“Salomé”, 1922

Экранизация пьесы Оскара Уайльда, которая, в свою очередь, основана на библейской истории о Саломее, пошедшей на поводу у своей матери. История, не требующая объяснений, экранизировалась не раз, и по сей день выходят полнометражные и короткометражные проекты, так или иначе интерпретирующие образ Саломеи.

Версия 1922 года с Аллой Назимовой по ощущениям доподлинно воспроизводит историю, написанную Уайльдом, от фигуры луны до финального, зрительски выверенного, штриха.

По умыслу и традициям художественных произведений “Саломея” во многом напоминает трагичную сказку, где работает и правило трех, и образность героев. Так, лишь тремя попытками отделяется фигура на серебряном блюде, три попытки мольбы, три попытки прикосновений, три попытки награды.

При этом визуальная часть, не блещущая своей изысканностью (разве что исключительным танцем Назимовой), способна удерживать внимание в скупых локациях, чем-то до боли напоминающих театральную сцену.

И герои, предстающие взгляду, не способны ни сбежать от сдавленной минимальности пространств, ни спрятаться за подолами одеяний слуг. Взгляд снизу вверх, лучи света, рассекающие полумрак темницы, в которой отблеск полной луны питает истинную силу любви, непоколебимую и несокрушимую. Даже перед страхом смерти, даже перед страхом жизни во грехе. Но без смерти не будет любви до гроба. И путь таков, что для зрителя неизбежное уже случилось, а все остальное, лишь созерцательное средство, и его страшно упустить. И такова жертва героев, не во имя похоти и обмана, а во имя страха. И жертва падет со скалы от страха перед властью, и жертва падет от удара ножа, не смирившись со страхом остаться без любви.

Но финальная жертва не падет сама. И не томная фигура, прозябшая в тени пугливой украдкой, заполучив заветный ключ, усмирит потоки жизни в бурлящей пылкости вен, и не рой солдат, что до смерти боятся непослушания. А сама луна, под аккомпанемент незамолкающей музыки, окрасится в кровавый цвет. Фигуры встретятся на этой шахматной доске, и игра будет завершена, во славу виньетированной геометрии непослушного кадра, что фиксирует историю трагедии, несущей смерть во имя сущей несправедливости.

"Воскрешение" Би Ганя с 22.01 в прокате!

Благодаря U-FILMS мы сможем увидеть в широком прокате главный кинотеатральный опыт 2025 года. Я писал о фильме тут, и всем крайне советую лично убедиться в том, на сколько же это прекрасное кино.

Помог ребятам оформить карточки для коллаба по лучшим фильмам 2025 года. Лично от себя советую пройти по хэштегу в посте, там я для себя много чего положил в вотчлитс.

P.S. Свой итоговый список фильмов за 2025 год я так и не выкатил, но возможно скоро я открою ссылку на список просмотренного за 2025 год на леттере, там можно будет посмотреть что я закинул в первую 10-ку.

“The Lake”, 2022

Планомерно раскапываю архивы вотчлиста и наткнулся на этот бриллиант тайского кайдзю-муви, где, к великому удивлению, нашлись и плюсы. Сюжетную фабулу опустим, единожды взглянув на постер, уже становится понятно, что нам предложит этот фильм, сурвайвл-хоррор с кричер-фичер элементом в виде огромного водного монстра.

Для начала хочется упомянуть, что фильм удивляет своей экспозицией, в которой ожидаемо плохое качество ещё не подтверждается, а нарратив, кажется, ограничивается не только борьбой за выживание, но и семейной историей о принятии своих близких, заботе и прощении. В экспозиции также умещается и сам монстр, который, за исключением нескольких сцен далее по фильму, предстает натуралистичным и хорошо проработанным с точки зрения визуала.

Но чем дольше фильм идет, тем больше разочаровывает. Взять Годзиллу и срисовать с него монстра это ок, но придумать что-то новое в современных реалиях становится все сложнее. Но при этом забирать в сюжетную канву многие моменты и из самих фильмов про кайдзю уже перебор. Помимо этого, некоторые вставки с CGI выглядят вырвиглазно, хотя в этом же фильме присутствуют и более качественные элементы. Со временем и флер экспозиции, который выглядит насыщенным, но не слишком затянутым, перетекает в страдание от ужасно растянутой концовки, которую хочется скипнуть из-за самоповторяющихся элементов.

Фильм многое двигает за счет сюжетных условностей, требующихся, чтобы залатать сценарные дыры, и это, увы, всплывает на поверхности. Это могла бы быть классная фолк-история про морское чудовище с лавкрафтовским вайбом прямиком из тайской глубинки, но чем дольше идет фильм, тем больше веришь в выдумки сценаристов, а не в вековые легенды жителей тайских деревень.

Я, в свое время коллекционирующий все подряд, от билетиков в кино, до открыток, не отпускаю мечту о личной видеотеке (привет критерион).

У вездесущего А24 даже DVD издания выглядят заманчиво, чтобы забрали себе с фотки?

“Ikiru”, 1952

Фильм “Жить” хоть и попал в мое настроение и вызвал желание написать о нем абстрактную заметку, переплетенную с собственными жизненными переживаниями, все же оказался увиденным не вовремя. Очевидно, при всем желании, этот фильм Куросавы мне стоило смотреть либо значительно раньше, либо гораздо позже.

История начинается с определяющего настроение экскурса в экзистенциальную пустоту, запертую в четырех стенах бюрократической тюрьмы. Со временем она выруливает в воодушевляющее высказывание об обретении смысла жизни, даже в последние короткие полгода, что осталось носить бренное тело по незнакомой земле. Где герой старается успеть наконец познакомиться с тем, что избегалось годами, услышать тех, кто всегда был рядом и оставить после себя почву, на которой сможет вырасти куда более счастливое поколение.

Почерк Куросавы, размашистый и местами резкий, затянутый, но оправданный, рассказывает историю, близкую большинству из нас, запертых в офисах, барах, заводах и салонах. На размышления о собственном существовании здесь не решится разве что ленивый или полностью довольный жизнью зритель. Всем остальным режиссер вновь протягивает руку помощи, говоря на простом языке с такими же людьми, как и он сам.

То, что я, кажется, еще не определился какой жизнью я живу не позволяет мне выстроить до конца эмпатическую связь с настроением фильма и его посылом, не делает его хуже. Просто в состоянии внутренней усталости взгляд цепляется за второстепенные вещи, работу массовки, нарочито упрощенный монтаж, насильственное акцентирование на деталях в кадре, будь то новая шляпа или горы бумаг на столе.

Это все еще прекрасный пример глубокого гуманистического высказывания, запертого в капсуле с катушкой пленки, фиксирующей время, место, боль миллиона людей и передающей его из поколения в поколение. Фильм, способный вызывать желание изменить свою жизнь сразу после титров у самых безумных и подрывных зрителей. А я, наверное, сижу на собственной могиле и с ежечасным желанием громогласно кричу о том, что все изменю, но лишь до следующего сигнала будильника.

"Sátántangó", 1994

При всей надежде на светлое будущее вне стен угнетающей действительности в щели разрозненного, неустойчивого восприятия жизни проникают тонкие, зловонные нотки неизбежности надвигающегося пожара, того самого, что вот-вот поглотит и душу, и разум, выжжет глазные яблоки, еще недавно провожавшие взглядом уходящую эпоху из набирающего ход состава, до предела набитого такими же беженцами жизни.

В кадре всегда присутствует движение, будь то дым от капитанской сигареты или ветви, колышущиеся на ветру. При томительно долгом ожиданий, от происходящего сложно устать, то и дело возникает визуальный образы или иллюзия осмысленности каждого затяжного плана. Но это редкий случай, когда попытка интерпретации, поэтической или рациональной, разбивается о брошенные в бездну молчания реплики. При этом это не отменяет множества трактовок, напротив, подталкивает к размышлениям о чем-то общем, необъятном. Это не просмотр, а прожитая жизнь, горькое наслаждение экранным пейзажем.

А на этом пейзаже, еще не до конца добитые жизнью жители разваливающейся деревушки, облупившиеся стены, осыпавшаяся штукатурка, скот, брошенный на произвол судьбы, смерть и бесконечный круговорот похоти. Танго посреди всего этого, не более чем топтание на месте, валяние в грязи с мыслями о презрении к самим себе, об алкоголизме и насилии, о празднестве, о прокрастинации и вечном ожидании некоего события, способного изменить жизнь. Пир во время чумы на осколках разрушенной цивилизации. Неготовность вступить в новую эпоху при желании жить лучше, чем уготовила судьба. Шаг вперед и шаг назад, шаг в пропасть и семичасовой полет с фиксацией безнадеги и хтонической тоски, с мыслью о том, что все потеряно и спасти невозможно ни человека, ни общество, ни мир. А под ногами молчаливое созерцание кафельной плитки, заточившей тревогу в квадратную мозаику, усиливает ощущение приближения чего-то мучительного.

От всего этого хочется повесить душу на одном из тысяч облезлых стволов деревьев, как листок, висящий до талого, выдерживающий снег и дождь. Хочется, чтобы тебя растянули, как меха аккордеона, единственного инструмента, завывающего над пространством увядающих зерновых полей, размазали под небом серого цвета и истоптали все нутро, изваляли его в ощущении ничего. И выбраться уже будет поздно, остается лишь идти на голос или на далекий свет во тьме. Не в надежде на спасение, а на краткое утешение, чтобы набраться сил и вновь прыгнуть в яму отчаяния.

Но Бела Тарр показывает и выход из лимба. Где заточение на ранней стадии, и бессмысленность бесконечного ожидания, свобода и вседозволенность сыграют злую шутку в том возрасте, когда ждать сложнее всего. Эксперименты с ядом и домашними животными становятся катализатором, ведущим к окну, где ангельские блики на небе оборачиваются лишь слепящим светом солнца, едва пробивающегося сквозь серую пелену. Свет, способный столкнуть с лестницы в небо прямо на дно подземного царства, где благие намерения оборачиваются грехопадением. Правда проблема в том, что даже выход здесь не становится концом бесконечного лабиринта.

Короткий, но броский итог подводят сами герои. Услышав персонажа, вобравшего в себя их страхи и ожидание беды. Но вместо казни звучат лишь громкие слова, словно списанные слово в слово со страниц книги. Под тщательным наблюдением, до сладкого сна будто записанные тем пыхтящим доктором, они отражаются в каплях дождя за стеклом и ложатся на лист, отпечатывающийся в подкорке совсем ослабевшего разума. Это фиксация не происходящего на экране, а попытка разобраться в том, что уже случилось.

И среди всего этого злободневного и изматывающе мрачного кружится в своем ритме сатанинское танго, важнейшее социально-политическое высказывание, концентрирующее боль общества, не готового к навязанным изменениям. А дальше сменятся люди, поколения, места и времена, но проблемы останутся прежними. Но как жить правильно? Ответа здесь мы не найдем никогда. Поэтому хочется лишь заколотить окно, чтобы в полной темноте не отличать мрак за стеклом от мрака внутри.