за Работино была таковой, что пленных действительно, сплошь и рядом обнуляли, без рефлексий, обе стороны.
"Тринадцатого" не могу представить, бросившего автомат.
А вот тот мужик, с 7-го барака, он, в принципе, мог...
Но в любом случае, конец у всех был один.
Они зашли в Работино и не вышли.
Так же, как и многие другие...
А на следующий день, 23 августа 2023 года, над руинами работинской школы, доминирующей высотой поселка, был поднят украинский флаг.
И в этот же день нашим командованием была предпринята последняя, отчаянная попытка закрепиться хотя бы на окраинах населенного пункта, с тем чтобы избежать необходимости докладывать наверх, что Работино пало.
Исполнять эту совершенно бессмысленную, с военной точки зрения задачу, была отправлена группа, в состав которой, добровольно, желая, наконец-то, проверить себя "в деле", вступил и я.
Но это уже совсем другая история, да и она уже давно мною рассказана и описана.
Три года назад мы заканчивали свой короткий отдых в "муравейнике", в неглубоком тылу, и нас уже потихоньку начали перебрасывать обратно на ЛБС.
Первыми уехали две боевые группы прямо из "муравейника" в Работино.
Часть одной из них вернулась дня через три.
Одну как корова языком слизнула полностью.
Обстоятельства гибели этих людей мне не известны, хотя я пытался как-то этот вопрос прояснить.
В составе этой группы исчез "тринадцатый", историю которого я ранее рассказывал, и мужик с 7-го барака с ИК-53.
Они уехали, и больше их никто никогда не видел и ничего не слышал о них.
Три года я пытаюсь смоделировать ситуацию, представить себе, как и что произошло в руинах Работино, какие именно обстоятельства сложились так, что достаточно крупная группа просто исчезла, будто в Бермудском треугольнике.
Попали ли они под обстрел и были погребены под развалинами какого-то дома?
Полегли в стрелковом бою?
Как это все было?
Погибли сразу, или лежали, раненые, видя мутнеющим взором приближающиеся тени солдат противника, готовых сделать контрольный в голову?
А может сдались в безвыходной ситуации, бросили оружие, подняли руки и были убиты, уже в плену?
Ожесточённость боев за Работино была таковой, что пленных действительно, сплошь и рядом обнуляли, без рефлексий, обе стороны.
"Тринадцатого" не могу представить, бросившего автомат.
А вот тот мужик, с 7-го барака, он, в принципе, мог...
Но в любом случае, конец у всех был один.
Они зашли в Работино и не вышли.
Так же, как и многие другие...
А на следующий день, 23 августа 2023 года, над руинами работинской школы, доминирующей высотой поселка, был поднят украинский флаг.
И в этот же день нашим командованием была предпринята последняя, отчаянная попытка закрепиться хотя бы на окраинах населенного пункта, с тем чтобы избежать необходимости докладывать наверх, что Работино пало.
Исполнять эту совершенно бессмысленную, с военной точки зрения задачу, была отправлена группа, в состав которой, добровольно, желая, наконец-то, проверить себя "в деле", вступил и я.
Но это уже совсем другая история, да и она уже давно мною рассказана и описана.
Глава шестая. Кровавое лето.
I.
Портреты и образы - это очень важно.
Но не менее важен фон, на котором разворачиваются события, раскрывающие образы.
Не знаю, сколько мне отпущено судьбой, но кровавый, душный, знойный август 2023 года буду помнить до последней минуты.
Оно, конечно, и в сентябре было «весело», и в октябре, в Новопрокоповке было не томно, но август, в моих воспоминаниях все равно стоит особняком.
Жара. Духота. Острая нехватка воды.
Бесконечная молотьба артиллерией, перманентная, нескончаемая дрожь рассохшейся земли.
Пять их выстрелов, один наш.
Пять раз стреляет украинское орудие. Пять раз свист снаряда, и мысли «куда?». Пять разрывов. Спереди, сзади, сбоку.
Где-то за спиной злобно рявкает наше орудие.
Один наш снаряд уходит через наши же головы куда-то туда, где надрываются, не прекращая, вражеские батареи.
Глухой разрыв где-то там же.
Отчаянные надежды: «может попали? Может заткнется, сучий потрох?»
Но "сучий потрох" еще точнее, еще ближе, еще кучнее отправляет нам пять «гостинцев». В ответ (иногда через четыре их выстрела, иногда через шесть) снова бухает наше орудие.
И так часами, пока не наступит обманчивая и неспокойная тишина.
Праздник дня – это неожиданно возникающий и резко накатывающий, закладывающий уши, рев «грачей». Вот после их работы тишина гарантированно наступает на несколько часов.
Отработали «грачи», можно смело перемещаться по лесополке, заниматься какими-то своими делами, сварить что-то. Украинские расчеты гарантированно разбегаются по укрытиям и долго не выходят наружу.
Да и эффект от «грачей» много выше, чем от арты. Вот они прошли над нашей головой, вот отработали по позициям ВСУ, развернулись и ушли. Одновременно с этим где-то там, далеко, на их стороне – волна разрывов, что-то детонирует, даже с нашей лесополки видны грибы дыма, поднимающиеся на той стороне. Значит что-то накрыли летуны. Теперь может быть спокойствие и весь вечер и всю ночь.
Но «грачи» работают редко. И день, и два, и три приходится крепится без их защиты, не вылезая из укрытия, получая в качестве моральной поддержки один наш выстрел на пять их.
Впрочем, не так то было все и просто. Иной раз приходилось выползать и под огнем, когда доносился крик «эвакуационная группа на выход». Перебежками, залегая, вставая и снова перебежками, перемещаешься куда-то в край лесополки, где истекает кровью очередной боец.
I.
Портреты и образы - это очень важно.
Но не менее важен фон, на котором разворачиваются события, раскрывающие образы.
Не знаю, сколько мне отпущено судьбой, но кровавый, душный, знойный август 2023 года буду помнить до последней минуты.
Оно, конечно, и в сентябре было «весело», и в октябре, в Новопрокоповке было не томно, но август, в моих воспоминаниях все равно стоит особняком.
Жара. Духота. Острая нехватка воды.
Бесконечная молотьба артиллерией, перманентная, нескончаемая дрожь рассохшейся земли.
Пять их выстрелов, один наш.
Пять раз стреляет украинское орудие. Пять раз свист снаряда, и мысли «куда?». Пять разрывов. Спереди, сзади, сбоку.
Где-то за спиной злобно рявкает наше орудие.
Один наш снаряд уходит через наши же головы куда-то туда, где надрываются, не прекращая, вражеские батареи.
Глухой разрыв где-то там же.
Отчаянные надежды: «может попали? Может заткнется, сучий потрох?»
Но "сучий потрох" еще точнее, еще ближе, еще кучнее отправляет нам пять «гостинцев». В ответ (иногда через четыре их выстрела, иногда через шесть) снова бухает наше орудие.
И так часами, пока не наступит обманчивая и неспокойная тишина.
Праздник дня – это неожиданно возникающий и резко накатывающий, закладывающий уши, рев «грачей». Вот после их работы тишина гарантированно наступает на несколько часов.
Отработали «грачи», можно смело перемещаться по лесополке, заниматься какими-то своими делами, сварить что-то. Украинские расчеты гарантированно разбегаются по укрытиям и долго не выходят наружу.
Да и эффект от «грачей» много выше, чем от арты. Вот они прошли над нашей головой, вот отработали по позициям ВСУ, развернулись и ушли. Одновременно с этим где-то там, далеко, на их стороне – волна разрывов, что-то детонирует, даже с нашей лесополки видны грибы дыма, поднимающиеся на той стороне. Значит что-то накрыли летуны. Теперь может быть спокойствие и весь вечер и всю ночь.
Но «грачи» работают редко. И день, и два, и три приходится крепится без их защиты, не вылезая из укрытия, получая в качестве моральной поддержки один наш выстрел на пять их.
Впрочем, не так то было все и просто. Иной раз приходилось выползать и под огнем, когда доносился крик «эвакуационная группа на выход». Перебежками, залегая, вставая и снова перебежками, перемещаешься куда-то в край лесополки, где истекает кровью очередной боец.
II.
Раненые шли просто потоком.
Неделю мы не знали передышки.
Одновременно с этим таяла рота, таяла лесополоса, в которой мы размещались.
Таяла прямо на глазах, как таял бы снег под этим испепеляющим солнцем.
Четко и методично артиллерия ВСУ стирала позицию с лица земли, оголяя ее и выдирая с каждым обстрелом кого-то из людей.
Приближался день, когда невозможность удержания этой выжженной полосы становилась очевидной даже вышестоящему жестоковыйному командованию, косплеящему приказ «ни шагу назад».
Командир роты, осетин с позывным «Броня», танкист в прошлом, был все эти самые жесткие дни со своими бойцами. Подбадривал и помогал крепиться духом, но по нему было видно много больше, чем по другим, что дело прямо совсем дрянь.
Броня был прямо антипод нашего первого ротного, о котором я расскажу чуть позже. Я во многом благодарен судьбе за то, что она подарила мне такой яркий контраст, и примерно в одно время мне довелось увидеть столь разные типажи, и столь разные модели поведения и отношения к своим людям.
В одну ночь все резко кончилось, как по щелчку.
Эвакуация.
Мы сдали позиции, и, чуть ли не на ходу запрыгивая в КАМАЗы, свалили с дальней леслполки, оттуда, куда обычно таскали трехсотых.
То были благословенные времена практически чистого неба.
Сейчас так близко подобраться к ЛБС просто немыслимо, а я еще застал ту пору, когда война была похожа на войну в традиционном понимании этого слова.
Это была, конечно, не эвакуация, это было бегство. Бегство с брошенным БК, продуктами, с оставленными в блиндажах двухсотыми.
Только лишь выбравшись в тыл я смог оценить потери морпехов: от роты Брони осталось не более 20 человек.
И нас, приданных зеков - 10.
Броня собрал нас всех, и сказал, что эвакуационной группы больше не будет.
Через три дня рота должна снова приступить к выполнению боевых задач, а "других резервов, кроме вас, мужики, у меня нет".
Комбат-5, позывной Чита, слыл командиром суровым и не сентиментальным.
То, что от роты осталось двадцать человек, его не смущало.
В Работино начался пик сражения.
До нас доходили лишь обрывки слухов, но всем было ясно, что самая жуткая мясорубка происходит сейчас там, и весь акцент смещается на руины поселка. Людей в разгар этих событий, никто уже не считал.
Соответственно, Броня решал вопросы там, где он находился, теми способами, какие у него имелись в распоряжении, теми силами, что у него были.
Я к тому времени уже, если честно, выдохся таскать стокилограммовых мужиков по четыре километра в один конец, и даже обрадовался тому, что встаю в строй обычным стрелком.
Я не имел на тот момент ни одного боевого выхода, зато досыта нахлебался артобстрелов в яме, укрытой маскировочной сеткой.
Мне казалось, страшнее этого все равно уже ничего нет...
Раненые шли просто потоком.
Неделю мы не знали передышки.
Одновременно с этим таяла рота, таяла лесополоса, в которой мы размещались.
Таяла прямо на глазах, как таял бы снег под этим испепеляющим солнцем.
Четко и методично артиллерия ВСУ стирала позицию с лица земли, оголяя ее и выдирая с каждым обстрелом кого-то из людей.
Приближался день, когда невозможность удержания этой выжженной полосы становилась очевидной даже вышестоящему жестоковыйному командованию, косплеящему приказ «ни шагу назад».
Командир роты, осетин с позывным «Броня», танкист в прошлом, был все эти самые жесткие дни со своими бойцами. Подбадривал и помогал крепиться духом, но по нему было видно много больше, чем по другим, что дело прямо совсем дрянь.
Броня был прямо антипод нашего первого ротного, о котором я расскажу чуть позже. Я во многом благодарен судьбе за то, что она подарила мне такой яркий контраст, и примерно в одно время мне довелось увидеть столь разные типажи, и столь разные модели поведения и отношения к своим людям.
В одну ночь все резко кончилось, как по щелчку.
Эвакуация.
Мы сдали позиции, и, чуть ли не на ходу запрыгивая в КАМАЗы, свалили с дальней леслполки, оттуда, куда обычно таскали трехсотых.
То были благословенные времена практически чистого неба.
Сейчас так близко подобраться к ЛБС просто немыслимо, а я еще застал ту пору, когда война была похожа на войну в традиционном понимании этого слова.
Это была, конечно, не эвакуация, это было бегство. Бегство с брошенным БК, продуктами, с оставленными в блиндажах двухсотыми.
Только лишь выбравшись в тыл я смог оценить потери морпехов: от роты Брони осталось не более 20 человек.
И нас, приданных зеков - 10.
Броня собрал нас всех, и сказал, что эвакуационной группы больше не будет.
Через три дня рота должна снова приступить к выполнению боевых задач, а "других резервов, кроме вас, мужики, у меня нет".
Комбат-5, позывной Чита, слыл командиром суровым и не сентиментальным.
То, что от роты осталось двадцать человек, его не смущало.
В Работино начался пик сражения.
До нас доходили лишь обрывки слухов, но всем было ясно, что самая жуткая мясорубка происходит сейчас там, и весь акцент смещается на руины поселка. Людей в разгар этих событий, никто уже не считал.
Соответственно, Броня решал вопросы там, где он находился, теми способами, какие у него имелись в распоряжении, теми силами, что у него были.
Я к тому времени уже, если честно, выдохся таскать стокилограммовых мужиков по четыре километра в один конец, и даже обрадовался тому, что встаю в строй обычным стрелком.
Я не имел на тот момент ни одного боевого выхода, зато досыта нахлебался артобстрелов в яме, укрытой маскировочной сеткой.
Мне казалось, страшнее этого все равно уже ничего нет...
III.
Где-то в эти же дни, прошел слух, что в подвале работинской школы погиб, задавленный обрушившимися перекрытиями, командир батальона, решивший личным примером воодушевить бойцов.
Весть о его смерти вызвала настолько бурную волну радости, что по спине моей пробежал холодок.
Я здесь был недавно, реалии знал очень плохо, и для меня комбат был просто комбат.
Ну, должен же кто-то командовать батальоном, значит должен быть комбат.
А вот для "местных" это была фигура, сублимирующая всю ненависть, озлобленность и негатив за десятки смертей, поражения, унизительное оставление позиций и тотальную, абсолютную безнадегу, пронизывающую все и вся.
Слухи о гибели комбата не подтвердились.
Оказалось, что он жив, здоров, да и не было его, разумеется, ни в какой работинской школе.
Кратковременная эйфория сменилась апатией и унынием.
Воскрешение комбата из мертвых стало знаком того, что скоро - а может быть и прямо сейчас, поступит новый, очередной приказ, собрать группу и с разбега попытаться проломить бетонную стену своей головой.
Почему-то в душе солдата всегда живет такая иллюзия, что если кровожадный командир уйдет, то на его место всенепременнейше придёт гуманист-толстовец.
Первопричину ада солдат хочет завязать на конкретную личность.
Таковы, видимо, защитные механизмы психики, прячущие разум от осмысления общей бессмысленности и обреченности, и выставляющей крайним кого-то конкретного.
Первый раз я тогда столкнулся с этим явлением: ненависть к условно своим, превосходящая, кратно, ненависть к техническому противнику.
Ранее я об этом читал лишь на страницах классиков, применительно к условиям разлагающегося фронта Великой войны.
Где-то в эти же дни, прошел слух, что в подвале работинской школы погиб, задавленный обрушившимися перекрытиями, командир батальона, решивший личным примером воодушевить бойцов.
Весть о его смерти вызвала настолько бурную волну радости, что по спине моей пробежал холодок.
Я здесь был недавно, реалии знал очень плохо, и для меня комбат был просто комбат.
Ну, должен же кто-то командовать батальоном, значит должен быть комбат.
А вот для "местных" это была фигура, сублимирующая всю ненависть, озлобленность и негатив за десятки смертей, поражения, унизительное оставление позиций и тотальную, абсолютную безнадегу, пронизывающую все и вся.
Слухи о гибели комбата не подтвердились.
Оказалось, что он жив, здоров, да и не было его, разумеется, ни в какой работинской школе.
Кратковременная эйфория сменилась апатией и унынием.
Воскрешение комбата из мертвых стало знаком того, что скоро - а может быть и прямо сейчас, поступит новый, очередной приказ, собрать группу и с разбега попытаться проломить бетонную стену своей головой.
Почему-то в душе солдата всегда живет такая иллюзия, что если кровожадный командир уйдет, то на его место всенепременнейше придёт гуманист-толстовец.
Первопричину ада солдат хочет завязать на конкретную личность.
Таковы, видимо, защитные механизмы психики, прячущие разум от осмысления общей бессмысленности и обреченности, и выставляющей крайним кого-то конкретного.
Первый раз я тогда столкнулся с этим явлением: ненависть к условно своим, превосходящая, кратно, ненависть к техническому противнику.
Ранее я об этом читал лишь на страницах классиков, применительно к условиям разлагающегося фронта Великой войны.
Глава седьмая. Тринадцатый.
I.
"Тринадцатому" посвящена целая глава в моей книге "Жена штурмовика".
Но, упомянув его ранее, могу ли я сейчас обойти его стороной, выстраивая свое Арлингтонское кладбище?
***
14 августа 2023 года, в расположение Н-ской бригады морской пехоты прибыло то ли тринадцать, то ли четырнадцать душ зеков.
Самоходом.
Но поскольку товар дармовый, считали его так себе, навскидку.
Поэтому то ли 13, то ли 14.
И был среди нас пацан, спасатель МЧС в прошлой жизни.
И был его позывной то ли 13-й, то ли 30-й.
Вот серьезно, не помню.
Хоть убей, не вспомню.
Он был с нами все это время, не в нашей яме, но где-то рядом.
Вместе мы уезжали, как белогвардейцы из Крыма, прыгая на последний пароход.
Только вместо парохода был КамАЗ.
А потом был тыл, безопасность и кайф.
Кайф, дикий кайф от того, что по тебе не кроют из арты 24/7.
И ты не сидишь в яме, а можешь ходить, где хочешь.
И я просто кайфовал.
Курил, лежал на земле, щурился, глядя на солнце и мне этого было достаточно, чтобы быть самым счастливым человеком на земле.
А Тринадцатый, пусть он будет тринадцатый, а не тридцатый, еще и набухался сверху.
Пьяный в хлам, он попал на глаза сразу двум младшим командирам: мистеру Грозному и мистеру Л.
... я уже почти спал, когда нас всех поставили на ноги, и сопроводили в медицинский блиндаж.
Избитый, еле стоящий на ногах Тринадцатый, с распухшим, окровавленным лицом стоял как французский коммунар у расстрельной стены.
"Вот этот пидор, - сказал мистер Л.,- подставил вас всех".
"Потому что если кто-то из вас выпьет хоть каплю, он будет здесь, вот как он.... А ты..."
Палец мистера Л. упёрся в меня.
"...по полной, через пять минут здесь. Караулить до утра"
Пока я бегал одевать броник, каску, по полной же сказали, Тринадцатого, привязали, в буквальном смысле к бревну, и поставили к стене.
Сначала смысл экзекуции состоял в том, что он так будет стоять, привязанный к бревну.
Я должен был на часах стоять у входа в блиндаж, в бронике, каске, автоматом со штыком, следить за Тринадцатым и обеспечивать процедуру исполнения наказания.
По идее мы должны были быть один на один.
Смысл экзекуции в том и состоял, что арестованного зека должен был охранять такой же зек.
И этим зеком, по замыслу командиров, должен был быть я.
Но, когда все ушли, в блиндаже остался мокша Малыш и бывший ВСУшник Мандани.
У них была бутылка водки, килька, огурцы и хлеб.
Они никуда не спешили.
Я стоял как часовой у дверей.
Водка стояла на столе.
Тринадцатый стоял у стены.
Ему натянули балаклаву на лицо и начали избивать.
По очереди.
Потом пили.
Потом Мандани поднимал балаклаву и плевал Тринадцатому в лицо.
Я не помню суть его речи.
Помню, что высказав ему все, что хотел, Мандани взял влажную салфетку и обтер ему лицо.
Тринадцатый рыдал.
Он говорил, что приехал сюда воевать, а не терпеть унижения.
Мокша Малыш хохотал, а всушник Мандани слушал его молча, и ничего не говорил.
А я как оловянный солдатик, стоял на часах, с автоматом и примкнутым штыком.
Мандани ушел потом, напившись в хлам. Мокша Малыш его перепил.
Мокша Малыш был настоящий мокша.
Реальный мокша.
Самый что ни на есть мокша.
Из Мордовии.
И, конечно же, он перепил хохла, бывшего ВСУшника Мандани.
Мандани ушёл.
А мокша Малыш еще долго и исступленно избивал Тринадцатого.
Потом, допив водку, ушел и Малыш.
Мы остались вдвоём...
I.
"Тринадцатому" посвящена целая глава в моей книге "Жена штурмовика".
Но, упомянув его ранее, могу ли я сейчас обойти его стороной, выстраивая свое Арлингтонское кладбище?
***
14 августа 2023 года, в расположение Н-ской бригады морской пехоты прибыло то ли тринадцать, то ли четырнадцать душ зеков.
Самоходом.
Но поскольку товар дармовый, считали его так себе, навскидку.
Поэтому то ли 13, то ли 14.
И был среди нас пацан, спасатель МЧС в прошлой жизни.
И был его позывной то ли 13-й, то ли 30-й.
Вот серьезно, не помню.
Хоть убей, не вспомню.
Он был с нами все это время, не в нашей яме, но где-то рядом.
Вместе мы уезжали, как белогвардейцы из Крыма, прыгая на последний пароход.
Только вместо парохода был КамАЗ.
А потом был тыл, безопасность и кайф.
Кайф, дикий кайф от того, что по тебе не кроют из арты 24/7.
И ты не сидишь в яме, а можешь ходить, где хочешь.
И я просто кайфовал.
Курил, лежал на земле, щурился, глядя на солнце и мне этого было достаточно, чтобы быть самым счастливым человеком на земле.
А Тринадцатый, пусть он будет тринадцатый, а не тридцатый, еще и набухался сверху.
Пьяный в хлам, он попал на глаза сразу двум младшим командирам: мистеру Грозному и мистеру Л.
... я уже почти спал, когда нас всех поставили на ноги, и сопроводили в медицинский блиндаж.
Избитый, еле стоящий на ногах Тринадцатый, с распухшим, окровавленным лицом стоял как французский коммунар у расстрельной стены.
"Вот этот пидор, - сказал мистер Л.,- подставил вас всех".
"Потому что если кто-то из вас выпьет хоть каплю, он будет здесь, вот как он.... А ты..."
Палец мистера Л. упёрся в меня.
"...по полной, через пять минут здесь. Караулить до утра"
Пока я бегал одевать броник, каску, по полной же сказали, Тринадцатого, привязали, в буквальном смысле к бревну, и поставили к стене.
Сначала смысл экзекуции состоял в том, что он так будет стоять, привязанный к бревну.
Я должен был на часах стоять у входа в блиндаж, в бронике, каске, автоматом со штыком, следить за Тринадцатым и обеспечивать процедуру исполнения наказания.
По идее мы должны были быть один на один.
Смысл экзекуции в том и состоял, что арестованного зека должен был охранять такой же зек.
И этим зеком, по замыслу командиров, должен был быть я.
Но, когда все ушли, в блиндаже остался мокша Малыш и бывший ВСУшник Мандани.
У них была бутылка водки, килька, огурцы и хлеб.
Они никуда не спешили.
Я стоял как часовой у дверей.
Водка стояла на столе.
Тринадцатый стоял у стены.
Ему натянули балаклаву на лицо и начали избивать.
По очереди.
Потом пили.
Потом Мандани поднимал балаклаву и плевал Тринадцатому в лицо.
Я не помню суть его речи.
Помню, что высказав ему все, что хотел, Мандани взял влажную салфетку и обтер ему лицо.
Тринадцатый рыдал.
Он говорил, что приехал сюда воевать, а не терпеть унижения.
Мокша Малыш хохотал, а всушник Мандани слушал его молча, и ничего не говорил.
А я как оловянный солдатик, стоял на часах, с автоматом и примкнутым штыком.
Мандани ушел потом, напившись в хлам. Мокша Малыш его перепил.
Мокша Малыш был настоящий мокша.
Реальный мокша.
Самый что ни на есть мокша.
Из Мордовии.
И, конечно же, он перепил хохла, бывшего ВСУшника Мандани.
Мандани ушёл.
А мокша Малыш еще долго и исступленно избивал Тринадцатого.
Потом, допив водку, ушел и Малыш.
Мы остались вдвоём...
II
Я помог Тринадцатому лечь на нижнюю полку стеллажа, и подложил под бревно медицинскую аптечку, так, чтобы оно не давило ему на руку.
Напоил его водой и дал покурить.
Он полежал какое-то время, тихо и спокойно, а затем начал буянить. Требовал развязать его, сходить ему за сигаретами в его блиндаж, вывести его в туалет.
Метался, рычал, угрожал мне, проклинал, просил, умолял.
После полуночи с проверкой пришел мистер Грозный.
Тринадцатый к этому времени выбился из сил и затих, только постанывал изредка и шевелил запекшимися губами.
Мистер Грозный велел мне разрезать скотч, которым были связаны его руки, чтобы они не затекли у него окончательно, а Тринадцатому сказал крутить кистями.
В это время все вокруг загрохотало, блиндаж заходил ходуном, дверь самопроизвольно открылась и захлопнулась.
Мистер Грозный оставался все это время непоколебим, не моргнув глазом, а Тринадцатый резко вскинул голову.
«Ну что, - сказал он, - хохлы в атаку пошли…. Отпускайте меня, развяжите, хохлы рядом….»
Мистер Грозный скривил губы в усмешке.
«Это наши выходы…. Что ты ссышь».
Потом кивнул мне: «завязывай ему руки обратно. Будет орать, дергаться, въеби ему прикладом по голове».
Потом он ушел, и я до утра снова слушал, ругань, мат, мольбы, угрозы.
На рассвете, в нарушение всех инструкций, я развязал Тринадцатого и вывел его из блинджа в туалет.
При том, что мне было сказано: «пусть он ссыт и срет в штаны» это уже находилось за пределами того, что я мог допустить. Так унизить своего товарища я не мог, даже под угрозой того, что сам окажусь лежать рядом с ним.
Унизить его я не смог, но, молодой, сырой и неопытный боец на ту пору, преисполненный важности своей миссии, я, пока он мочился возле блиндажа, держал его на мушке автомата, а палец мой находился на спусковом крючке.
Мне тяжело описать, с каким ужасом я вспоминаю ту ситуацию сейчас.
Ведь случись что, взбреди ему в голову какая-то глупость, переклинь его – я бы его застрелил.
И как бы я жил сейчас с этим, я решительно не понимаю.
Я помог Тринадцатому лечь на нижнюю полку стеллажа, и подложил под бревно медицинскую аптечку, так, чтобы оно не давило ему на руку.
Напоил его водой и дал покурить.
Он полежал какое-то время, тихо и спокойно, а затем начал буянить. Требовал развязать его, сходить ему за сигаретами в его блиндаж, вывести его в туалет.
Метался, рычал, угрожал мне, проклинал, просил, умолял.
После полуночи с проверкой пришел мистер Грозный.
Тринадцатый к этому времени выбился из сил и затих, только постанывал изредка и шевелил запекшимися губами.
Мистер Грозный велел мне разрезать скотч, которым были связаны его руки, чтобы они не затекли у него окончательно, а Тринадцатому сказал крутить кистями.
В это время все вокруг загрохотало, блиндаж заходил ходуном, дверь самопроизвольно открылась и захлопнулась.
Мистер Грозный оставался все это время непоколебим, не моргнув глазом, а Тринадцатый резко вскинул голову.
«Ну что, - сказал он, - хохлы в атаку пошли…. Отпускайте меня, развяжите, хохлы рядом….»
Мистер Грозный скривил губы в усмешке.
«Это наши выходы…. Что ты ссышь».
Потом кивнул мне: «завязывай ему руки обратно. Будет орать, дергаться, въеби ему прикладом по голове».
Потом он ушел, и я до утра снова слушал, ругань, мат, мольбы, угрозы.
На рассвете, в нарушение всех инструкций, я развязал Тринадцатого и вывел его из блинджа в туалет.
При том, что мне было сказано: «пусть он ссыт и срет в штаны» это уже находилось за пределами того, что я мог допустить. Так унизить своего товарища я не мог, даже под угрозой того, что сам окажусь лежать рядом с ним.
Унизить его я не смог, но, молодой, сырой и неопытный боец на ту пору, преисполненный важности своей миссии, я, пока он мочился возле блиндажа, держал его на мушке автомата, а палец мой находился на спусковом крючке.
Мне тяжело описать, с каким ужасом я вспоминаю ту ситуацию сейчас.
Ведь случись что, взбреди ему в голову какая-то глупость, переклинь его – я бы его застрелил.
И как бы я жил сейчас с этим, я решительно не понимаю.
III
А утром они все уехали в Работино.
Все.
И Тринадцатый, и Мандани, и Малыш.
Все уехали.
И даже те, кого не было в этой истории.
Все уехали.
А я не уехал.
Потому что я всю ночь стоял на часах, охраняя Тринадцатого.
И у меня был отсыпной.
И я утром не поехал в Работино.
А утром они все уехали в Работино.
Все.
И Тринадцатый, и Мандани, и Малыш.
Все уехали.
И даже те, кого не было в этой истории.
Все уехали.
А я не уехал.
Потому что я всю ночь стоял на часах, охраняя Тринадцатого.
И у меня был отсыпной.
И я утром не поехал в Работино.
IV
Малыш и Мандани вернулись.
Тринадцатый не вышел.
Судьба его не известна.
Малыш был подавлен, и вид имел бледный.
Мандани был спокоен и хладнокровен.
Вообще, по природе своей это был храбрый человек.
Однако, надыбав откуда-то бухлишка, снова расчехлил свою сущность.
Малыш обосрался в бою, и подвыпивший Мандани ходил по всей лесополке, где мы расположились, считая своим долгом об этом всем рассказать.
Никто не хотел смеяться над Малышом.
Мандани никак не мог найти свою аудиторию.
Он приметил сидящих чуть наособицу храброго и злого бойца Макса, и ходившего за ним как хвостик дедушку из Татарстана.
Подошёл к ним.
- Малыш-то обосрался,- радостно сообщил он.
Макс сузил и без того свои узкие глаза, не меняя выражения на лице, сухо переспросил:
- И что, обосрался раз?
- Ну как что? - развел руками Мандани,- обосрался он. В штаны насрал!
- Латна, - сказал Макс все так же невозмутимо,- и что?
Мандани махнул рукой, и пошел куда-то дальше, в глубь лесополки.
Макс долго провожал его взглядом, а потом громко, так, что слышали все вокруг, произнес:
- Дурррак, билят
Макс тоже был в Работино, и показал себя там очень достойно.
Но Мандани даже не отразил этот факт.
Для него все люди на земле склеились в одну серую, безликую массу.
В пылающем аду Работино он помнил только себя, и своего друга Малыша.
"Жена штурмовика", Яуза, 2024 г.
Ч.2, глава "Тринадцатый"
Малыш и Мандани вернулись.
Тринадцатый не вышел.
Судьба его не известна.
Малыш был подавлен, и вид имел бледный.
Мандани был спокоен и хладнокровен.
Вообще, по природе своей это был храбрый человек.
Однако, надыбав откуда-то бухлишка, снова расчехлил свою сущность.
Малыш обосрался в бою, и подвыпивший Мандани ходил по всей лесополке, где мы расположились, считая своим долгом об этом всем рассказать.
Никто не хотел смеяться над Малышом.
Мандани никак не мог найти свою аудиторию.
Он приметил сидящих чуть наособицу храброго и злого бойца Макса, и ходившего за ним как хвостик дедушку из Татарстана.
Подошёл к ним.
- Малыш-то обосрался,- радостно сообщил он.
Макс сузил и без того свои узкие глаза, не меняя выражения на лице, сухо переспросил:
- И что, обосрался раз?
- Ну как что? - развел руками Мандани,- обосрался он. В штаны насрал!
- Латна, - сказал Макс все так же невозмутимо,- и что?
Мандани махнул рукой, и пошел куда-то дальше, в глубь лесополки.
Макс долго провожал его взглядом, а потом громко, так, что слышали все вокруг, произнес:
- Дурррак, билят
Макс тоже был в Работино, и показал себя там очень достойно.
Но Мандани даже не отразил этот факт.
Для него все люди на земле склеились в одну серую, безликую массу.
В пылающем аду Работино он помнил только себя, и своего друга Малыша.
"Жена штурмовика", Яуза, 2024 г.
Ч.2, глава "Тринадцатый"
Глава восьмая. Шатун.
Сразу скажу - Шатун жив.
Шатун как и я, сделал единственно правильный вывод из всей этой истории.
Спустившись и выбравшись из преисподней, возвращаться туда нельзя.
Ни в коем случае, никогда.
Поэтому Шатун сейчас живет в пригороде Перми, работает, строит дом.
У него все хорошо.
Но невозможно выстроить полную мозаику образов, обойдя его стороной.
На том задании, в ходе которого погиб Пупок, Шатун тоже был.
Более того, уходя, он оставил мне свой телефон, попросив отвечать жене в вотсапе односложными и позитивными фразами.
Естественно, после первого же моего ответа, Вика поняла, что происходит что-то не то, и начала просто тупо звонить.
Отвечать я, конечно, не мог, и не нашёл ничего лучше, как просто выключить телефон Шатуна.
Разумеется, не прошло и пяти минут, как уже мне, на мой телефон, позвонила моя жена, и с ходу спросила: "где Шатун и что у вас там вообще происходит?"
А Шатун в это время, вместе со всей своей группой, ждал "серости" и заброски на точку.
В окопе противника, когда стало ясно, что он далеко не пустой, и гостям здесь, мягко говоря не рады, Шатун, вооруженный РПК, прикрывал отход товарищей от того места, где погиб Пупок, и где был ранен Чечен.
Про Чечена я писал в "У вас нет других нас". Это тот самый боец, которого хохлы утащили в свое логово, провели экспресс-допрос и убили.
Боец, сестра которого была сильно возмущена моим рассказом о том, что раненый в обе ноги и руку, Чечен крикнул солдатам противника: "мужики, я сдаюсь, гранат нет".
Шатун и ушел с того окопа одним из последних, сопровождая двоих танкистов из подорвавшегося на мине танка.
И много позже, в самый последний день нашей службы, когда все уже, мысленно, сидели в камазах, уходящих в Ростов, Шатун, в пять утра, выехал на свое последнее задание, за рулем бронемашины, то ли забрать кого-то, то ли доставить...
Для всех уже все кончилось, но не для Шатуна.
Он последним из нас вышел из всей этой сумасшедшей круговерти.
Сразу скажу - Шатун жив.
Шатун как и я, сделал единственно правильный вывод из всей этой истории.
Спустившись и выбравшись из преисподней, возвращаться туда нельзя.
Ни в коем случае, никогда.
Поэтому Шатун сейчас живет в пригороде Перми, работает, строит дом.
У него все хорошо.
Но невозможно выстроить полную мозаику образов, обойдя его стороной.
На том задании, в ходе которого погиб Пупок, Шатун тоже был.
Более того, уходя, он оставил мне свой телефон, попросив отвечать жене в вотсапе односложными и позитивными фразами.
Естественно, после первого же моего ответа, Вика поняла, что происходит что-то не то, и начала просто тупо звонить.
Отвечать я, конечно, не мог, и не нашёл ничего лучше, как просто выключить телефон Шатуна.
Разумеется, не прошло и пяти минут, как уже мне, на мой телефон, позвонила моя жена, и с ходу спросила: "где Шатун и что у вас там вообще происходит?"
А Шатун в это время, вместе со всей своей группой, ждал "серости" и заброски на точку.
В окопе противника, когда стало ясно, что он далеко не пустой, и гостям здесь, мягко говоря не рады, Шатун, вооруженный РПК, прикрывал отход товарищей от того места, где погиб Пупок, и где был ранен Чечен.
Про Чечена я писал в "У вас нет других нас". Это тот самый боец, которого хохлы утащили в свое логово, провели экспресс-допрос и убили.
Боец, сестра которого была сильно возмущена моим рассказом о том, что раненый в обе ноги и руку, Чечен крикнул солдатам противника: "мужики, я сдаюсь, гранат нет".
Шатун и ушел с того окопа одним из последних, сопровождая двоих танкистов из подорвавшегося на мине танка.
И много позже, в самый последний день нашей службы, когда все уже, мысленно, сидели в камазах, уходящих в Ростов, Шатун, в пять утра, выехал на свое последнее задание, за рулем бронемашины, то ли забрать кого-то, то ли доставить...
Для всех уже все кончилось, но не для Шатуна.
Он последним из нас вышел из всей этой сумасшедшей круговерти.