Цифровизация как идеология диспетчеризации страны

Провел два исследования казахстанской государственной идеологии цифровизации с 2017 года: цифровая ортодоксия на срезе 2025–2026 (≈300 госдокументов) и эволюция образа в 2017–2026 с привязкой к нарративам. Метод: что записано / что строится / что выигрывает при конфликте. Сравнение с моделями других стран.

Результат: наше государство строит себя как диспетчерскую страны. главный нерв — способность государства видеть, считать и управлять. Про права и сервис в процессе тоже вспоминают, но это далеко не главное.

Подробные статьи о результатах исследований:
- "Человеческим" языком - https://gist.github.com/nikolaysudnikov/b3f2418df1dc930b8f3dd169dd503c79
- Академическим языком - https://gist.github.com/nikolaysudnikov/7374bc2347f1feeb6bf6092523473615

Гражданский аудит ИИ-государства

Сделал анализ НПА по ИИ в сравнении с анализом чуть больше десятка главных ИИ-проектов страны.

Вывод: "обоснованная гражданская тревога опирается не на доказанное злоупотребление, а на систематическое отсутствие публично видимых механизмов подотчётности при уже развёрнутой способности — и это отсутствие усилено тем, что правовые коридоры для биометрии и профилирования шире громких запретов, а в отдельных областях прозрачность снижается", или кратко: Кто видит видящего?

Полный текст здесь - https://gist.github.com/nikolaysudnikov/03f216bf2266d319d74cbd633828c20d

Что означает новая стратегия «Digital Qazaqstan»: коротко

9 июня президент подписал указ об «Общенациональной стратегии масштабной цифровизации и тотального внедрения технологий искусственного интеллекта "Digital Qazaqstan" до 2029 года». Это седьмое за девять лет переименование цифрового будущего страны — и круг замкнулся: государство вернулось к названию программы 2018–2022 годов «Цифровой Казахстан», только теперь латиницей. Действительно новое здесь слово «тотальное» — впервые оно вынесено в официальный заголовок государственного документа. Обещание прежнее, из послания 2025 года: полноценное цифровое государство за три года.

Самая показательная деталь — то, как посчитан бюджет стратегии. Логика такая: страны из первой десятки мирового рейтинга цифровой конкурентоспособности IMD вкладывают в цифру около 1,8% ВВП, страны из топ-30 — около 1,2%; Казахстан на 39-м месте, значит, ему нужно 3,5–5,5 миллиарда долларов в год. Раньше международные рейтинги служили целью («подняться на одну позицию в год»), теперь они стали ещё и калькулятором: размер национальных вложений выводится из чужой сравнительной таблицы. Туда же — диагноз отставания: реальное использование генеративного ИИ казахстанцами (13,7%) измерено по данным Microsoft и признано ниже среднемирового.

Риторика стала мягче — документ написан языком «человекоцентричности»: гражданин — «не пользователь отдельных услуг, а субъект непрерывного жизненного цикла, от дошкольного развития до активного долголетия». Но за этой формулой стоит прежняя логика: государство, которое хочет всё видеть и управлять на основе данных, — теперь применительно к жизни человека целиком. Система Smart Data Ukimet уже анализирует более ста показателей о гражданах, 4,5 миллиона человек получили услуги «проактивно» — до того, как сами обратились. Камер видеонаблюдения в стране уже более 1,6 миллиона. Здравоохранению стратегия прямо ставит в упрёк, что цифровизация там «обеспечивает учёт, но не управление на основе данных», — целевым состоянием названо именно второе.

Стоит отдать должное честности документа: государство само признало проблемы, о которых раньше говорили исследователи и рынок. Выпуск IT-кадров «не всегда конвертируется в устойчивое трудоустройство» — массовая подготовка обгоняет спрос. Города плодят несовместимые местные решения вместо общих платформ. Реальное проникновение ИИ в повседневную работу низкое, несмотря на лозунги. Изменились и правила игры: за достижение показателей теперь персонально отвечают первые руководители госорганов, кибербезопасность вынесена в отдельную стратегию национальной безопасности, а финансировать цифровизацию обещано в основном за счёт частных денег и рыночных механизмов, а не бюджета.

Чего в опубликованной части документа нет — так это слов «уведомление», «объяснение», «обжалование», «статистика ошибок». Стратегия подробно описывает, как государство будет видеть больше, считать быстрее и решать проактивнее, но не описывает, как гражданин узнает, что решение о нём приняла машина, как поймёт причину и как оспорит ошибку. Пока это документ-обещание: что из него будет исполнено, а что останется лозунгом, покажут не декларации, а бюджеты, конкретные системы и поведение государства в трудные моменты.

Бизнес-аналитик в цифровых экосистемах

В компании бизнес-аналитик выступает как инженер изменений: разбирает процессы, снижает издержки и повышает эффективность бизнеса.

В отдельном цифровом продукте он становится инженером продукта: помогает понять пользователя, улучшить путь внутри сервиса, поднять конверсию, снизить отток и сделать продукт рыночно успешным.

А в цифровой экосистеме?

Экосистема — это не один продукт, а конгломерат компаний, сервисов и информационных систем: банк, маркетплейс, доставка, такси, подписки, финтех, страхование, инвестиции, развлечения, путешествия, B2B-сервисы.

Здесь бизнес-аналитик работает уже не только с процессом и не только с продуктом. Его роль смещается к управлению клиентским капиталом или, грубо, монетизацией жизненного цикла клиента.

Главный вопрос экосистемы: как сделать так, чтобы клиент как можно больше своих жизненных задач решал внутри нашей системы — и приносил ей деньги снова и снова?

Чем больше таких сценариев проходит внутри одной системы, тем выше LTV — жизненная ценность клиента.

Рыночная сила экосистемы держится на двух источниках.

1. Прозрачность поведения клиента

Один сервис видит только кусок жизни пользователя: поездки, покупки, платежи или контент.

Экосистема видит больше: покупки, поездки, платежи, интересы, регулярные сервисы, привычки и слабые места.

Это позволяет строить профиль клиента и предлагать следующий продукт в момент, когда он с наибольшей вероятностью согласится.

2. Платформенная бесшовность

Один ID, одна оплата, одна подписка, единые бонусы, общий кешбэк, единая поддержка. Клиенту не нужно каждый раз заново регистрироваться и переносить данные.

Для клиента это удобство. Для бизнеса — снижение трения и рост выручки.

Соответственно, у бизнес-аналитика в экосистеме два главных направления работы.

1. Управлять жизненным циклом клиента

Аналитик помогает решить три задачи: дешевле привлечь клиента, больше на нём заработать и дольше его удерживать.

Первое — кросс-привлечение. Массовые продукты работают как вход в экосистему: почта, такси, доставка, маркетплейс, музыка. Но основные деньги часто лежат в других местах: кредиты, финтех, страхование, инвестиции, подписки, B2B.

Задача аналитика — спроектировать переходы между сервисами: кто, когда, где и после какого действия должен увидеть следующее предложение.

Второе — рост доли кошелька. Экосистема хочет, чтобы как можно больше ежемесячных трат клиента проходило через неё: покупки, еда, поездки, связь, кино, кредиты, бизнес-сервисы.

Аналитик ищет связки между потребностями и описывает правила: кому, когда и что предложить, чтобы это выглядело как естественное продолжение действия клиента.

Третье — удержание. Экосистема строит вокруг клиента “золотую клетку”: бонусы, кешбэк, подписки, семейные аккаунты, историю покупок, сохранённые карты, персональные условия.

Чем больше таких связей, тем труднее уйти: сгорят баллы, пропадёт кешбэк, придётся переносить данные, отключать семью, заново настраивать привычки.

2. Проектировать бизнес-архитектуру экосистемы

Чтобы всё это работало, десятки сервисов должны быть связаны между собой.

Бизнес-аналитик описывает правила единого профиля клиента, обмена данными, единого входа, общей подписки, бонусов, комиссий и партнёрского дохода.

Он также помогает управлять внутренней конкуренцией: чтобы один сервис не улучшал свои показатели ценой общей прибыли системы.

Если коротко: в обычной компании бизнес-аналитик оптимизирует процессы. В продуктовой компании помогает растить продукт. В цифровой экосистеме он проектирует маршруты движения клиента между сервисами.

Он превращает разрозненные действия пользователя в управляемый жизненный цикл: привлечь, распознать, предложить следующий сервис, увеличить долю кошелька, удержать и снова монетизировать.

Цифровой картель: экосистемы, государство и война за монополию (1/4)

Есть соблазн начать этот текст с оговорки, что сравнивать Kaspi с наркокартелем — это, конечно, фигура речи, и никто не обвиняет банк в торговле кокаином. Оговорку я сделаю, но не в том месте, где её ждут. Потому что сама по себе параллель между крупной частной инфраструктурой и картелем — не публицистическая дерзость, а вполне почтенная социологическая идея.

Историк Чарльз Тилли четверть века назад сформулировал её резко: государства Нового времени зародились как рэкет. Сначала был вооружённый человек, который обложил данью округу под предлогом защиты — защиты в том числе от самого себя. Потом этот рэкет оброс канцелярией, судами, дорогами и флагом и стал называться государством. «Государство, — писал Тилли, — это рэкет, добившийся легитимности.» А Макс Вебер ещё раньше дал определение, которое всё это удерживает: государство — это институт, претендующий на монополию легитимного насилия на своей территории. Ключевое слово не «насилие», а «монополия»: государство — это тот, кто не терпит конкурентов в праве принуждать.

Так вот. Если посмотреть на цифровые экосистемы Казахстана через эту оптику, обнаруживается, что они отрастили ровно те три функции, которые мы привыкли считать признаками если не государства, то власти. Они судят. Они собирают подать. И они располагают своей формой высшей меры. А государство, спохватившись, пошло отвоёвывать у них монополию — но не на физическое насилие, которого у них нет, а на кое-что новое.

Разберём по порядку — и на каждом шаге будем держать вторую сторону, потому что без неё это была бы агитка, а не разбор.

1. Теневой суд: параллельная юрисдикция

В районах, где государство присутствует слабо, картель берёт на себя роль арбитра: мирит соседей, наказывает воров, гарантирует сделки. Не из человеколюбия — порядок выгоден тому, кто с этого порядка кормится. Но функция выполняется: там, где не доходит государственный суд, судит тот, кто доходит.

Экосистема делает буквально то же самое, и мы все участвуем в этом ежедневно. Пассажир не заплатил водителю; продавец на маркетплейсе прислал брак; курьер не довёз заказ. Куда идёт обиженный? Не в государственный суд — это долго, дорого и по копеечному спору бессмысленно. Он идёт в службу поддержки. И там модератор или алгоритм единолично, за минуты, выносит приговор: кто прав, кому вернуть деньги, кого наказать понижением рейтинга. Миллионы таких микроконфликтов в день разрешаются внутри частного контура — и государственная правовая система из них исключена полностью. Она про них не знает и знать не может.

Вот первый и, может быть, самый недооценённый захват. Не денег — юрисдикции. Экосистема стала теневой судебной системой для всего пласта повседневных споров, который раньше либо тлел неразрешённым, либо изредка доходил до суда. Государство потеряло не доходы, а видимость: оно ослепло на территории, где идёт вся низовая тяжба общества.

И сразу вторая сторона. Этот теневой суд для большинства споров лучше государственного: быстрее, дешевле, без адвокатов и пошлин. Человек, которому вернули деньги за брак одним нажатием, не чувствует себя жертвой узурпации — он чувствует, что наконец-то всё работает. Удобство тут настоящее. Узурпация тоже настоящая. Обе разом.

Цифровой картель: экосистемы, государство и война за монополию (2/4)

2. Подать: комиссия как инфраструктурная рента

Картель собирает с бизнесов на своей территории плату за право работать — piso, plaza, плата за «крышу». Логика простая: хочешь торговать здесь — плати тому, кто контролирует «здесь».

Экосистема собирает то же самое, только называется это комиссией и оформлено договором. И размер этой подати — не абстракция, его можно назвать в цифрах. За оплату по QR — около процента (Kaspi берёт 0,95%, Halyk недавно опустил свой QR до 0,5%). За место в самом магазине экосистемы — уже не процент, а десятина и выше: комиссия Kaspi Магазина по большинству категорий около 11% без НДС, доходя до 15,5% с НДС; у Halyk Market — 12% за полную оплату и до 19% за рассрочку. А на чужих территориях — в магазинах приложений Apple и Google — подать доходит до тридцати процентов. Чем глубже ты в экосистеме, тем выше плата за вход: процент за рельс, десятина за прилавок, треть за полку в чужом телефоне.

И вот что делает эту ренту по-настоящему похожей на картельную: от неё нельзя отказаться, не умерев. Для малого бизнеса в Казахстане отключение от Kaspi Pay или Kaspi Магазина — это не «потеря канала», это смерть: там аудитория, там привычка платить, там половина оборота. Платформа не приставляет нож к горлу — ей не нужно. Достаточно того, что снаружи её периметра бизнеса просто нет. Экосистемы, по сути, приватизировали древнейшее право — право собирать налог с рыночного обмена. Только этот налог называется комиссией, и платится он не короне, а барону.

Вторая сторона: эта десятина — не вымогательство в пустоту. За неё бизнес получает доступ к аудитории, которую сам бы не собрал, логистику, которую сам бы не построил, и доверие покупателя, которое сам бы зарабатывал годами. Рента реальна — но и услуга за неё реальна. Картель, который и вправду охраняет, — это уже наполовину государство.

3. Высшая мера: цифровая смерть

У государства есть последний аргумент — принуждение: тюрьма, в пределе — физическое устранение. Монополия на насилие в чистом виде. У картеля — то же, без судебных формальностей.

У экосистемы есть свой аналог высшей меры, и он страшнее, чем кажется, именно своей будничностью. Это блокировка. Яндекс отключает курьера от заказов. Kaspi блокирует счёт ИП из-за операций, которые комплаенс счёл подозрительными. И для человека наступает мгновенная цифровая и экономическая смерть: счёт заморожен, заказов нет, оборот встал, и непонятно, к кому идти. Причём — вот ключевое отличие от государства — здесь нет ни адвоката, ни презумпции невиновности, ни состязательного процесса. Государство, отнимая свободу, обязано объясниться в суде. Алгоритм не обязан ничего. «Картель» не раскрывает своих алгоритмов — это его коммерческая тайна и его власть одновременно. Приговор выносится мгновенно, непрозрачно и без апелляции к человеку.

Это и есть та самая асимметрия видимости в её предельной форме: система видит тебя насквозь и казнит по правилам, которых ты не знаешь и оспорить не можешь.

Вторая сторона — и здесь её особенно важно удержать: за блокировкой чаще всего стоит не злой умысел, а защита. Антифрод существует, потому что мошенничество существует; счёт ИП замораживают, потому что через такие счета и вправду отмывают и выводят. Та же опаловая власть, что губит невиновного по ошибке алгоритма, ежедневно спасает тысячи других от настоящего вора. Меч не зол. Но он есть, он в частных руках, и он бьёт без суда.

Цифровой картель: экосистемы, государство и война за монополию (3/4)

Где метафора ломается — и почему об этом надо сказать

Метафора, которая льстит только себе, — это пропаганда. Поэтому назову прямо, где параллель с картелем неверна, иначе всё сказанное выше не стоит доверия.

Картель стоит на физическом насилии и вне закона. Его власть — это в конечном счёте автомат: не заплатишь — убьют, не подчинишься — исчезнешь, и уехать с его территории ты часто не можешь. Власть экосистемы устроена принципиально иначе. Она стоит на добровольном участии и договоре. Её «насилие» — это не смерть, а исключение из удобства: ты можешь уйти из Kaspi, можешь возить помимо Яндекса, можешь торговать вне маркетплейса. Будет больно, будет дорого, ты потеряешь накопленное — но ты жив, свободен и не нарушил закона, уходя. Картель отнимает жизнь; экосистема отнимает комфорт. Это гигантская разница, и стирать её ради красного словца — нечестно.

Поэтому правильнее сказать не «экосистема — это картель», а так: экосистема заняла те функции власти (суд, подать, исключение), которые мы привыкли считать монополией государства, — но заняла их мягкими, договорными, добровольными средствами, а не насилием. Она не преступник. Она — новый центр силы, выросший в пустоте, которую государство не заполняло. И именно это государство наконец заметило.

Ответный удар: реконкиста

Осознав, что на цифровой территории завелись центры силы, которые судят, облагают и кaрают помимо него, государство пошло в контрнаступление. И всё, что мы разбирали как сухую техническую реформу — единый QR, цифровой тенге, система мгновенных переводов, обязательная интероперабельность, — в этой метафоре читается как ввод федеральных войск в провинции, отбившиеся к баронам.

Но обратите внимание, что именно государство отвоёвывает. Не торговлю — торгуйте. Не доставку, не кредиты, не магазины — это всё остаётся частным. Государство заходит ровно в две точки и говорит баронам: «Дороги, по которым ездят ваши деньги, и паспорта, по которым вы узнаёте людей, будут моими». Платёжные рельсы — национальные, и пользоваться ими обязаны все. Идентификация граждан — через государственный узел. Это и есть тот инвариант, на котором мы остановились в большом разборе: государство открывает всё, кроме денег и данных. Вебер сказал бы, что государство восстанавливает монополию — но не на насилие, а на инфраструктуру узнавания и расчёта. В цифровом мире сюзерен — не тот, у кого армия, а тот, по чьим рельсам текут деньги и чьим паспортом меряют человека.

Оружие реконкисты — принудительная интероперабельность. Единый QR ломает глухие заборы частных контуров: плати кодом любого банка где угодно. Цель прямая — лишить «цифровых баронов» эксклюзивной власти над пользователем, разомкнуть замок, выпустить клиента из вотчины.

Цифровой картель: экосистемы, государство и война за монополию (4/4)

Но: симбиоз вместо уничтожения

И вот тут — финальный поворот, без которого вся картина была бы наивной. В Латинской Америке государство, как правило, не уничтожает картели. У него не хватает рук, чтобы самому управлять трущобами, собирать там подати и поддерживать порядок. Поэтому оно договаривается: вы держите территорию, мы закрываем глаза, а кое-что вы делаете для нас.

В цифровом мире — ровно то же. Государство не может посадить инспектора к каждому таксисту и к каждому продавцу помидоров, чтобы тот платил налог. У него нет такой капиллярной сети. А у экосистемы — есть. И государство делегирует ей часть своей властной монополии. Когда Kaspi или платформа автоматически считает и удерживает налог с предпринимателя и отправляет его в казну, экосистема выступает в роли шерифа, собирающего подать в пользу короны — или, если угодно средневековым языком, откупщика налогов. Та самая машина формализации, которая втягивает серую экономику на свет, — это ведь и есть барон, собирающий для сюзерена то, до чего у сюзерена не дотягиваются руки. И за одну только эту услугу государству выгоднее держать барона живым и при деле, чем рубить ему голову.

Итог: не война на уничтожение, а передел границ

Сложите всё вместе, и станет видно, что происходящее в 2026 году — не казнь экосистем и не их триумф над государством. Это передел границ суверенитета. Государство не хочет убивать баронов — они слишком удобны, эффективны и уже собирают для него налоги. Оно хочет другого: превратить дерзких баронов-разбойников в покорных вассалов. Оставить им вотчины — торговлю, доставку, кредиты, — но забрать сюзеренные регалии: рельсы, по которым текут деньги, и паспорт, которым меряют человека. И заставить баронов работать на главную цель короны — на прозрачность общества перед лицом государства. На легибельность.

Битва за единый QR — это генеральное сражение той войны. Решается в нём не техническая мелочь про QR-коды, а феодальный вопрос: кто в этом тандеме сюзерен, а кто вассал. Останутся ли бароны хозяевами своих замкнутых вотчин — или станут операторами государственной инфраструктуры, богатыми, заметными, но больше не владеющими ключом от пользователя.

И последнее — потому что соблазнительно закончить на стороне государства, а это была бы половина правды. Стоит спросить: а нам, гражданам, зажатым между бароном и короной, какой исход лучше? Мир конкурирующих частных баронов плох тем, что власть в нём бесконтрольна и непрозрачна: алгоритм казнит без суда, и пожаловаться некому. Но мир единого цифрового сюзерена плох по-своему: когда рельсы, паспорт и видимость всех денег сходятся в одной точке, и точка эта — государство, исчезает последнее, что давала конкуренция баронов, — возможность уйти от одного к другому. Бесконтрольная частная власть и бесконтрольная государственная — это два разных страха, и не очевидно, который меньше. Мы меняем мир многих баронов на мир одного сюзерена. Кому от этого станет свободнее — барону, короне или продавцу помидоров посередине, — и есть настоящий вопрос, который решается сейчас, пока мы платим по QR, не задумываясь, чей он.

Цифровые экосистемы Казахстана

Несколько дней собирал данные по нашим экосистемам, платформам, их показателям, историям успеха и неуспеха. Также попытался дать аналитику и интерпретацию трендов. Текст получился длинный.

Здесь - https://gist.github.com/nikolaysudnikov/0323799f0294ac364bc67a04b6eb000e

Или здесь - https://docs.google.com/document/d/1-xmgnILSmZ6YKu6CQTWD8pZb8ZgIRhMT5SjT9DQt0Gs/edit?usp=sharing

Открытые данные в Казахстане: слой, которого почти нет

Провел исследование по открытым данным: типы данных, типы аналитиков открытых данных, режимы работы.

Некоторые находки:

- Открытые данные открыты ровно настолько, чтобы на них посмотреть. Как только хочешь не посмотреть, а скачать и посчитать — портал тут же вспоминает про регистрацию, токен и ЭЦП. Аудит начинается там, где у обычного человека кончается терпение.

- Независимым тут бесплатно не побыть. Кто продаёт аналитику — сидит на госданных. Кто живёт на грантах — уязвим (в 2021-м несколько таких НПО на три месяца приостановили за «ошибки» в отчётности по грантам, потом отыграли назад). А кто делает всё даром и на энтузиазме — выгорает. Свободного и при этом живого угла просто нет.

- Государство отчитывается тем, сколько наборов данных выложило (больше 3000!), а не тем, годятся ли они хоть на что-то. Свежие, полные, рабочие? Проверять почти некому. Международные open-data рейтинги ставят нас где-то между «застряли» и «середнячок».

- Камеры, биометрию, цифровую карту семьи данными не проверишь — наружу данных просто нет. Заходить приходится с других сторон: через закон и через то, кто выиграл тендер на эти самые камеры. Прямого аудита по данным у закрытых систем мы так и не нашли.

- Самый активный игрок в этом поле за последние годы — само государство. Только строит оно не инструменты, чтобы граждане видели его, а наоборот — чтобы оно видело граждан: eOtinish, Smart Data Ukimet, цифровая карта на 6,3 млн семей. Новых же крупных внешних проверяющих после 2020-го не появилось вообще. (Не то чтобы одно вытеснило другое — просто динамика однобокая. Хорошо это или тревожно — смотря как смотреть.)

- Главный волонтёрский проект открытых данных: в описании бодро написано «обновляется регулярно». Последний коммит — 2020 год. Шесть лет как «регулярно».

- Место в зарубежном рейтинге готовности к ИИ прописано в нацплане прямой целью — расти минимум на позицию в год. То есть чужую методику назначили себе KPI.

Подробно — в лонгриде:

- Гугл док - https://docs.google.com/document/d/1zgSZ1URCZOKRjmvXLds05SzalPjJGzvPSFfwnj2nrm0/edit?usp=sharing
- PDF - https://drive.google.com/file/d/1vXK93y79uLDUem8lMxATDFlApYBj1eiy/view?usp=sharing

Продакт: племя без твёрдого навыка (1/2)

Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Сегодня — про продакт-менеджера: племя, у которого как будто нет твёрдого навыка, и про его тихую войну с теми, у кого ремесло можно предъявить.

Первое правило продакта — Правило пустых рук. И сразу уточнение, иначе несправедливо: дело не в том, что у продакта нет навыка. Навыков хватает — дискавери, стратегия, юнит-экономика, приоритизация, интервью, эксперименты, метрики. Дело в том, что у него нет собственного артефакта — вещи, которую можно положить на стол и сказать «вот это сделал я». Код написал инженер. Макет — дизайнер. Запрос собрал аналитик. А продакт оставляет после себя странные следы: решение, отказ, приоритет, суженный скоуп, незапущенную фичу, вовремя остановленный спор. Его работа живёт не в предмете, а в направлении.

Оттого роль и расплывчата — само племя не может себя описать: годами в их чатах всплывает «а где вообще понимают, чем занимается продакт?», и кто-нибудь заводит очередной опрос «кто это и чем занимается». Продакта, проджекта, владельца продукта схлопывают в одно, в вакансиях пишут «проджект с переквалификацией в джуниор-продакта». Но тут важная развилка, без неё неточно: в слабой системе продакт и правда часто диспетчер и секретарь бэклога, а в зрелой — тот, кто отвечает за выбор. Дальше — про вторую, не про титул в трудовой.

Тревога у него особая. Инженер боится, что плохо пишет код, — но код-то вот он. А продакт боится тише: у всех вокруг ремесло с артефактом, у него — встречи да приоритеты, и сосущее «а вдруг я просто накладные расходы». Цех это чувствует: «а что ты, собственно, делаешь? мы же это построили». В их собственных разговорах честнее некуда — дисконнект, мол, между технарями, которые делают большую часть работы, и теми, кто «задаёт вектор». А с ноукодом подоспел и миф освобождения: раньше бизнес зависел от непонятных парней в растянутых свитерах, теперь можно и без них.

Но вот тут начинается интересное. Презрение к продакту — это защита. Инженеры, держатся за свой предъявляемый навык как за доказательство, что мы чего-то стоим, и злимся на того, чью ценность так не докажешь, — потому что втайне подозреваем, что решать, что вообще строить, важнее, чем хорошо это строить, а есть ли у нас это «решать», не уверены. Поэтому невидимость продакта — не слабость, а устройство роли. Он единственный в комнате не влюблён ни в архитектуру, ни в красивый макет — и потому может рассудить между ними в пользу не кода и не дизайна, а в пользу того, кому это всё нужно. А ценность такого судьи всегда в негативном пространстве: в фиче, которую не построили; в драке, которая не рванула; в скоупе, который не поплыл. Чем лучше продакт, тем невидимее его вклад — потому что лучшее, что он делает, это то, чего не случилось.

А раз вклад невидим в момент, когда его предъявляют, то проверяется он позже — рынком. И это ключ ко всему, включая то, что в этой войне поменял ИИ.

Продакт: племя без твёрдого навыка (2/2)

Про отложенную доказуемость и про то, как ИИ переписал цену труда.

Главная особенность продакта — отложенная доказуемость. Его работу нельзя проверить в момент, когда её предъявляют, как проверяют код или запрос. Она проверяется потом: рынком, пользователями, скоростью команды, отсутствием лишних фич, снятой неопределённостью. И его главный навык — целеполагание: решить, что вообще стоит строить, для кого и зачем, и отвечать головой за то, нужно ли это рынку. Этому нельзя научить, как синтаксису Python, по чек-листу. Но этому можно натренироваться — рынком, провалами, насмотренностью, сотней пользовательских интервью и ответственностью за последствия. Беда в другом: пока тренируешься, навык выглядит как ничто, и у мастера и у пустозвона он на вид одинаков — ровно до того времени, когда ответит рынок.

Теперь про ИИ, аккуратно. ИИ не «съедает ремесло». Он дешевит воспроизводимый слой ремесла: типовой код, типовой макет, типовой текст, типовой отчёт. И инженерия с дизайном никуда не деваются — они едут вверх: к архитектуре, постановке задачи, проверке, ответственности. То есть дешевеет само производство вещи, а дорожает право решить, какую вещь вообще делать. А это право всегда было выше воспроизводимого слоя — там, где живёт продакт.

И вот честный итог — он не про то, что продакт победил. Он про то, что цена разных видов труда поехала. Воспроизводимое дешевеет у всех: и у инженера-исполнителя, и у продакта-координатора, который был переводчиком да диспетчером. А дорожает выбор и ответственность за него: у инженера-архитектора, у продакта, который ставит цель. Одна и та же волна, и кого она топит, а кого выносит, зависит не от твоего титула, а от того, был ты на воспроизводимом слое или на слое выбора.

И тут инженерам надо обеспокоенно сглотнуть. Некоторые не уважали продакта за то, что его работу нельзя предъявить руками. А оказалось, что предъявляемое руками — ровно то, что дешевеет первым. Так что война инженера с продактом была вообще не про то, кто круче. Она про то, что в цифровом труде теперь дефицитно: не производство вещи, а право решить, какую вещь делать, и готовность отвечать за этот выбор. Это и есть тихая перестройка всего цеха — и того, у кого пустые руки, она впервые делает не самым подозрительным, а самым нужным.

А настоящий он или блеф — по-прежнему покажет только рынок.

"Смотрящий" vs. "культуртрегер": цифровизация

"Быть не только "цивилизованным бандитом", но поставить целью развитие свободной, дееспособной, интеллектуальной личности - есть ли примеры таких государств в мире?" - таким вопросом я озадачился.

Выше я публиковал исследования об истории развития казахстанской идеологии цифровизации ("цифровой смотрящий") и целей государственной ИИ-политики (еще более эффективный "цифровой смотрящий"). В итоге, что я нашёл в новом исследовании:

1. Таких государств практически нет. Даже обетованная земля верующих в либеральную демократию - Великобритания и США - это государства надзиратели. Только там лучше чем у нас с независимыми судами и гражданское общество наглее и дееспособнее. Но и у них тоже не особо-то получается: они регулярно проигрывают в судах попытки не быть "под колпаком у Мюллера" (с).

Однако есть несколько обнадеживающих примеров.

2. Тайвань. Платформа vTaiwan, государственный портал Join, Polis. Очень эффективный инструмент обсуждения и согласования государственной политики с гражданами. Алгоритм рисует карту мнений и показывает где мнения сходятся. Цель - развитие совещательной дееспособности общества, вплоть до власти над самой технологией. Впрочем, это появилось не просто так, от благонамеренности власти, а в результате внутреннего кризиса и сильного сопротивления общества попыткам тайных переговоров с Китаем.

3. Барселона. Они перевернули обычную идею умного города, которая обычно строится на присмотре за гражданами, и попытались вернуть гражданам контроль: Decidim - согласование бюджетов и контроль над их использованием; DECODE - решение какие свои данные предоставлять.

4. Финляндия. Продекларировала задачу "обучить основам ИИ один процент населения". Идея проста и почти противоположна надзору: знание о технологии - предпосылка того, чтобы её можно было демократически ограничивать. Дееспособная личность, способная спросить с алгоритма. Впрочем, там есть двойное дно. Как выясняется, главный мотив, всё-таки, не развитие личности, а "нехватка инвестиций в технологическом соперничестве с США и Китаем".

5. Уругвай. Государственная политика «один ноутбук - одному ребёнку»: каждому ученику и учителю государственной школы выдали персональный компьютер. Право на "цифру" как базовое. Вне зависимости от государственных целей надзора и управления. В итоге получилось не очень, но они пытались.

6. Эстония. Честно сказать, там тоже государство - "цифровой смотрящий", но они сделали шаг в сторону прозрачности - показывать гражданам детально что именно видит государство.

7. Индия. Главной целью заявлено развитие граждан и предоставление им возможностей. В этом их отличие от нас: у нас государство объявляет главной целью "присматривать", а развивать - второстепенная. У них главная цель: развивать, но при этом не терять возможности "присматривать".

Сказать, что в казахстанской цифре нет ничего развивающего, было бы неправдой. Развивающие нити есть: мотив включения (село, регионы, доступ), масштабные программы цифровых и ИИ-навыков, и даже риторический ход 2019 года про «слышащее государство». Но в разборе о диспетчеризации показано, что всё это - нити подчинённые: «слушание» там работает как сбор сигнала для управления, а не как наделение общества властью говорить с собой; навыки и включение пристроены к проекту государственной способности, а не наоборот.

Ну и есть нюанс: культуртрегерство - меч обоюдоострый. Подробнее в лонгриде.

Ссылки:
- Гуглдок - https://docs.google.com/document/d/1ziILoJYvfR1igyQtZTp19W7QGKBqm7pPPX-6fuVmFdU/edit?usp=sharing
- PDF - https://drive.google.com/file/d/1t7H9rEtoOm0Ia8-S8KaPeFCTnHrAXaZ6/view?usp=sharing

Цифровой улус, или Как сверяться с чужим табелем и при этом числить себя наследником Чингисхана (1/3)

Будет длинно, местами обидно и с отсылками – но потерпите, оно того стоит. Разговор пойдёт о том, как мы умудряемся одновременно делать две взаимоисключающие вещи и в упор не замечать подвоха.

Вещь первая. Есть у нашей цифровой стратегии одна милая черта, на которую почему-то не принято обращать внимания вслух. Мы пишем себе в национальные планы цели – и цели эти сформулированы… через чужие рейтинги. Не «хотим, чтобы человеку жилось лучше», не «хотим уметь то-то и то-то», а буквально: подняться в индексе готовности к ИИ, который считает британская контора Oxford Insights (причём отдельно по графам «Видение» и «Этика», умри всё живое); попасть в первую десятку по онлайн-услугам; занять в ооновском индексе е-правительства местечко повыше нынешнего двадцать четвёртого. И вот это всё гордо подаётся как достижение.

Остановитесь на секунду и вдумайтесь, что это вообще такое. Это значит, что образ нашего будущего рисуем не мы. Его рисует тот, кто придумал методику. Мы – отличники, прилежно решающие чужую контрольную и трепетно ждущие чужой оценки в чужом дневнике. Поза, прямо скажем, не очень-то ханская.

А теперь – внимание, тут начинается самое смешное – те же самые люди (ну, по крайней мере, из той же башни) одновременно замахнулись на преемство от Золотой Орды. По-крупному. Семисотпятидесятилетие отпраздновали, мавзолей Жошы в Улытау отстроили, целый Институт изучения улуса Джучи завели, «золотая колыбель казахской государственности», Орда как древний исток, «Мәңгілік Ел» как вечность, цифра как светлое будущее – всё это сшито в один большой нарратив про вечную державу. Курултай, опять же, возродили – и первый, символично, собрали прямо у того самого мавзолея.

И вот тут вылезает противоречие, которое лично мне покоя не даёт.

Преемство от собственной цивилизации – это ведь, по логике вещей, претензия на собственные ценности. Ты говоришь: я наследник великого, я не вчера родился, у меня своя мерка вещей. Но как это совмещается с тем, что свою мерку вещей ты определяешь по чужому рейтингу? Это же два взаимоисключающих жеста в одном флаконе. С одной стороны – «мы наследники империи, перед которой полмира платило». С другой – «оцените нас, пожалуйста, по вашей шкале, мы старались, вот, в десятку почти попали». Либо ты субъект со своей линейкой, либо прилежный сдатчик чужого экзамена. Третьего, как говорится, не дано – а у нас как-то умудряются сидеть на обоих стульях разом.

Причём это не только про красивые слова. Это про вполне материальную колею. Сырьевая специализация – она ведь не только про нефть и металл. В цифре у неё ровно та же логика: ты потребитель чужих платформ, получатель чужих стандартов, сдатчик чужих тестов. Рейтингополучатель. Та же сырьевая роль, только в новых блестящих «инновационных» одёжках.

И вот здесь обычно говорят: ну и что? Ну, вторичные, ну, периферия, эка невидаль, зато спокойно. Подумаешь, не мы правила пишем – нам бы своё освоить. И вот это «эка невидаль» – самое опасное место во всей истории. Потому что вторичность не так безобидна, как кажется на первый взгляд.

Цифровой улус, или Как сверяться с чужим табелем и при этом числить себя наследником Чингисхана (2/3)

Вещь вторая, и тут улыбаться перестают.

Чтобы это увидеть, надо посмотреть, кто и с какими, простите, убеждениями пишет сейчас доминирующие стратегии ИИ. А пишет их довольно узкая компания – и компания, прямо скажем, с характером. Алекс Карп из «Палантира» (того самого, что строит софт для разведок и армий), его партнёр и сооснователь Питер Тиль, плюс примкнувший к ним Эрик Шмидт. У Карпа есть программная книжка – «Технологическая республика», – где прямым текстом: у Кремниевой долины моральный долг перед мощью Запада, эпоха ядерного сдерживания кончается, и место атомной бомбы занимает ИИ как новый решающий аргумент. «Оппенгеймеровский момент», ни больше ни меньше. И подзаголовок славный: «Жёсткая сила, мягкая вера». А «мягкая вера» в их же изложении – это вера в превосходство Запада и его право вести за собой, против, цитирую близко к тексту, «пустого и полого плюрализма».

И – вот теперь самое для нас личное – в собственной выжимке из этой книги, которую «Палантир» вывесил у себя, прямым текстом сказано: культуры, мол, не равны. Одни произвели жизненно важные прорывы, другие – «дисфункциональны». Это не я придумал и не злые критики дорисовали – это формулировка самой конторы. За это всё хозяйство и назвали «технофашизмом» (ярлык навесили философ техники Кукельберг и экономист Варуфакис – не я, я тут приговора не выношу). Сам Карп, понятно, описывает свою позицию иначе – как оборонительную западную силу против реальных угроз. Спорить, кто прав, я сейчас не буду; я просто показываю расклад.

А расклад такой. Если возобладает вот эта логика – а она вполне себе на марше, – то мир превращается в меню, где у кого воля и технология круче, тот и заказывает музыку, а заодно решает, кто за столом «первосортный», а кто «дисфункциональный» и подлежит, скажем так, доработке. И вот в этом мире занять позицию прилежного рейтингополучателя – это уже не невинно. Это согласие на второсортность. Это заранее, авансом подписанное согласие быть «перевоспитанным», если вдруг твою культуру признают неполноценной те, кто назначил себя культуртрегерами. Потому что – вдумайтесь – приняв чужую рамку оценки, ты автоматически принимаешь и назначенное тебе в ней место. А оно, знаете ли, может оказаться не в первом ряду.

И тонкость даже не в том, чтобы оказаться внизу таблицы. Тонкость в том, что ты вообще соглашаешься, чтобы тебя мерили по чужой линейке. Ты становишься объектом в чужой иерархии вместо субъекта в своей. Один критик хорошо сказал про инструменты «Палантира»: они, мол, не для того, чтобы служить вашей политике, – они для того, чтобы проводить чужую. Вот она, точная форма подчинения: ты вроде и включён, да, но как инструмент, как чужой дрон, реализующий цели внеположного тебе центра.

А теперь самая неуютная для нас деталь, после которой обычно тянутся за валидолом. Ту же «Технологическую республику» ругают за культ «тотальной видимости», за сведение всех потоков данных в единую оперативную картину, где живое трение демократии – не фича, а баг, который надо инженерно вычистить. Так вот это же – слово в слово – наша цифровая стратегия «диспетчеризации». Единое окно, ситуационные центры, видеоаналитика, «диспетчерская видит зал, а зал диспетчерскую – нет». То есть домашнюю версию ровно того операционного ядра, которое те ребята экспортируют как новый миропорядок, мы у себя уже построили. И при этом – повторюсь – снаружи остаёмся рейтингополучателем. Эпигонство, стало быть, у нас двойное: ядро чужой машины собрали внутри, а подчинённый ранг приняли извне. Не лучшая комбинация, прямо скажем.

Цифровой улус, или Как сверяться с чужим табелем и при этом числить себя наследником Чингисхана (3/3)

Ну и третья вещь – собственно про Орду, которой я вас всё это время мариновал.

«Хорошо, – скажете вы, – а Орда-то тут при чём? Вот же она, своя, родная, доставайте её из сундука и стройте на ней цивилизационную самость». А вот тут второй сюрприз: Орда – это тоже развилка. И обе дороги из неё настоящие, хе.

Дорога первая. Можно прочитать Орду как машину власти. Ям – это ведь, если честно, никакой не «свободный поток», а гениальная система контроля на расстоянии: гонец, свежий конь, двести-триста вёрст в сутки, империя как на ладони. Десятичная решётка, перекроившая роды в управляемую сетку. Пайцза как жетон центральной команды. Прочитай Орду так – и получишь не что иное, как ту же диспетчеризацию, только переименованную. «Мы не копируем Эстонию, мы возрождаем Ям». Красиво, по-нашему, с чапаном поверх. Эпигонство вроде как снимается – а телос, то есть куда вся эта телега едет, остаётся прежним: видеть и управлять. Это дорога вглубь несвободы, и она, честно скажу, самая лёгкая и самая вероятная.

Дорога вторая. А можно прочитать ту же самую Орду совершенно иначе – и это будет не менее честно. Потому что та же империя была ещё и открытым потоком (богатство шло от транзита, а не от запертых сундуков), и портативной грамотой, по которой человек носил свои права при себе, и общим законом, которому подчинялся даже хан (ну, по крайней мере, так гласит красивая версия), и веротерпимостью, и совещательным курултаем, и кочевой мобильностью без единой точки отказа. Сложи это в цифру – и получишь совсем другое государство. Открытый евразийский коридор данных вместо крепости. Цифровая пайцза – то есть твои данные у тебя в кармане, а не в чужом сейфе. Цифровая яса – закон, связывающий и самого смотрящего, а не только тебя, грешного. Цифровой курултай как настоящая, а не церемониальная совещательность. Многоязычный ИИ вместо единого шаблона. Распределённая, антихрупкая архитектура, которую не выключить одним рубильником (привет январю двадцать второго). Это дорога к свободе. И – та же самая Орда.

Вот в чём весь фокус. Орда не даёт нам готового ответа. Она даёт выбор. Можно пойти по ней вглубь несвободы – и тогда «возрождение Орды» окажется просто красивым именем для камеры наблюдения. А можно по ней же – к свободе. И обе ветви имеют полное право называться подлинными; историк вам ни одну не запретит.

Только давайте честно про цену. Ветвь свободы дороже. Намного. Потому что все её опоры – открытый коридор, пайцза в кармане у гражданина, закон над смотрящим, живой курултай, рассеянная архитектура – делают одно и то же: раздают контроль наружу. А вся наша нынешняя цифровая конструкция держится ровно на обратном – на удержании. Государство в этой модели готово открыть что угодно: рынки, услуги, активы. Не открывает оно ровно двух вещей – денег и данных. А свобода требует отдать как раз данные. То есть ровно то, ради удержания чего вся диспетчерская и затевалась. Поэтому ветвь несвободы дешёвая (поменял вывеску – и готово), а ветвь свободы дорогая (надо отдать рычаг, на котором всё стоит).

И смысл всей этой затеи – назвать вещи «цифровым улусом» – вовсе не в том, чтобы выдать начальству готовую программу (упаси боже, ещё чего). Смысл в том, чтобы вытащить выбор на свет. Чтобы неосознанный дрейф – вот это вечное сверение с чужим табелем, эта тихая, привычная, уютная вторичность – стал наконец осознанным цивилизационным решением. С развилкой. С ценой. С пониманием, что у каждой дороги своя плата и свой пункт назначения.

Куда идти – это, уж простите, не мой вопрос и не вопрос этого текста. Моё дело – показать, что развилка есть, что обе дороги настоящие и что за каждую придётся платить. А выбирать – это вам, дорогие наследники Чингисхана )) Вам и решать, наследники чего вы на самом деле: открытой степи, по которой шёл весь мир и которая сама задавала правила, – или просто очень большой диспетчерской с красивым древним именем.

Курс мышления для школьников и для себя

Наконец-то завершил публикацию курса "Физическое мышление"

Курс, строго говоря, не по физике, а по формированию концептуального мышления. Проблема школьного и вузовского обучения, которую в свое время очень красочно описал Фейнман:

"В 1951 году физик Ричард Фейнман приехал в Бразилию читать лекции студентам. Он обнаружил, что бразильские студенты идеально знают формулы оптики и механики, могут быстро подставить числа, получить ответ. Когда Фейнман спрашивал: «что такое угол Брюстера?» – они отвечали безупречно, с формулой. Когда Фейнман спрашивал: «посмотрите на воду в заливе, как поляризован от неё свет?» – студенты не понимали, о чём идёт речь.

«После длительного расследования, – писал Фейнман, – я, наконец, понял, что студенты все запоминали, но ничего не понимали. Когда они слышали "свет, отражённый от преломляющей среды", они не понимали, что под средой имеется в виду, например, вода».

Принципы в курсе, вроде бы не сложные. Но им не учат прямо, а самостоятельно до них доходят обычно только в магистратуре или докторантуре (впрочем, не все). Но им можно учить уже в школе. Можно на первых курсах вузов. И этим сделать студентов и будущих специалистов в любой области гораздо умнее.

Как это работает? Приведу пару примеров базовых концептов, которые полезны не только физикам, но и аналитикам. В которых аналитики постоянно ошибаются.

1. Три слоя: явление / модель / описание

Самая частая ошибка аналитика — он смешивает три вещи: явление (что на самом деле делают пользователи и бизнес), модель (концептуальная картина области — сущности, процессы, правила) и описание (артефакты: ER-диаграмма, UML, ТЗ, схема БД, код). Команда начинает относиться к схеме данных так, будто она и есть область: «в системе нет такого поля, значит клиент так делать не может» — это путаница описания с явлением. Или «в ТЗ так написано» — будто ТЗ это реальность.

2. Выделить систему: граница

Скоуп. Утверждение курса — «если вы не сделали явного выбора границы, вы сделали его неявно, и неявный выбор не проверяется» — это вся проблема границ требований в одном предложении. Споры «это в скоупе или нет», провалы на интеграциях, дыры в ответственности между командами — почти всё это непроведённые или неявно проведённые границы.

3. Границы применимости

«Модель без названных границ — суеверие». Аналитик, написавший требования без явных допущений и без нефункционального конверта, написал суеверие, а не модель. Потом система «падает» под нагрузкой, и все удивлены — хотя падение это просто невысказанное допущение, покинувшее свой диапазон.

4. Типизация
5. Среднее по времени vs среднее по ансамблю
6. Количество vs смысл; бит как физический объект
7. Симметрия и инварианты
8. Случайность ≠ незнание
9. Масштаб и эмерджентность

(UPD. Это был не перечень разделов курса, а примеры некоторых концепций, которые там раскрыты).

Ну и много еще чего концептуального есть в курсе. Всё это на примерах, формулах, подробных пояснениях. С тестами и практическими заданиями. Курс никому не рекомендую, т.к. делал его для развития мышления двух конкретных человек. Но вы можете. Бесплатно. Ссылка на регистрацию - https://antitreningi.ru/lbesmiyp

Идея курса возникла давно после прочтения книги "Интеллект-стек" Анатолия Левенчука. Можно скачать здесь - https://disk.yandex.ru/i/8MMr-Ejzwij5uA