Человек как кластер MCP-серверов, общество как симбиоз людей, организаций и их клонов – к чему всё идёт (2/2)
Организации как кластеры (и смерть бюрократии)
Компании уже ползут туда, но пока рожают кривых франкенштейнов. Скоро организационный кластер станет архитектурной нормой. Снаружи — витрины для клиентов и регуляторов, внутри — жестко нарезанные права доступа. Каждому сотруднику выдается его кусок корпоративного кластера, зашитый под конкретную роль.
Бесконечным совещаниям по согласованию календарей придёт конец — это уходит в M2M. Людям оставят только то, где алгоритмы пасуют: реальный креатив, интуицию, разруливание политических конфликтов и переговоры, где ставки слишком высоки.
Государство доползет следом с лагом лет в 10–15. В идеале налоги — это тихий фоновый API-вызов между вашим фин-узлом и налоговой. В худшем — это будут те же «Госуслуги», но в профиль, где ваш кластер будет неделями виснуть, пытаясь получить цифровую справку о наличии цифровой справки.
Двухэтажный социальный граф
Сейчас у нас один социальный граф (кто, с кем, о чем). Завтра он станет двудольным. Ваш кластер будет общаться с тысячами других узлов. Это будет постоянный фоновый треп: ассоциации, комитеты, рабочие группы будут генерить иллюзию вашей бурной активности.
Мы получим феномен «социального присутствия без включения мозга». Вы вроде бы в тусовке, но 90% смолл-тока и кивков генерит ваш агент. Насколько в этом останется вас — зависит от того, насколько жестко вы настроите политики и будете ли вообще читать логи своих узлов.
Проблемы, о которые мы разобьем лоб
Утопия — это здорово, но на практике нас ждет корпоративный ад, если не решить базу:
• Вендор-лок. Если не будет открытых стандартов, мы получим рабство похуже закрытых экосистем бигтеха.
• Портативность. Право забрать свой бэкап агента и уйти к конкуренту без потери «памяти» и связей.
• Крипто-айдентика. Как математически доказать, что ваш агент — это вы, а не скам-бот?
• Юридическая ответственность. Если ваш агент подписал NDA и криво слил данные, кто садится в тюрьму? Вы или разработчик модели?
• Маркировка. Агент обязан кричать, что он агент. Иначе мы утонем в паранойе.
• Антимонополька и неравенство. У кого-то будет элитный оркестратор, а у кого-то бесплатный тупой бот, который будет сливать все переговоры. Это новый виток цифровой сегрегации.
• Наследование. Что делать с узлом, когда владелец умер? Кто гасит этого «цифрового зомби»?
Это не проблемы далёкого будущего. Эту архитектуру нужно закладывать уже сегодня.
Итого (вместо морали)
ИИ-клоны - то не апдейт для мессенджера. Это перекраивание самой ткани социальной реальности. Рутина, админство и ритуалы уйдут машинам. Слабые связи будут поддерживаться на автопилоте. Календарь перестанет быть вашим интимным блокнотом и станет вычислимым ресурсом. А ваш «публичный образ» окончательно отделится от вас и заживет своей жизнью, по заданным вами политикам.
Это не киберпанк и не антиутопия. Это просто новая инфраструктура. И если мы не спроектируем её нормально — технически, юридически и культурно — в ближайшие десять лет, её спроектируют за нас. И мы заживём в мире, где у государства и корпораций — стальные кластеры с боевыми оркестраторами, а у вас — бесплатный бот, который сольёт всё, что у вас есть, и заодно тихонько проголосует за нужного кандидата.
На хабре, с картинками - https://habr.com/ru/articles/1036498/
Организации как кластеры (и смерть бюрократии)
Компании уже ползут туда, но пока рожают кривых франкенштейнов. Скоро организационный кластер станет архитектурной нормой. Снаружи — витрины для клиентов и регуляторов, внутри — жестко нарезанные права доступа. Каждому сотруднику выдается его кусок корпоративного кластера, зашитый под конкретную роль.
Бесконечным совещаниям по согласованию календарей придёт конец — это уходит в M2M. Людям оставят только то, где алгоритмы пасуют: реальный креатив, интуицию, разруливание политических конфликтов и переговоры, где ставки слишком высоки.
Государство доползет следом с лагом лет в 10–15. В идеале налоги — это тихий фоновый API-вызов между вашим фин-узлом и налоговой. В худшем — это будут те же «Госуслуги», но в профиль, где ваш кластер будет неделями виснуть, пытаясь получить цифровую справку о наличии цифровой справки.
Двухэтажный социальный граф
Сейчас у нас один социальный граф (кто, с кем, о чем). Завтра он станет двудольным. Ваш кластер будет общаться с тысячами других узлов. Это будет постоянный фоновый треп: ассоциации, комитеты, рабочие группы будут генерить иллюзию вашей бурной активности.
Мы получим феномен «социального присутствия без включения мозга». Вы вроде бы в тусовке, но 90% смолл-тока и кивков генерит ваш агент. Насколько в этом останется вас — зависит от того, насколько жестко вы настроите политики и будете ли вообще читать логи своих узлов.
Проблемы, о которые мы разобьем лоб
Утопия — это здорово, но на практике нас ждет корпоративный ад, если не решить базу:
• Вендор-лок. Если не будет открытых стандартов, мы получим рабство похуже закрытых экосистем бигтеха.
• Портативность. Право забрать свой бэкап агента и уйти к конкуренту без потери «памяти» и связей.
• Крипто-айдентика. Как математически доказать, что ваш агент — это вы, а не скам-бот?
• Юридическая ответственность. Если ваш агент подписал NDA и криво слил данные, кто садится в тюрьму? Вы или разработчик модели?
• Маркировка. Агент обязан кричать, что он агент. Иначе мы утонем в паранойе.
• Антимонополька и неравенство. У кого-то будет элитный оркестратор, а у кого-то бесплатный тупой бот, который будет сливать все переговоры. Это новый виток цифровой сегрегации.
• Наследование. Что делать с узлом, когда владелец умер? Кто гасит этого «цифрового зомби»?
Это не проблемы далёкого будущего. Эту архитектуру нужно закладывать уже сегодня.
Итого (вместо морали)
ИИ-клоны - то не апдейт для мессенджера. Это перекраивание самой ткани социальной реальности. Рутина, админство и ритуалы уйдут машинам. Слабые связи будут поддерживаться на автопилоте. Календарь перестанет быть вашим интимным блокнотом и станет вычислимым ресурсом. А ваш «публичный образ» окончательно отделится от вас и заживет своей жизнью, по заданным вами политикам.
Это не киберпанк и не антиутопия. Это просто новая инфраструктура. И если мы не спроектируем её нормально — технически, юридически и культурно — в ближайшие десять лет, её спроектируют за нас. И мы заживём в мире, где у государства и корпораций — стальные кластеры с боевыми оркестраторами, а у вас — бесплатный бот, который сольёт всё, что у вас есть, и заодно тихонько проголосует за нужного кандидата.
На хабре, с картинками - https://habr.com/ru/articles/1036498/
👍2🔥1
Аналитик как главный вход в IT
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Я провожу серию социологических исследования цифрового класса: там много сложных методологически нагруженных конструкций. Понял чего мне не хватает: легких этнографических зарисовок по разным "племенам" цифрового народа. Начнем с аналитиков.
В айти можно войти двумя путями. Узкий — через код: профильное многолетнее образование или раннее самообучение, а часто и то и другое. Широкий — через анализ. Это и есть знаменитое «войти в айти», и идёт через него аналитик.
Понаблюдайте, кто именно идёт. Бывшие учителя, юристы, филологи, экономисты, банковские клерки, вчерашние HR. Люди, которые однажды сравнили свою зарплату с зарплатой знакомого айтишника и решили, что пора. Они не любят компьютеры особой детской любовью. Они хотят нормальной жизни — мотивация очень понятная.
Отсюда Правило широкого входа: в любой индустрии самая многолюдная профессия — та, куда можно попасть, не владея навыком, который индустрия считает главным. В айти главный навык — код. Значит, самый массовый вход там, где кодить почти не надо. Аналитик — это тот, кто сказал «хочу в айти, но не хочу кодить», и ему ответили: «тогда сюда».
Здесь видно две вещи. Первая: на курсах «стань системным аналитиком за два месяца» учат не столько анализу, сколько словам, по которым опознают своих, — «требования», «стейкхолдеры», «декомпозиция», «эпик». Освоив их, новичок уже сходит за местного.
Вторая: именно сюда приходит больше всего женщин и больше всего гуманитариев — ровно тех, кого вход через код отсекал.
В Казахстане этот вход особенно широк. Рук не хватает, государство затеяло цифровизацию (кому-то надо описывать требования к egov), а курсы, чаты, сообщества, IIBA-чаптер помогают новичку сориентироваться. Аналитик здесь не запасной вариант, а основной способ попасть в IT для того, кто пришёл не из любви к машинам, а из желания жить лучше.
Дальше начинается интересное. Едва войдя, новоприбывший слышит вопрос: «а аналитик — это вообще айтишник?». Тревога компетентности у него от этого двойная: он боится не только, что вскроется его незнание — этого боятся все, — но и что вскроется сам способ, которым он вошёл. Отсюда усердие, с которым он учит SQL, может, и не нужный, и роняет «я на проде глянул». Но дело не только в том, чтобы звучать техничнее. Его настоящий навык — задать верный вопрос, поймать противоречие между двумя стейкхолдерами, заметить, чего никто не сказал, — не оставляет следа, который можно показать. SQL оставляет. И аналитик цепляется за видимый инструмент, потому что своё ядро предъявить не может: оно невидимо даже ему самому.
Не принимают, конечно: граница «настоящего инженера» просто отодвигается. Но аналитик продолжает доказывать — и в этом упорстве больше достоинства, чем в снисходительности тех, кто его не пускает.
И вот чего он про себя обычно не видит. То, что он считает своей слабостью — непрофильное прошлое, поздний вход, — на деле его инструмент. Хороший анализ не про код. Он про то, чтобы прийти в чужую организацию, расспросить людей, разобраться, как там всё устроено на самом деле, и увидеть разрыв между тем, как организация говорит, что работает, и как работает. Это полевая работа. Бывший юрист или учитель приносит ровно то, что для неё нужно: область, которую знает изнутри, умение общаться и взгляд, ещё не замыленный отраслевой профдеформацией. Аналитик — не недоделанный инженер. Это исследователь, которому забыли сказать, что он исследователь.
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Я провожу серию социологических исследования цифрового класса: там много сложных методологически нагруженных конструкций. Понял чего мне не хватает: легких этнографических зарисовок по разным "племенам" цифрового народа. Начнем с аналитиков.
В айти можно войти двумя путями. Узкий — через код: профильное многолетнее образование или раннее самообучение, а часто и то и другое. Широкий — через анализ. Это и есть знаменитое «войти в айти», и идёт через него аналитик.
Понаблюдайте, кто именно идёт. Бывшие учителя, юристы, филологи, экономисты, банковские клерки, вчерашние HR. Люди, которые однажды сравнили свою зарплату с зарплатой знакомого айтишника и решили, что пора. Они не любят компьютеры особой детской любовью. Они хотят нормальной жизни — мотивация очень понятная.
Отсюда Правило широкого входа: в любой индустрии самая многолюдная профессия — та, куда можно попасть, не владея навыком, который индустрия считает главным. В айти главный навык — код. Значит, самый массовый вход там, где кодить почти не надо. Аналитик — это тот, кто сказал «хочу в айти, но не хочу кодить», и ему ответили: «тогда сюда».
Здесь видно две вещи. Первая: на курсах «стань системным аналитиком за два месяца» учат не столько анализу, сколько словам, по которым опознают своих, — «требования», «стейкхолдеры», «декомпозиция», «эпик». Освоив их, новичок уже сходит за местного.
Вторая: именно сюда приходит больше всего женщин и больше всего гуманитариев — ровно тех, кого вход через код отсекал.
В Казахстане этот вход особенно широк. Рук не хватает, государство затеяло цифровизацию (кому-то надо описывать требования к egov), а курсы, чаты, сообщества, IIBA-чаптер помогают новичку сориентироваться. Аналитик здесь не запасной вариант, а основной способ попасть в IT для того, кто пришёл не из любви к машинам, а из желания жить лучше.
Дальше начинается интересное. Едва войдя, новоприбывший слышит вопрос: «а аналитик — это вообще айтишник?». Тревога компетентности у него от этого двойная: он боится не только, что вскроется его незнание — этого боятся все, — но и что вскроется сам способ, которым он вошёл. Отсюда усердие, с которым он учит SQL, может, и не нужный, и роняет «я на проде глянул». Но дело не только в том, чтобы звучать техничнее. Его настоящий навык — задать верный вопрос, поймать противоречие между двумя стейкхолдерами, заметить, чего никто не сказал, — не оставляет следа, который можно показать. SQL оставляет. И аналитик цепляется за видимый инструмент, потому что своё ядро предъявить не может: оно невидимо даже ему самому.
Не принимают, конечно: граница «настоящего инженера» просто отодвигается. Но аналитик продолжает доказывать — и в этом упорстве больше достоинства, чем в снисходительности тех, кто его не пускает.
И вот чего он про себя обычно не видит. То, что он считает своей слабостью — непрофильное прошлое, поздний вход, — на деле его инструмент. Хороший анализ не про код. Он про то, чтобы прийти в чужую организацию, расспросить людей, разобраться, как там всё устроено на самом деле, и увидеть разрыв между тем, как организация говорит, что работает, и как работает. Это полевая работа. Бывший юрист или учитель приносит ровно то, что для неё нужно: область, которую знает изнутри, умение общаться и взгляд, ещё не замыленный отраслевой профдеформацией. Аналитик — не недоделанный инженер. Это исследователь, которому забыли сказать, что он исследователь.
👍9🤔2
Проджект-менеджер: человек, который держит проект собой
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Смысл такого взгляда — не судить, кто в IT «настоящий», а смотреть, как тут всё на самом деле работает. Иногда выясняется, что держится оно не на том, на что все кивают.
Спросите, как управляется проект, и вам покажут методологию: спринты, доску в Jira, burndown, ретро. Это официальная версия. Настоящая короче: проект держится на одном человеке, который не даёт ему упасть. Зовут этого человека проджект.
Понаблюдайте за ним день. К нему стекается всё, у чего нет хозяина: пропавший ответ от смежников, неудобный разговор, который никто не хочет вести, замолчавший вендор, документ, который никто не обновил. Его настоящая должностная инструкция — «всё остальное». Он ведёт два плана: один в Jira, для заказчика и начальства, второй в голове, настоящий. И половина его работы — не дать зазору между ними стать заметным.
Отсюда Правило одного человека: в каждом проекте есть тот, на ком он держится, и это редко тот, кого назначила методология. Стендапы и спринты — это театр, показывающий, что проектом управляют. Настоящее управление идёт в личках, в звонке поздно вечером успокоить заказчика, в тихой просьбе к разработчику доделать сегодня. Проджект и сам проводит эти церемонии, зная, что они наполовину представление.
Тут видно, что его настоящий навык — не планирование. Gantt осваивается за неделю. А держать лицо «всё под контролем», когда внутри всё горит, и сохранять спокойствие на трёхчасовой эскалации — это редко и на курсах не даётся. Он управляет не столько проектом, сколько чувствами людей по поводу проекта. И это никак не предъявить: эмоциональный труд не оставляет следа.
Главный инструмент здесь — уверенный тон. Чем меньше заказчик может проверить сказанное, тем точнее звучат цифры и тем ровнее голос: дату проджект назовёт с подозрительной определённостью — «к 23-му», — зная, что это догадка, потому что уверенная выдумка успокаивает лучше честного диапазона. Это на грани блефа, и хороший проджект от плохого отличается тем, что знает, где проходит грань, и не переступает её слишком часто.
Поэтому проджект так цепляется за Jira и забитый календарь. Его настоящая работа — связи, спокойствие, затыкание дыр собой — невидима даже ему самому, и доску он держит отчасти как доказательство, что он вообще что-то делает. Потому что сбоку слышно знакомое: «а проджект же ничего не строит». Тревога компетентности у него своя: он не производит ничего, на что можно показать пальцем.
В Казахстане всё это плотнее. Роли слабо специализированы, и один проджект часто разом аккаунт, доставка, аналитик и политический разводящий. Рынок на личных связях — проблемы решаются через знакомства, а не процесс, и проджект наполовину брокер отношений. Живёт он при этом в десятке рабочих чатов, где заказчик из министерства пишет в полночь. А если заказчик государственный, проект нередко выигран на тендере по ТЗ, написанному под закупку, а не под жизнь: цена и срок зафиксированы до того, как кто-то понял работу, — и зазор между бумагой и реальностью держит опять же он. Собой ему приходится держать ещё больше.
И вот что за этим стоит. «Держит собой» — это симптом: организация переложила на одного то, что стоило бы устроить иначе. Процессы «кривые», зато проджекты у нас героические. Держать живую, переменчивую, хаотичную человеческую систему труднее, чем построить любой отдельный её кусок. Код можно показать, дизайн можно показать, а «проект не рассыпался» — нельзя: эта работа невидима ровно потому, что удалась.
В зрелой организации я похвалю процесс. Но сколько их у нас зрелых? Поэтому при успешном проекте можно смело хвалить проджекта. А проджект — не тот, кто ничего не строит. Он держит то, что без него упало бы, — и это не меньше, чем строить. Это просто работа, которую не видно, пока она делается хорошо.
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Смысл такого взгляда — не судить, кто в IT «настоящий», а смотреть, как тут всё на самом деле работает. Иногда выясняется, что держится оно не на том, на что все кивают.
Спросите, как управляется проект, и вам покажут методологию: спринты, доску в Jira, burndown, ретро. Это официальная версия. Настоящая короче: проект держится на одном человеке, который не даёт ему упасть. Зовут этого человека проджект.
Понаблюдайте за ним день. К нему стекается всё, у чего нет хозяина: пропавший ответ от смежников, неудобный разговор, который никто не хочет вести, замолчавший вендор, документ, который никто не обновил. Его настоящая должностная инструкция — «всё остальное». Он ведёт два плана: один в Jira, для заказчика и начальства, второй в голове, настоящий. И половина его работы — не дать зазору между ними стать заметным.
Отсюда Правило одного человека: в каждом проекте есть тот, на ком он держится, и это редко тот, кого назначила методология. Стендапы и спринты — это театр, показывающий, что проектом управляют. Настоящее управление идёт в личках, в звонке поздно вечером успокоить заказчика, в тихой просьбе к разработчику доделать сегодня. Проджект и сам проводит эти церемонии, зная, что они наполовину представление.
Тут видно, что его настоящий навык — не планирование. Gantt осваивается за неделю. А держать лицо «всё под контролем», когда внутри всё горит, и сохранять спокойствие на трёхчасовой эскалации — это редко и на курсах не даётся. Он управляет не столько проектом, сколько чувствами людей по поводу проекта. И это никак не предъявить: эмоциональный труд не оставляет следа.
Главный инструмент здесь — уверенный тон. Чем меньше заказчик может проверить сказанное, тем точнее звучат цифры и тем ровнее голос: дату проджект назовёт с подозрительной определённостью — «к 23-му», — зная, что это догадка, потому что уверенная выдумка успокаивает лучше честного диапазона. Это на грани блефа, и хороший проджект от плохого отличается тем, что знает, где проходит грань, и не переступает её слишком часто.
Поэтому проджект так цепляется за Jira и забитый календарь. Его настоящая работа — связи, спокойствие, затыкание дыр собой — невидима даже ему самому, и доску он держит отчасти как доказательство, что он вообще что-то делает. Потому что сбоку слышно знакомое: «а проджект же ничего не строит». Тревога компетентности у него своя: он не производит ничего, на что можно показать пальцем.
В Казахстане всё это плотнее. Роли слабо специализированы, и один проджект часто разом аккаунт, доставка, аналитик и политический разводящий. Рынок на личных связях — проблемы решаются через знакомства, а не процесс, и проджект наполовину брокер отношений. Живёт он при этом в десятке рабочих чатов, где заказчик из министерства пишет в полночь. А если заказчик государственный, проект нередко выигран на тендере по ТЗ, написанному под закупку, а не под жизнь: цена и срок зафиксированы до того, как кто-то понял работу, — и зазор между бумагой и реальностью держит опять же он. Собой ему приходится держать ещё больше.
И вот что за этим стоит. «Держит собой» — это симптом: организация переложила на одного то, что стоило бы устроить иначе. Процессы «кривые», зато проджекты у нас героические. Держать живую, переменчивую, хаотичную человеческую систему труднее, чем построить любой отдельный её кусок. Код можно показать, дизайн можно показать, а «проект не рассыпался» — нельзя: эта работа невидима ровно потому, что удалась.
В зрелой организации я похвалю процесс. Но сколько их у нас зрелых? Поэтому при успешном проекте можно смело хвалить проджекта. А проджект — не тот, кто ничего не строит. Он держит то, что без него упало бы, — и это не меньше, чем строить. Это просто работа, которую не видно, пока она делается хорошо.
❤8💯8
Бэкенд: чем невидимее, тем настоящее (1/2)
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Смысл такого взгляда — не судить, кто в IT «настоящий», а смотреть, как тут всё на самом деле работает. Иногда выясняется, что держится оно не на том, на что все кивают.
На любом созвоне есть тот, кто молчит. Все говорят — проджект объясняет, аналитик уточняет, фронт крутит экран, — а он сидит с краю и пишет в блокнот одно слово. «Повторы». Через две недели всё ляжет именно из-за повторов, и вот тогда его наконец заметят. Это бэкендер. Его профессия — знать заранее, где будет больно, и молчать об этом до последнего.
Пока остальные кивают «звучит нормально», он в голове уже ставит опыт. А если пользователь нажмёт дважды? А если сервис ответит через восемь секунд? А если поле придёт пустым? Никто ещё не успел порадоваться новой фиче, а он уже стоит посреди её послезавтрашней аварии и осматривается.
Только не записывайте его в нелюдимы. Бэкендеры бывают всякие — и буки, и хохмачи, ведущие митапы. Дело не в характере. Просто включаются они не от человека, а от темы. Спросите «как выходные?» — получите вежливую паузу и взгляд в стол. Спросите «слушай, у тебя очередь после релиза не раздулась?» — и перед вами другой человек: глаза загорелись, и ближайшие сорок минут он ваш.
И со словом «быстро» с ним поаккуратнее. Для вас это две минуты. Для него — «сейчас из головы вывалится конструкция из пяти сервисов, трёх таблиц и одного дикого решения, принятого в 2021-м человеком, который давно уехал». Тронешь его посреди этого — и вместо «привет» услышишь «ты сбил мне контекст». Контекст у него не лежит на столе. Он собран в голове и рассыпается от любого касания.
Поэтому он любит писать, а не говорить. В чате тот же молчун вдруг человек: успел подумать, проверить, пошутить — посмотрите его сообщения, там и мемы, и тёмные шутки про пятничный деплой. А «давай быстро созвонимся» для него почти обида: зачем созвон, напиши. На созвоне надо смотреть в глаза и отвечать сразу — два дела, которые он не любит совмещать. К тому же письменное остаётся: устная договорённость улетит, а комментарий в задаче через месяц можно предъявить хотя бы себе — мол, я не сошёл с ума, мы правда так решили.
Код-ревью у них — это, не поверите, форма нежности. Он не знает, как зовут кота коллеги, зато помнит, что тот в прошлом спринте красиво убрал лишнюю транзакцию. «А точно нам тут нужен этот lock?» — это и сомнение, и тихое признание: я тебя внимательно прочитал. О названиях переменных они спорят как о судьбе династии — и тут же уступают, если довод сильнее. Гордости в самом споре нет. Есть гордость в том, чтобы оказаться неправым быстро.
Отсюда Правило канала: бэкендер не молчун, он враг потери смысла. Дайте ему тему, контекст и немного тишины — и самый закрытый человек станет самым разговорчивым в комнате. Просто говорить он будет про устройство очереди, а не про погоду.
И вот фокус. Найдите самого тихого бэкендера и самого громкого. Спросите обоих, что они думают про фронтенд. Ответ будет один: «раскрашивает кнопочки». Характер у них противоположный, а вера общая — настоящее то, чего не видно. Вот эта вера, а не молчаливость, и есть пропуск в племя.
А самое интересное в этой вере видно там, где бэкендеру приходится работать с теми, кто её не разделяет.
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Смысл такого взгляда — не судить, кто в IT «настоящий», а смотреть, как тут всё на самом деле работает. Иногда выясняется, что держится оно не на том, на что все кивают.
На любом созвоне есть тот, кто молчит. Все говорят — проджект объясняет, аналитик уточняет, фронт крутит экран, — а он сидит с краю и пишет в блокнот одно слово. «Повторы». Через две недели всё ляжет именно из-за повторов, и вот тогда его наконец заметят. Это бэкендер. Его профессия — знать заранее, где будет больно, и молчать об этом до последнего.
Пока остальные кивают «звучит нормально», он в голове уже ставит опыт. А если пользователь нажмёт дважды? А если сервис ответит через восемь секунд? А если поле придёт пустым? Никто ещё не успел порадоваться новой фиче, а он уже стоит посреди её послезавтрашней аварии и осматривается.
Только не записывайте его в нелюдимы. Бэкендеры бывают всякие — и буки, и хохмачи, ведущие митапы. Дело не в характере. Просто включаются они не от человека, а от темы. Спросите «как выходные?» — получите вежливую паузу и взгляд в стол. Спросите «слушай, у тебя очередь после релиза не раздулась?» — и перед вами другой человек: глаза загорелись, и ближайшие сорок минут он ваш.
И со словом «быстро» с ним поаккуратнее. Для вас это две минуты. Для него — «сейчас из головы вывалится конструкция из пяти сервисов, трёх таблиц и одного дикого решения, принятого в 2021-м человеком, который давно уехал». Тронешь его посреди этого — и вместо «привет» услышишь «ты сбил мне контекст». Контекст у него не лежит на столе. Он собран в голове и рассыпается от любого касания.
Поэтому он любит писать, а не говорить. В чате тот же молчун вдруг человек: успел подумать, проверить, пошутить — посмотрите его сообщения, там и мемы, и тёмные шутки про пятничный деплой. А «давай быстро созвонимся» для него почти обида: зачем созвон, напиши. На созвоне надо смотреть в глаза и отвечать сразу — два дела, которые он не любит совмещать. К тому же письменное остаётся: устная договорённость улетит, а комментарий в задаче через месяц можно предъявить хотя бы себе — мол, я не сошёл с ума, мы правда так решили.
Код-ревью у них — это, не поверите, форма нежности. Он не знает, как зовут кота коллеги, зато помнит, что тот в прошлом спринте красиво убрал лишнюю транзакцию. «А точно нам тут нужен этот lock?» — это и сомнение, и тихое признание: я тебя внимательно прочитал. О названиях переменных они спорят как о судьбе династии — и тут же уступают, если довод сильнее. Гордости в самом споре нет. Есть гордость в том, чтобы оказаться неправым быстро.
Отсюда Правило канала: бэкендер не молчун, он враг потери смысла. Дайте ему тему, контекст и немного тишины — и самый закрытый человек станет самым разговорчивым в комнате. Просто говорить он будет про устройство очереди, а не про погоду.
И вот фокус. Найдите самого тихого бэкендера и самого громкого. Спросите обоих, что они думают про фронтенд. Ответ будет один: «раскрашивает кнопочки». Характер у них противоположный, а вера общая — настоящее то, чего не видно. Вот эта вера, а не молчаливость, и есть пропуск в племя.
А самое интересное в этой вере видно там, где бэкендеру приходится работать с теми, кто её не разделяет.
🤔1
Бэкенд: чем невидимее, тем настоящее (2/2)
Возьмём аналитика. Он приносит бэкендеру красивую картину будущего, а тот первым делом ищет, где она треснет. «А если значение не придёт?» «А если придёт дважды?» «А кто тут вообще источник истины?» Аналитику кажется, что его не уважают. Зря: бэкендер цепляется не к нему, а к неопределённости. Он по опыту знает, что любая дырка, не закрытая на словах, ровно в три часа ночи закроется им самим.
Проджект приносит вещь пострашнее — дату. «Сколько займёт?» — и лицо бэкендера делает всё сразу: совесть, память о прошлых обещаниях и тихую мольбу провалиться сквозь календарь. «Ну… сложно сказать». Это не отмазка: он правда не знает — и, в отличие от многих, честно в этом признаётся. А на «скинь статус» бурчит «я же написал в задаче»: писать статус — значит отвлечься от того, по поводу чего статус.
С тестировщиком у него целый роман взросления. Юный бэкендер на баг отвечает рефлекторно: «у меня работает». Тот, что постарше, просит окружение, payload, логи. А совсем зрелый радуется хорошему баг-репорту как подарку: беда пришла днём и со скриншотом, а не ночью и от живого клиента. Хороший тестировщик для него — не обвинитель, а человек, который первым полез в тёмный угол.
С фронтендером — самые горячие отношения. Тому нужен удобный API, бэкендеру — честный. «Можешь просто вернуть ещё одно поле?» — а бэкендер слышит: «можешь переделать модель мира, не сломав миграции, права и трёх старых клиентов?». Со стороны — спор вкусов. На деле — вечные переговоры видимого с невидимым, и оба то и дело забывают, что в шве между ними живёт пользователь. А с девопсом они одной веры: что хорошо не будет, и надо лишь, чтобы плохо было заметным и обратимым.
Сложите всё это — и снаружи выйдет не самый приятный тип: не здоровается, дату не даёт, на баги огрызается, на созвон не выманишь. А теперь переверните. Смолток для него пустой, дата — ловушка, баг прозвучал как обвинение, а про систему он будет рассказывать, пока не прогоните. Это не два человека. Это один — и два разных канала.
И тут доходит, что вся его нелюдимость — просто продолжение его работы. Логика-то одна. «Видишь мою работу — значит, что-то сломалось». Когда всё хорошо, труда не видно вообще; вспоминают о нём только в аварию. Он годами живёт в режиме, где лучший результат — тишина. Немудрено, что ту же тишину он приносит и в коридор.
Слабости у этого склада предсказуемые. Сложность он легко путает с глубиной, осторожность — с умом, а просьбу «объясни попроще» — с личным оскорблением. Любимое слово «архитектура» прекрасно прячет «мне сейчас лень разговаривать». И защищать систему от людей он умеет так самозабвенно, что в какой-то момент люди начинают защищаться от системы.
А теперь главное. «Чем невидимее, тем настоящее» он подаёт как скромность: мол, я тихо делаю, чтоб работало, и на витрину не лезу. Не верьте. Это самая гордая фраза во всём здании. Она в два хода назначает невидимую работу — самой важной, а самого бэкендера — единственным, кто в комнате занят настоящим делом. Скромник, который этой скромностью всех обыграл.
И всё же — тут уже без шуток — за этой фразой настоящая работа. Лучший его результат выглядит как то, что ничего не случилось: заказ оформился, письмо ушло, деньги дошли, никто ничего не заметил. Сделать так, чтобы не произошло ничего, труднее, чем сделать что-то заметное, и за это никогда не хлопают. Его не зовут на сцену на демо. Но когда всё держится, держится оно на нём — на том самом, кто когда-то записал в блокнот «повторы». Я вспоминаю про бэкендера, только когда что-то падает. А надо бы — когда не падает ничего. В этом, если вдуматься, и есть его работа: сделать так, чтобы про него можно было спокойно забыть.
Возьмём аналитика. Он приносит бэкендеру красивую картину будущего, а тот первым делом ищет, где она треснет. «А если значение не придёт?» «А если придёт дважды?» «А кто тут вообще источник истины?» Аналитику кажется, что его не уважают. Зря: бэкендер цепляется не к нему, а к неопределённости. Он по опыту знает, что любая дырка, не закрытая на словах, ровно в три часа ночи закроется им самим.
Проджект приносит вещь пострашнее — дату. «Сколько займёт?» — и лицо бэкендера делает всё сразу: совесть, память о прошлых обещаниях и тихую мольбу провалиться сквозь календарь. «Ну… сложно сказать». Это не отмазка: он правда не знает — и, в отличие от многих, честно в этом признаётся. А на «скинь статус» бурчит «я же написал в задаче»: писать статус — значит отвлечься от того, по поводу чего статус.
С тестировщиком у него целый роман взросления. Юный бэкендер на баг отвечает рефлекторно: «у меня работает». Тот, что постарше, просит окружение, payload, логи. А совсем зрелый радуется хорошему баг-репорту как подарку: беда пришла днём и со скриншотом, а не ночью и от живого клиента. Хороший тестировщик для него — не обвинитель, а человек, который первым полез в тёмный угол.
С фронтендером — самые горячие отношения. Тому нужен удобный API, бэкендеру — честный. «Можешь просто вернуть ещё одно поле?» — а бэкендер слышит: «можешь переделать модель мира, не сломав миграции, права и трёх старых клиентов?». Со стороны — спор вкусов. На деле — вечные переговоры видимого с невидимым, и оба то и дело забывают, что в шве между ними живёт пользователь. А с девопсом они одной веры: что хорошо не будет, и надо лишь, чтобы плохо было заметным и обратимым.
Сложите всё это — и снаружи выйдет не самый приятный тип: не здоровается, дату не даёт, на баги огрызается, на созвон не выманишь. А теперь переверните. Смолток для него пустой, дата — ловушка, баг прозвучал как обвинение, а про систему он будет рассказывать, пока не прогоните. Это не два человека. Это один — и два разных канала.
И тут доходит, что вся его нелюдимость — просто продолжение его работы. Логика-то одна. «Видишь мою работу — значит, что-то сломалось». Когда всё хорошо, труда не видно вообще; вспоминают о нём только в аварию. Он годами живёт в режиме, где лучший результат — тишина. Немудрено, что ту же тишину он приносит и в коридор.
Слабости у этого склада предсказуемые. Сложность он легко путает с глубиной, осторожность — с умом, а просьбу «объясни попроще» — с личным оскорблением. Любимое слово «архитектура» прекрасно прячет «мне сейчас лень разговаривать». И защищать систему от людей он умеет так самозабвенно, что в какой-то момент люди начинают защищаться от системы.
А теперь главное. «Чем невидимее, тем настоящее» он подаёт как скромность: мол, я тихо делаю, чтоб работало, и на витрину не лезу. Не верьте. Это самая гордая фраза во всём здании. Она в два хода назначает невидимую работу — самой важной, а самого бэкендера — единственным, кто в комнате занят настоящим делом. Скромник, который этой скромностью всех обыграл.
И всё же — тут уже без шуток — за этой фразой настоящая работа. Лучший его результат выглядит как то, что ничего не случилось: заказ оформился, письмо ушло, деньги дошли, никто ничего не заметил. Сделать так, чтобы не произошло ничего, труднее, чем сделать что-то заметное, и за это никогда не хлопают. Его не зовут на сцену на демо. Но когда всё держится, держится оно на нём — на том самом, кто когда-то записал в блокнот «повторы». Я вспоминаю про бэкендера, только когда что-то падает. А надо бы — когда не падает ничего. В этом, если вдуматься, и есть его работа: сделать так, чтобы про него можно было спокойно забыть.
👍1🔥1🤔1
Гражданское общество Казахстана: социология (1/3)
Исследую социологию цифровой экосистемы Казахстана: производственное ядро, событийный слой (конференции, митапы, круглые столы), слой госуправления цифровизацией, систему ИТ-образования и прочее.
Также для того, чтобы понять контекст пришлось параллельно исследовать политическое поле: сотни организаций, персоналий исполнительной власти, законодательной, квазигос, партийной деятельности, транснациональные связи, систему образования, циркуляцию идеологем и т.д.
Также пришлось изучить как устроено "гражданское общество" в трех режимах:
- Институциональный. Структура и активность 27 тысяч некоммерческих организаций за 5 лет.
- Дистрибутивный. Несколько сотен блогов, пабликов, страниц активистов, экспертов, волонтеров, групп, каналов и т.д.
- Эмерджентный (событийный). Несколько сот мобилизационных событий за 2021-2026 годы: волонтерских проектов, митингов, пикетов, забастовок, 135 петиций и результаты их рассмотрения.
Как побочный продукт исследования увидел, что у нас в стране выстроена система виртуозного управления гражданской активностью. Суть ее в следующем.
Эта система почти ничего не запрещает напрямую — она работает этажом выше запрета. Гражданской энергии не мешают возникать: митинги заявляют, петиции подписывают, волонтёры везут помощь, активисты пишут и постят. Снаружи поле выглядит живым. Ограничения включаются позже — там, где разовая вспышка пробует стать чем-то устойчивым. Возникнуть энергии можно почти всегда; закрепиться — стать организацией, которая переживёт событие, постоянным участником, с которым считаются, сетью со своими деньгами и связями — заметно труднее. Появляется она регулярно, а накапливается редко. Это я и называю управляемой не-накопительностью.
И происходит это не одним общим рубильником, а четырьмя разными механизмами — по одному на каждый путь, которым энергия может двигаться.
Улица регулируется в основном на входе, а не на выходе. Не столько задержаниями после акции, сколько решениями по заявке до неё. Площадка оказывается занята — там спорт, праздник, ремонт. В заявке находят нехватку сведений. Вместо площади предлагают закрытое помещение. А пойдёт заявитель в суд, суд даже признает отказ незаконным — только решение придёт уже после той даты, на которую планировалась акция. Формально право на собрание есть; а окна, чтобы им воспользоваться именно сейчас, чаще всего нет.
Петиция устроена наоборот: требование здесь принимают — и переводят в формат карточки, счётчика подписей, порога и официального ответа. Содержание жалобы сохраняется, но коллективная форма растворяется: была толпа — осталось число, а числу можно ответить, не разговаривая с толпой. При этом сам порог мало что определяет. Петиция, набравшая пятьдесят тысяч подписей, может получить формальный ответ без содержательного рассмотрения, если тема чувствительная; а требования, совпадающие с уже принятой линией, проходят легче и иногда становятся законом.
Взаимопомощь — единственный путь, где результат достигается часто: средства собирают, помощь доставляют, кризис закрывают. И регулируется она не запретом, а оградой, которую возводят постепенно. Сначала сборы идут свободно; затем, после ряда публичных случаев присвоения собранных денег, появляются аккредитация фондов, ограничения на сбор через личные карты, право акиматов определять, кто ведёт сбор в чрезвычайной ситуации. У этого есть понятное защитное основание — и одновременно та же ограда сужает пространство для самостоятельного, нелицензированного сбора. Что результативно, то со временем и обносят оградой.
Исследую социологию цифровой экосистемы Казахстана: производственное ядро, событийный слой (конференции, митапы, круглые столы), слой госуправления цифровизацией, систему ИТ-образования и прочее.
Также для того, чтобы понять контекст пришлось параллельно исследовать политическое поле: сотни организаций, персоналий исполнительной власти, законодательной, квазигос, партийной деятельности, транснациональные связи, систему образования, циркуляцию идеологем и т.д.
Также пришлось изучить как устроено "гражданское общество" в трех режимах:
- Институциональный. Структура и активность 27 тысяч некоммерческих организаций за 5 лет.
- Дистрибутивный. Несколько сотен блогов, пабликов, страниц активистов, экспертов, волонтеров, групп, каналов и т.д.
- Эмерджентный (событийный). Несколько сот мобилизационных событий за 2021-2026 годы: волонтерских проектов, митингов, пикетов, забастовок, 135 петиций и результаты их рассмотрения.
Как побочный продукт исследования увидел, что у нас в стране выстроена система виртуозного управления гражданской активностью. Суть ее в следующем.
Эта система почти ничего не запрещает напрямую — она работает этажом выше запрета. Гражданской энергии не мешают возникать: митинги заявляют, петиции подписывают, волонтёры везут помощь, активисты пишут и постят. Снаружи поле выглядит живым. Ограничения включаются позже — там, где разовая вспышка пробует стать чем-то устойчивым. Возникнуть энергии можно почти всегда; закрепиться — стать организацией, которая переживёт событие, постоянным участником, с которым считаются, сетью со своими деньгами и связями — заметно труднее. Появляется она регулярно, а накапливается редко. Это я и называю управляемой не-накопительностью.
И происходит это не одним общим рубильником, а четырьмя разными механизмами — по одному на каждый путь, которым энергия может двигаться.
Улица регулируется в основном на входе, а не на выходе. Не столько задержаниями после акции, сколько решениями по заявке до неё. Площадка оказывается занята — там спорт, праздник, ремонт. В заявке находят нехватку сведений. Вместо площади предлагают закрытое помещение. А пойдёт заявитель в суд, суд даже признает отказ незаконным — только решение придёт уже после той даты, на которую планировалась акция. Формально право на собрание есть; а окна, чтобы им воспользоваться именно сейчас, чаще всего нет.
Петиция устроена наоборот: требование здесь принимают — и переводят в формат карточки, счётчика подписей, порога и официального ответа. Содержание жалобы сохраняется, но коллективная форма растворяется: была толпа — осталось число, а числу можно ответить, не разговаривая с толпой. При этом сам порог мало что определяет. Петиция, набравшая пятьдесят тысяч подписей, может получить формальный ответ без содержательного рассмотрения, если тема чувствительная; а требования, совпадающие с уже принятой линией, проходят легче и иногда становятся законом.
Взаимопомощь — единственный путь, где результат достигается часто: средства собирают, помощь доставляют, кризис закрывают. И регулируется она не запретом, а оградой, которую возводят постепенно. Сначала сборы идут свободно; затем, после ряда публичных случаев присвоения собранных денег, появляются аккредитация фондов, ограничения на сбор через личные карты, право акиматов определять, кто ведёт сбор в чрезвычайной ситуации. У этого есть понятное защитное основание — и одновременно та же ограда сужает пространство для самостоятельного, нелицензированного сбора. Что результативно, то со временем и обносят оградой.
❤1
Гражданское общество Казахстана: социология (2/3)
Платформа — это пост, репост, комментарий, хэштег, короткая вспышка внимания. Здесь регулирование идёт через уголовную ответственность за публикации, блокировки, закон об онлайн-платформах, реестр блогеров, категорию «деструктивного контента». Дальше — один из трёх исходов: санкция, уход в анонимность или переход темы в петицию, где она снова меняет форму.
Но главный механизм — даже не сами пути, а принцип, по которому требования распределяются. Решает не то, в каком канале появилось требование, и не то, сколько людей за ним стоит. Решает, насколько глубоко оно задевает то, что в этом порядке считается само собой разумеющимся — почти неприкосновенным. Требование, которое подтверждает принятые основания (доксы), проходит легко, иногда по одному каналу. А требование, которое делает спорным обычно неоспариваемое — кто распоряжается публичным пространством, кто вправе говорить от имени народа, откуда берутся конкретная цена или налог, как называть и вспоминать события января, — это всё равно что тронуть несущую стену: реакция приходит сразу в нескольких каналах, в какой бы форме требование ни заявили. Канал задаёт форму ограничения; а пройдёт требование или нет — зависит от того, задело ли оно эти основания.
Поверх всех путей лежит ресурсный слой — что-то вроде топлива. Одной вспышке его почти не нужно: пост, пикет, единичный сбор обходятся почти даром. А чтобы гореть долго, нужны деньги, счёт, юридическая поддержка, информационная кампания, способ принимать платежи, доверие тех, кто готов жертвовать. Этот слой зарегулирован плотнее всего: финансовые потоки отслеживаются, требуют лицензий и отчётности, счета могут блокироваться. И вопрос смещается с «могут ли люди выйти один раз» на «выживет ли их дело как самостоятельный ресурс после того, как разовая вспышка погасла».
Важная черта всей конструкции: ей не нужен ни единый штаб, ни злой умысел на каждом шаге. Большинство её деталей — обычные административные, регулятивные и правоохранительные процедуры. Отказ в митинге оформлен как занятость площадки; регулирование сборов — как защита жертвователей; закон о платформах — как борьба с противоправным контентом. У каждой детали своё резонное объяснение, и по отдельности каждая выглядит будничным кирпичом. А складывается из этих кирпичей машина, при которой активности много, а устойчивого накопления мало. Особенно отчётливо это проступило после январского разлома 2022-го: то, что раньше держалось как негласная норма, после него пришлось проговаривать вслух — в законах, регламентах, отказах, а затем и в Конституции.
Поэтому точнее говорить не о «слабом» гражданском обществе и не о «подавленном». Активности немало; она просто редко застывает в устойчивую форму. Энергия возникает снова и снова, но условия её продолжения устроены так, что она по большей части не накапливается, а растекается по каналам — и каждый канал придаёт ей свою форму.
Платформа — это пост, репост, комментарий, хэштег, короткая вспышка внимания. Здесь регулирование идёт через уголовную ответственность за публикации, блокировки, закон об онлайн-платформах, реестр блогеров, категорию «деструктивного контента». Дальше — один из трёх исходов: санкция, уход в анонимность или переход темы в петицию, где она снова меняет форму.
Но главный механизм — даже не сами пути, а принцип, по которому требования распределяются. Решает не то, в каком канале появилось требование, и не то, сколько людей за ним стоит. Решает, насколько глубоко оно задевает то, что в этом порядке считается само собой разумеющимся — почти неприкосновенным. Требование, которое подтверждает принятые основания (доксы), проходит легко, иногда по одному каналу. А требование, которое делает спорным обычно неоспариваемое — кто распоряжается публичным пространством, кто вправе говорить от имени народа, откуда берутся конкретная цена или налог, как называть и вспоминать события января, — это всё равно что тронуть несущую стену: реакция приходит сразу в нескольких каналах, в какой бы форме требование ни заявили. Канал задаёт форму ограничения; а пройдёт требование или нет — зависит от того, задело ли оно эти основания.
Поверх всех путей лежит ресурсный слой — что-то вроде топлива. Одной вспышке его почти не нужно: пост, пикет, единичный сбор обходятся почти даром. А чтобы гореть долго, нужны деньги, счёт, юридическая поддержка, информационная кампания, способ принимать платежи, доверие тех, кто готов жертвовать. Этот слой зарегулирован плотнее всего: финансовые потоки отслеживаются, требуют лицензий и отчётности, счета могут блокироваться. И вопрос смещается с «могут ли люди выйти один раз» на «выживет ли их дело как самостоятельный ресурс после того, как разовая вспышка погасла».
Важная черта всей конструкции: ей не нужен ни единый штаб, ни злой умысел на каждом шаге. Большинство её деталей — обычные административные, регулятивные и правоохранительные процедуры. Отказ в митинге оформлен как занятость площадки; регулирование сборов — как защита жертвователей; закон о платформах — как борьба с противоправным контентом. У каждой детали своё резонное объяснение, и по отдельности каждая выглядит будничным кирпичом. А складывается из этих кирпичей машина, при которой активности много, а устойчивого накопления мало. Особенно отчётливо это проступило после январского разлома 2022-го: то, что раньше держалось как негласная норма, после него пришлось проговаривать вслух — в законах, регламентах, отказах, а затем и в Конституции.
Поэтому точнее говорить не о «слабом» гражданском обществе и не о «подавленном». Активности немало; она просто редко застывает в устойчивую форму. Энергия возникает снова и снова, но условия её продолжения устроены так, что она по большей части не накапливается, а растекается по каналам — и каждый канал придаёт ей свою форму.
Гражданское общество Казахстана: социология (3/3)
А теперь вопрос: хорошо это или плохо? Это уже вопрос мировоззрения.
Адепт либерально-демократической религии скажет: да это же кошмар! Голос должен быть у каждого — хоть у либерала, хоть у религиозного фундаменталиста, хоть у радикального националиста, хоть у коммуниста, хоть у городского сумасшедшего. Собирай митинги, собирай деньги, буди и баламуть общество сколько хочешь — это и есть живая жизнь. А кто согласен на тишину в обмен на поводок — тот просто холоп, которому при хозяине спокойнее. Пусть лучше будет шумно, нервно и свободно. Ну да, иногда полыхнёт, кого-то затопчут, вылезут и буйные, и проходимцы — но это неизбежная плата за священную свободу.
Этатист — адепт другой религии, религии порядка — скажет наоборот: да это же спасение страны! Время сложное, геополитика сложная, кругом враги — только отпусти вожжи, и всё посыплется: хаос, кровь, развал. Тут ведь любой, кто высунулся, уже на подозрении: скорее всего либо проплаченный агент, либо полезный дурачок, либо будущий зачинщик смуты. Хоть профсоюзник, хоть эколог, хоть мать погибшего солдата, хоть зоозащитник — за каждым может оказаться рука из-за рубежа и тень майдана. Мы не дадим горстке крикунов и демагогов ставить социальные эксперименты на живой стране! Пусть лучше всё будет тихо и под присмотром. Ну да, кого-то прижмут ни за что, кому-то заморозят счёт, кого-то посадят за репост — но это небольшая плата за священный порядок.
А третий — циник, который сам себя зовёт реалистом, — глянет на этих двоих и хмыкнет: да бросьте вы оба, не будьте детьми. Нет тут ни святой свободы, ни священного порядка — есть те, у кого ключи, и есть все остальные. «Свобода» и «стабильность» — две вывески на одной лавке, а товар внутри один: чтобы наверху сидели те, кто там сидит. Один красиво поёт про права, другой красиво про державу, а по сути оба либо при кормушке, либо ломятся к ней. Митинги, петиции, реформы, выборы — декорации; кто не в доле, того и развеют. Так что сиди ровно и не питай иллюзий. Ну да, я сам и пальцем не шевельну — но это небольшая плата за святую трезвость ума.
Кто из них прав? Да никто. У каждого своя церковь и свой алтарь: один молится на свободу, другой на порядок, третий — на собственную прозорливость. «По вере вашей да будет вам».
А я? А мне интересен метод: как можно доказательно и проверяемо увидеть архитектуру и механизмы сложных социальных систем. Оценивать же их адекватность, инструментальность и конструктивность я не берусь – компетенций не хватает.
А теперь вопрос: хорошо это или плохо? Это уже вопрос мировоззрения.
Адепт либерально-демократической религии скажет: да это же кошмар! Голос должен быть у каждого — хоть у либерала, хоть у религиозного фундаменталиста, хоть у радикального националиста, хоть у коммуниста, хоть у городского сумасшедшего. Собирай митинги, собирай деньги, буди и баламуть общество сколько хочешь — это и есть живая жизнь. А кто согласен на тишину в обмен на поводок — тот просто холоп, которому при хозяине спокойнее. Пусть лучше будет шумно, нервно и свободно. Ну да, иногда полыхнёт, кого-то затопчут, вылезут и буйные, и проходимцы — но это неизбежная плата за священную свободу.
Этатист — адепт другой религии, религии порядка — скажет наоборот: да это же спасение страны! Время сложное, геополитика сложная, кругом враги — только отпусти вожжи, и всё посыплется: хаос, кровь, развал. Тут ведь любой, кто высунулся, уже на подозрении: скорее всего либо проплаченный агент, либо полезный дурачок, либо будущий зачинщик смуты. Хоть профсоюзник, хоть эколог, хоть мать погибшего солдата, хоть зоозащитник — за каждым может оказаться рука из-за рубежа и тень майдана. Мы не дадим горстке крикунов и демагогов ставить социальные эксперименты на живой стране! Пусть лучше всё будет тихо и под присмотром. Ну да, кого-то прижмут ни за что, кому-то заморозят счёт, кого-то посадят за репост — но это небольшая плата за священный порядок.
А третий — циник, который сам себя зовёт реалистом, — глянет на этих двоих и хмыкнет: да бросьте вы оба, не будьте детьми. Нет тут ни святой свободы, ни священного порядка — есть те, у кого ключи, и есть все остальные. «Свобода» и «стабильность» — две вывески на одной лавке, а товар внутри один: чтобы наверху сидели те, кто там сидит. Один красиво поёт про права, другой красиво про державу, а по сути оба либо при кормушке, либо ломятся к ней. Митинги, петиции, реформы, выборы — декорации; кто не в доле, того и развеют. Так что сиди ровно и не питай иллюзий. Ну да, я сам и пальцем не шевельну — но это небольшая плата за святую трезвость ума.
Кто из них прав? Да никто. У каждого своя церковь и свой алтарь: один молится на свободу, другой на порядок, третий — на собственную прозорливость. «По вере вашей да будет вам».
А я? А мне интересен метод: как можно доказательно и проверяемо увидеть архитектуру и механизмы сложных социальных систем. Оценивать же их адекватность, инструментальность и конструктивность я не берусь – компетенций не хватает.
👍2
Эксперт со стороны госзаказчика: человек, который знает, как надо
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Смысл такого взгляда – не судить, кто умнее, а понять, как всё работает на самом деле. Сегодня – про человека, без которого ни одну госсистему не построить, и которого при этом принято тихо считать тормозом.
Когда оцифровывают работу целого министерства, аналитик приходит не к министру. Он приходит к этому человеку. Эксперт из профильного департамента, методолог, тот, кто задаёт толкования на всё ведомство: как считать стаж, что считать многодетной семьёй, с какого дня идёт срок. Пятнадцать лет в теме, пережил три реорганизации и две прежние системы. Он и есть процесс – живая, ходячая спецификация, которую проекту надо как-то вынуть и переложить в код.
И вот тут начинается трудное. Спросите его «как устроен процесс в целом» – и он поплывёт. Не от глупости. Просто «в целом» никто и никогда и не описывал: он держит свой участок, глубоко и точно, а целое распилено на десяток таких участков, и собранным его нет ни у кого. Зато спросите про его кусок – и он назовёт исключение, которого нет в законе, вспомнит письмо 2017 года и поймает ошибку, которую варяг-аналитик на тройной зарплате не заметил бы, потому что не знает фактуры. Глубоко, но узко. Это разные способности, и вторая, широкая, за его ставку не покупается.
Да, он бывает и правда тяжёл. Тот же пункт на трёх совещаниях он истолкует тремя разными способами. Отстоит позицию, а через неделю не вспомнит, на чём стоял. Свою статью закона, которую обязан знать назубок, уточняет на ходу: «раньше было так, сейчас вроде поменяли». Системного мышления в широком смысле у него нет – и винить его за это всё равно что винить за рост. Государство платит чиновничью ставку и получает ровно то мышление, которое за неё нанимается. Где взять других – непонятно, а работу делать надо, и делает он её часто неплохо.
Совещания с ними – отдельное испытание. Длинные, без модерации, расползаются на части. Но – и это важно – расползаются они не только от рыхлости мысли. Гораздо чаще оттого, что задача правда огромна: это изменение надо согласовать с двумя другими ведомствами, у смежников всё устроено иначе, старая система так не умеет, а закон сейчас толкуют по-разному. Половина бесконечного обсуждения – не ограниченность людей, а реальные узлы, которые надо развязать, и развязываются они только медленно.
И вот в чём фокус, который мало кто замечает. Мы сидим на таком совещании, смотрим на него и думаем: «как же с ними тяжело, они не умеют соображать». Кто-то и правда не умеет. Но совещание длинное в основном не поэтому. Оно длинное потому, что сама вещь – цифровизация государства – чудовищно сложна: всё связано со всем, каждый шаг тянет за собой согласования, интеграции и чужие процессы. У этой сложности нет умного решения, есть только медленное распутывание. А чиновник напротив – не причина сложности. Он её лицо. И мы валим на него неподъёмность системы, потому что винить человека легко, а признать, что задача трудна сама по себе, – нет.
Больше того. Системного взгляда, которого нам так не хватает в этой комнате, не хватает и самому государству. Целого нет нигде – оно разрезано на участки, ведомства и регламенты, и каждый держит свой кусок честно и узко. Эксперт не виноват, что не видит всю систему. Всю систему не видит никто. Подрядчик (типа умный) в том числе. Эксперт просто оказался тем, у кого мы пришли спросить.
Поэтому и относиться к нему стоит без двух привычных крайностей – без снобизма «бедные глупые чиновники» и без иллюзии, что где-то есть умные, которые сделали бы это легко. Он не глуп и не гений. Он пятнадцать лет в одной теме, на небольшой зарплате, и тащит свой участок ландшафта, который тяжёл для кого угодно. А когда подрядчик уедет с прибылью, а система не покроет всех исключений – а она не покроет, – ведомство поедет дальше на нём. На человеке, который знает, как надо, даже когда не может это толком объяснить.
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Смысл такого взгляда – не судить, кто умнее, а понять, как всё работает на самом деле. Сегодня – про человека, без которого ни одну госсистему не построить, и которого при этом принято тихо считать тормозом.
Когда оцифровывают работу целого министерства, аналитик приходит не к министру. Он приходит к этому человеку. Эксперт из профильного департамента, методолог, тот, кто задаёт толкования на всё ведомство: как считать стаж, что считать многодетной семьёй, с какого дня идёт срок. Пятнадцать лет в теме, пережил три реорганизации и две прежние системы. Он и есть процесс – живая, ходячая спецификация, которую проекту надо как-то вынуть и переложить в код.
И вот тут начинается трудное. Спросите его «как устроен процесс в целом» – и он поплывёт. Не от глупости. Просто «в целом» никто и никогда и не описывал: он держит свой участок, глубоко и точно, а целое распилено на десяток таких участков, и собранным его нет ни у кого. Зато спросите про его кусок – и он назовёт исключение, которого нет в законе, вспомнит письмо 2017 года и поймает ошибку, которую варяг-аналитик на тройной зарплате не заметил бы, потому что не знает фактуры. Глубоко, но узко. Это разные способности, и вторая, широкая, за его ставку не покупается.
Да, он бывает и правда тяжёл. Тот же пункт на трёх совещаниях он истолкует тремя разными способами. Отстоит позицию, а через неделю не вспомнит, на чём стоял. Свою статью закона, которую обязан знать назубок, уточняет на ходу: «раньше было так, сейчас вроде поменяли». Системного мышления в широком смысле у него нет – и винить его за это всё равно что винить за рост. Государство платит чиновничью ставку и получает ровно то мышление, которое за неё нанимается. Где взять других – непонятно, а работу делать надо, и делает он её часто неплохо.
Совещания с ними – отдельное испытание. Длинные, без модерации, расползаются на части. Но – и это важно – расползаются они не только от рыхлости мысли. Гораздо чаще оттого, что задача правда огромна: это изменение надо согласовать с двумя другими ведомствами, у смежников всё устроено иначе, старая система так не умеет, а закон сейчас толкуют по-разному. Половина бесконечного обсуждения – не ограниченность людей, а реальные узлы, которые надо развязать, и развязываются они только медленно.
И вот в чём фокус, который мало кто замечает. Мы сидим на таком совещании, смотрим на него и думаем: «как же с ними тяжело, они не умеют соображать». Кто-то и правда не умеет. Но совещание длинное в основном не поэтому. Оно длинное потому, что сама вещь – цифровизация государства – чудовищно сложна: всё связано со всем, каждый шаг тянет за собой согласования, интеграции и чужие процессы. У этой сложности нет умного решения, есть только медленное распутывание. А чиновник напротив – не причина сложности. Он её лицо. И мы валим на него неподъёмность системы, потому что винить человека легко, а признать, что задача трудна сама по себе, – нет.
Больше того. Системного взгляда, которого нам так не хватает в этой комнате, не хватает и самому государству. Целого нет нигде – оно разрезано на участки, ведомства и регламенты, и каждый держит свой кусок честно и узко. Эксперт не виноват, что не видит всю систему. Всю систему не видит никто. Подрядчик (типа умный) в том числе. Эксперт просто оказался тем, у кого мы пришли спросить.
Поэтому и относиться к нему стоит без двух привычных крайностей – без снобизма «бедные глупые чиновники» и без иллюзии, что где-то есть умные, которые сделали бы это легко. Он не глуп и не гений. Он пятнадцать лет в одной теме, на небольшой зарплате, и тащит свой участок ландшафта, который тяжёл для кого угодно. А когда подрядчик уедет с прибылью, а система не покроет всех исключений – а она не покроет, – ведомство поедет дальше на нём. На человеке, который знает, как надо, даже когда не может это толком объяснить.
💯8👍3
Джун, который боится спросить (1/2)
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Сегодня — про самый честный страх в индустрии: он есть у всех, просто джун ещё не научился его прятать.
Где-то прямо сейчас джун третий час сидит над задачей, которую сеньор разрулил бы за полминуты. Гуглит, тычет наугад, двигает точку с запятой. Делает что угодно — только бы не открыть личку и не написать тот самый вопрос. Спросить ему страшнее, чем потерять день. И день, конечно, теряется.
А решится написать — начинается отдельная мука. Набирает вопрос. Перечитывает. Звучит по-дурацки. Стирает. Переписывает, обкладывает контекстом, чтобы не выглядеть совсем уж беспомощно. Опять перечитывает. Опять стирает. У сеньора в чате то всплывёт «печатает…», то пропадёт — а сеньор и не догадывается, что десять минут наблюдал чужую внутреннюю драму.
А дело не в одной смелости. Чтобы спросить толком, надо уже наполовину понимать, в чём затык: где у проблемы края, как зовутся куски, что с чем связано. А у джуна этой карты в голове ещё нет — он только пришёл. Вопрос поэтому и не собирается: то, что внутри ощущается как понятная боль, наружу лезет как «у меня тут не работает, гляньте». Он сам слышит, что звучит это никак, — и снова стирает. То есть он не просто боится спросить. Он ещё и собрать вопрос толком не может — а это уже не про храбрость.
На ревью он кивает. Сеньор объясняет, почему так нельзя, — джун кивает «ага, понял», хотя понял половину: переспросить «а что такое идемпотентный» для него смерти подобно. Потом втихаря погуглит. У него вообще все вопросы — двух сортов. Есть глупые: сразу видно, что азов не знаешь. И есть умные: видно, что глубоко копаешь. Задавать он хочет только умные. Поэтому простой вопрос иногда обвешивает сложными словами — авось сойдёт за умный.
А теперь главное, чего сам джун про себя не понимает. Это не его личная болячка новичка. Это страх всего племени — просто у него он наружу, без прикрытия. Знаете это спокойное сеньорское «да не знаю я, давай посмотрим»? Так вот, страх там никуда не делся. Сеньор просто научился его не показывать. Боится он ровно того же — что вскроется, что он не настоящий, что гуглит то, что вроде «обязан знать наизусть». Только он уже в маске, а джун ещё без. Джун — это сеньор, с которого сняли маску.
Но дело не только в его голове. Дело ещё и в том, в какой мир он со своим страхом попал.
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Сегодня — про самый честный страх в индустрии: он есть у всех, просто джун ещё не научился его прятать.
Где-то прямо сейчас джун третий час сидит над задачей, которую сеньор разрулил бы за полминуты. Гуглит, тычет наугад, двигает точку с запятой. Делает что угодно — только бы не открыть личку и не написать тот самый вопрос. Спросить ему страшнее, чем потерять день. И день, конечно, теряется.
А решится написать — начинается отдельная мука. Набирает вопрос. Перечитывает. Звучит по-дурацки. Стирает. Переписывает, обкладывает контекстом, чтобы не выглядеть совсем уж беспомощно. Опять перечитывает. Опять стирает. У сеньора в чате то всплывёт «печатает…», то пропадёт — а сеньор и не догадывается, что десять минут наблюдал чужую внутреннюю драму.
А дело не в одной смелости. Чтобы спросить толком, надо уже наполовину понимать, в чём затык: где у проблемы края, как зовутся куски, что с чем связано. А у джуна этой карты в голове ещё нет — он только пришёл. Вопрос поэтому и не собирается: то, что внутри ощущается как понятная боль, наружу лезет как «у меня тут не работает, гляньте». Он сам слышит, что звучит это никак, — и снова стирает. То есть он не просто боится спросить. Он ещё и собрать вопрос толком не может — а это уже не про храбрость.
На ревью он кивает. Сеньор объясняет, почему так нельзя, — джун кивает «ага, понял», хотя понял половину: переспросить «а что такое идемпотентный» для него смерти подобно. Потом втихаря погуглит. У него вообще все вопросы — двух сортов. Есть глупые: сразу видно, что азов не знаешь. И есть умные: видно, что глубоко копаешь. Задавать он хочет только умные. Поэтому простой вопрос иногда обвешивает сложными словами — авось сойдёт за умный.
А теперь главное, чего сам джун про себя не понимает. Это не его личная болячка новичка. Это страх всего племени — просто у него он наружу, без прикрытия. Знаете это спокойное сеньорское «да не знаю я, давай посмотрим»? Так вот, страх там никуда не делся. Сеньор просто научился его не показывать. Боится он ровно того же — что вскроется, что он не настоящий, что гуглит то, что вроде «обязан знать наизусть». Только он уже в маске, а джун ещё без. Джун — это сеньор, с которого сняли маску.
Но дело не только в его голове. Дело ещё и в том, в какой мир он со своим страхом попал.
👍3❤2🔥1
Джун, который боится спросить (2/2)
И тут обычно подсовывают совет: «да спрашивай ты смело, джунов никто не судит». Совет хороший — только из другого времени. Он про мир, где джуна ждут, в него вкладываются, дают спокойно не знать. У нас сейчас такого мира нет. ИИ подъел простые задачи, на которых джуны раньше набивали руку. Релокантов понаехало, рынок забит опытными — новичку уже не протиснуться. Растить никто особо не рвётся: зачем, если есть готовый мидл ищущий работу или нейронка под рукой. А курсы «войти в айти» навыпускали джунов пачками — аккурат когда дверь закрывалась. Так что трусит он не на ровном месте.
Заменить его сейчас проще простого, желающих хватает. И когда он по сто раз переписывает свой вопрос, лишь бы не ляпнуть глупость, — это не паранойя, у него правда запас тоньше нашего. Нам-то можно было и тупить, и переспрашивать сколько влезет. А ему уже нет.
И вот тут самое ехидное. ИИ ведь не просто отъел у джуна простые задачи. Он поднял цену ровно на то, чего джуну и не хватает. Потому что заставить нейросеть работать на себя — это и значит уметь чётко ей задачу поставить: объяснить контекст, сказать, чего хочешь, разложить по шагам. То есть задать хороший вопрос. Тот самый, который он не может выдавить из себя сеньору, — он ровно так же не выдавит и из нейронки. Смешно и грустно разом: машина его хотя бы не осудит, бояться больше некого — но и не догадается, что он имел в виду. Так что умение спросить, ясно и без стеснения, из приятного бонуса вдруг стало базовым. Без него теперь не вывезти ни живого старшего, ни ИИ.
А деваться-то всё равно некуда — только спрашивать. Потому что джун, который так и не научился задавать вопросы, никуда не пропадает. Он просто дорастает до сеньора, который не умеет сказать «не знаю». Невыясненное ведь не рассасывается само — оно копится дырами, и эти дыры он потом всю карьеру прикрывает уверенным тоном. Вот вам и тот самый блефующий старший, которого все мы встречали. А он когда-то просто побоялся переспросить. И привык.
И лестница роста вообще не про знания. Между джуном и сеньором лежит не груда выученного, а всего один страх — страх спросить. Сеньором тебя делает не то, что ты наконец всё знаешь (всё не знает никто), а то, что можешь спокойно ляпнуть «да без понятия, давай разберёмся» — и не умереть от стыда. Получается, то, чего джун боится больше всего, и есть его дверь наружу.
Я и сам иногда сидел полдня над ерундой — лишь бы не написать в личку. Зря, конечно. Страх, может, и правда отчасти по делу — мир стал жёстче к тем, кто чего-то не знает. Но другой двери нет, она вот эта. Научишься спрашивать не краснея — и в какой-то момент сам станешь тем спокойным сеньором, к которому новый джун боится подойти с вопросом. А у тебя, оказывается, всё было ровно так же.
И тут обычно подсовывают совет: «да спрашивай ты смело, джунов никто не судит». Совет хороший — только из другого времени. Он про мир, где джуна ждут, в него вкладываются, дают спокойно не знать. У нас сейчас такого мира нет. ИИ подъел простые задачи, на которых джуны раньше набивали руку. Релокантов понаехало, рынок забит опытными — новичку уже не протиснуться. Растить никто особо не рвётся: зачем, если есть готовый мидл ищущий работу или нейронка под рукой. А курсы «войти в айти» навыпускали джунов пачками — аккурат когда дверь закрывалась. Так что трусит он не на ровном месте.
Заменить его сейчас проще простого, желающих хватает. И когда он по сто раз переписывает свой вопрос, лишь бы не ляпнуть глупость, — это не паранойя, у него правда запас тоньше нашего. Нам-то можно было и тупить, и переспрашивать сколько влезет. А ему уже нет.
И вот тут самое ехидное. ИИ ведь не просто отъел у джуна простые задачи. Он поднял цену ровно на то, чего джуну и не хватает. Потому что заставить нейросеть работать на себя — это и значит уметь чётко ей задачу поставить: объяснить контекст, сказать, чего хочешь, разложить по шагам. То есть задать хороший вопрос. Тот самый, который он не может выдавить из себя сеньору, — он ровно так же не выдавит и из нейронки. Смешно и грустно разом: машина его хотя бы не осудит, бояться больше некого — но и не догадается, что он имел в виду. Так что умение спросить, ясно и без стеснения, из приятного бонуса вдруг стало базовым. Без него теперь не вывезти ни живого старшего, ни ИИ.
А деваться-то всё равно некуда — только спрашивать. Потому что джун, который так и не научился задавать вопросы, никуда не пропадает. Он просто дорастает до сеньора, который не умеет сказать «не знаю». Невыясненное ведь не рассасывается само — оно копится дырами, и эти дыры он потом всю карьеру прикрывает уверенным тоном. Вот вам и тот самый блефующий старший, которого все мы встречали. А он когда-то просто побоялся переспросить. И привык.
И лестница роста вообще не про знания. Между джуном и сеньором лежит не груда выученного, а всего один страх — страх спросить. Сеньором тебя делает не то, что ты наконец всё знаешь (всё не знает никто), а то, что можешь спокойно ляпнуть «да без понятия, давай разберёмся» — и не умереть от стыда. Получается, то, чего джун боится больше всего, и есть его дверь наружу.
Я и сам иногда сидел полдня над ерундой — лишь бы не написать в личку. Зря, конечно. Страх, может, и правда отчасти по делу — мир стал жёстче к тем, кто чего-то не знает. Но другой двери нет, она вот эта. Научишься спрашивать не краснея — и в какой-то момент сам станешь тем спокойным сеньором, к которому новый джун боится подойти с вопросом. А у тебя, оказывается, всё было ровно так же.
❤4👍2
«Я завайбкодил»: война двух сект
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Сегодня — про фразу, которую в 2026-м уже нельзя сказать нейтрально, и про две секты, что её делят.
«Я завайбкодил» — это опасная фраза. Про ИИ сейчас вообще трудно высказаться нейтрально: твоё слово о нём часто слышат не как факт, а как присягу — свой ты или чужой. Сказал «накидал за вечер» — и ты уже либо предатель ремесла, либо наконец прозревший. Отсюда Правило присяги: о вайбкодинге не сообщают — им клянутся, и слышат в твоих словах не код, а сторону.
Сект две, и они зеркальны. Первая — луддит. Он ИИ презирает и пророчит ему крах: вот подорожают токены, вот лопнет пузырь, вот оно вам снесёт продакшен — попляшете. В комменты к чужому успеху он приходит с вопросом, замаскированным под интерес («а где гарантии, что результат корректный?»), дослушивает и припечатывает: «так я и знал, нихрена у вас нет». А то отведёт за рукав: ну признайся, что вы там ничего не достигли, это же просто быстрый дофамин. «ИИ ни на что не годен» — его символ веры.
Вторая секта — евангелист, его зеркало. ИИ он боготворит, а еретиков банит — десятками в день. Сомнение в ИИ для него клиника, а сомневающийся — «синдром вахтёра», «Даннинг-Крюгер», в тяжёлых случаях просто душевнобольной. Оружие — «покажи промпт»: не вышло — значит, ты неумёха, инструмент ни при чём. В его историях он всегда герой среди тупящих NPC, что героически чинит за пять секунд то, на чём остальные встали. Скептик для него даже не оппонент, а уже списанный: «тебя ИИ заменил полгода назад, ты просто не заметил».
А теперь главное — что под обоими. Спор выглядит как разногласие о технологии, но это столкновение двух страхов, и страх один и тот же: тревога компетентности. Луддит боится, что инструмент обесценил его выстраданный навык, — и бьёт по инструменту, чтобы спасти свою цену. Евангелист боится обратного: он поставил на ИИ всю новую идентичность — и втайне дрожит, что ИИ окажется не так всесилен, как он клянётся, — оттого сомнение для него и невыносимо. Презрение одного и рвение другого — это один и тот же ужас, просто переодетый.
И вот что неочевидно: они друг другу необходимы. Луддиту нужно, чтобы евангелист оказался жертвой хайпа. Евангелисту нужно, чтобы луддит оказался обречённым неумёхой. Чужая неправота — единственное, что каждого успокаивает. Потому война и не кончается: это не поиск истины, это двое по очереди компенсируют друг другом собственную тревогу.
Кто же тогда спокоен? Те немногие, кто просто берёт инструмент и пожимает плечами. Не потому что умнее — потому что им за себя не страшно. Громкость с обеих сторон это всегда голос страха, а тихие просто работают. А дёргает обе секты на самом деле одно: ров переехал вверх. Старый навык луддита просел — это правда, и ему больно. Но евангелист перегибает в другую сторону, мол, никакой старый навык теперь не нужен, — хотя его же «ИИ работает до первой серьёзной поломки» это и опровергает: на поломке выручает ровно старое знание, как всё устроено. Понимание не исчезло. Оно сдвинулось — и обоих это выбивает из колеи, каждого по-своему.
У нас война острее, потому что ставки выше. Рынок и так сжат — junior crunch, релоканты, ИИ съел простые задачи, — и присягать приходится громче, чтоб удержаться. А под госзаказ тихо вырастает вайбкоженый продукт, который прошёл приёмку, потому что «работает на демо», и который через год не понимает никто. Обе секты по этому поводу шумят, а продукт тем временем живёт сам по себе.
Обе кнопки есть и во мне: я могу и съязвить по-луддитски, и попроповедовать по-евангелистски. Но честная позиция — вне обеих сект, и она скучная: бери ИИ там, где он правда тащит, не верь там, где врёт, и сам отвечай за результат. А когда в следующий раз кто-то у стола примется тебя клеймить — что презрительно, что восторженно, — вспомни: уверенность тут не от знания. Она от того, как человеку за себя страшно.
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Сегодня — про фразу, которую в 2026-м уже нельзя сказать нейтрально, и про две секты, что её делят.
«Я завайбкодил» — это опасная фраза. Про ИИ сейчас вообще трудно высказаться нейтрально: твоё слово о нём часто слышат не как факт, а как присягу — свой ты или чужой. Сказал «накидал за вечер» — и ты уже либо предатель ремесла, либо наконец прозревший. Отсюда Правило присяги: о вайбкодинге не сообщают — им клянутся, и слышат в твоих словах не код, а сторону.
Сект две, и они зеркальны. Первая — луддит. Он ИИ презирает и пророчит ему крах: вот подорожают токены, вот лопнет пузырь, вот оно вам снесёт продакшен — попляшете. В комменты к чужому успеху он приходит с вопросом, замаскированным под интерес («а где гарантии, что результат корректный?»), дослушивает и припечатывает: «так я и знал, нихрена у вас нет». А то отведёт за рукав: ну признайся, что вы там ничего не достигли, это же просто быстрый дофамин. «ИИ ни на что не годен» — его символ веры.
Вторая секта — евангелист, его зеркало. ИИ он боготворит, а еретиков банит — десятками в день. Сомнение в ИИ для него клиника, а сомневающийся — «синдром вахтёра», «Даннинг-Крюгер», в тяжёлых случаях просто душевнобольной. Оружие — «покажи промпт»: не вышло — значит, ты неумёха, инструмент ни при чём. В его историях он всегда герой среди тупящих NPC, что героически чинит за пять секунд то, на чём остальные встали. Скептик для него даже не оппонент, а уже списанный: «тебя ИИ заменил полгода назад, ты просто не заметил».
А теперь главное — что под обоими. Спор выглядит как разногласие о технологии, но это столкновение двух страхов, и страх один и тот же: тревога компетентности. Луддит боится, что инструмент обесценил его выстраданный навык, — и бьёт по инструменту, чтобы спасти свою цену. Евангелист боится обратного: он поставил на ИИ всю новую идентичность — и втайне дрожит, что ИИ окажется не так всесилен, как он клянётся, — оттого сомнение для него и невыносимо. Презрение одного и рвение другого — это один и тот же ужас, просто переодетый.
И вот что неочевидно: они друг другу необходимы. Луддиту нужно, чтобы евангелист оказался жертвой хайпа. Евангелисту нужно, чтобы луддит оказался обречённым неумёхой. Чужая неправота — единственное, что каждого успокаивает. Потому война и не кончается: это не поиск истины, это двое по очереди компенсируют друг другом собственную тревогу.
Кто же тогда спокоен? Те немногие, кто просто берёт инструмент и пожимает плечами. Не потому что умнее — потому что им за себя не страшно. Громкость с обеих сторон это всегда голос страха, а тихие просто работают. А дёргает обе секты на самом деле одно: ров переехал вверх. Старый навык луддита просел — это правда, и ему больно. Но евангелист перегибает в другую сторону, мол, никакой старый навык теперь не нужен, — хотя его же «ИИ работает до первой серьёзной поломки» это и опровергает: на поломке выручает ровно старое знание, как всё устроено. Понимание не исчезло. Оно сдвинулось — и обоих это выбивает из колеи, каждого по-своему.
У нас война острее, потому что ставки выше. Рынок и так сжат — junior crunch, релоканты, ИИ съел простые задачи, — и присягать приходится громче, чтоб удержаться. А под госзаказ тихо вырастает вайбкоженый продукт, который прошёл приёмку, потому что «работает на демо», и который через год не понимает никто. Обе секты по этому поводу шумят, а продукт тем временем живёт сам по себе.
Обе кнопки есть и во мне: я могу и съязвить по-луддитски, и попроповедовать по-евангелистски. Но честная позиция — вне обеих сект, и она скучная: бери ИИ там, где он правда тащит, не верь там, где врёт, и сам отвечай за результат. А когда в следующий раз кто-то у стола примется тебя клеймить — что презрительно, что восторженно, — вспомни: уверенность тут не от знания. Она от того, как человеку за себя страшно.
👍5
Аналитический путеводитель по нашему государству и обществу
Президент Токаев 2 июня призвал госорганы учить всех граждан новой Конституции. Я решил помочь - внести свой вклад и сделал "экскурсионное" описание казахстанского государства и гражданского общества в собственной онтологии и с необычного ракурса, чтобы люди могли лучше понимать что именно регулирует Конституция: структуры и механизмы.
В основе описания многомесячные исследования текущего года и прошлых лет. Всё по открытым источникам. Язык популярный, чтобы было понятно и старшим школьникам.
Итак, "как всё устроено":
1. Путеводитель по политическому полю
2. Путеводитель по гражданскому полю
Президент Токаев 2 июня призвал госорганы учить всех граждан новой Конституции. Я решил помочь - внести свой вклад и сделал "экскурсионное" описание казахстанского государства и гражданского общества в собственной онтологии и с необычного ракурса, чтобы люди могли лучше понимать что именно регулирует Конституция: структуры и механизмы.
В основе описания многомесячные исследования текущего года и прошлых лет. Всё по открытым источникам. Язык популярный, чтобы было понятно и старшим школьникам.
Итак, "как всё устроено":
1. Путеводитель по политическому полю
2. Путеводитель по гражданскому полю
🔥2
Куда перерождаются сеньоры (1/2)
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Сегодня — про то, что бывает с сеньором, упёршимся в профессиональный потолок: когда он исчезает, а когда перерождается.
Лестница в IT кончается раньше, чем кажется. Джун, мидл, сеньор — а дальше ступенек почти нет: над сеньором их мало, и не всем они нужны. Доходишь до потолка — и зависаешь в странном месте, которое в буддизме назвали бы бардо: старая жизнь кончилась, новая ещё не выбрана. И начинается тихая паника: куда теперь? кем становиться? Отсюда Правило перерождения: упёршись в потолок, сеньор не пропадает — он перерождается, и в кого именно, выдаёт не его навык, а то, что он на самом деле искал в подъёме. Кто-то — высоту. Кто-то — деньги. Кто-то — само ощущение роста. А кто-то, как выяснится, не искал ничего, и ему-то лучше всех.
Начнём с тех, кто остаётся сеньором, — таких большинство. Снаружи они одинаковы: годами один грейд, никакого «вверх». А внутри — три разные судьбы. Первая, самая здоровая и самая редкая: просветлённый, который остался колоть дрова. Он давно понял, что гонка вверх была необязательной, — но никуда не ушёл. Просто делает свою сложную работу хорошо, помогает тем, кому надо, и спокоен. Роста нет, а удовольствие есть: от ремесла и от того, что его труд кому-то реально полезен. Ему не нужен следующий титул, потому что он уже там, где хотел быть. До просветления — пиши код; после просветления — пиши код, только теперь без зуда.
Вторая судьба со стороны точно такая же, а внутри — труха. Это коастер. Он тоже перестал упираться, но не от покоя, а от того, что ему всё равно. Делает минимум, чтоб не выгнали, и тихо собирает зарплату — в больших компаниях (например, в Google и Meta) таких годами держат, лишь бы не ушли к конкуренту. Завидно: платят за почти-ничего. А по сути это медленное гниение — не работаешь, не учишься, не берёшь сложное, становишься заменимым, и весь опыт превращается в труху. И ИИ с волной увольнений эту нирвану закрывает первой: тихий угол автоматизируют раньше всех. Разница между ним и просветлённым одна, и она внутри: тот ещё любит работу, а этот уже нет.
Третья судьба остающегося — голодный дух. Покоя он не нашёл ни в работе, ни в уходе. Озлобленный «вечный сеньор», которого бесит, что его обошли; охотник за титулами, которому каждого нового хватает на месяц; тот самый луддит, что превратил страх в презрение к новому. Он остался — но всё ещё тянется вверх, к ступеньке, которой нет, — и оттого с каждым годом горше. Самая несчастная судьба, между прочим, не у того, кто меньше всех заработал, а вот у него: у того, кто остался и не принял, что лестница повернула.
А есть четвёртый — он остался, но поднялся, чтобы тянуть других. Бодхисаттва: стафф, принципал, ментор, автор, мейнтейнер опенсорса. Его теперь меряют не его кодом, а тем, насколько лучше работают те, кто рядом. Такие реально есть — ушедшие из бигтеха инженеры, что теперь учат цех рассылками и докладами. Это единственный «вверх», который уже не про тебя, — и потому многие его не берут: отдать клавиатуру ради чужого роста им страшнее, чем застрять. Чтобы расти дальше, надо перестать растить себя.
Это те, кто остался в храме. Но многие уходят — и перерождаются совсем в другом теле.
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Сегодня — про то, что бывает с сеньором, упёршимся в профессиональный потолок: когда он исчезает, а когда перерождается.
Лестница в IT кончается раньше, чем кажется. Джун, мидл, сеньор — а дальше ступенек почти нет: над сеньором их мало, и не всем они нужны. Доходишь до потолка — и зависаешь в странном месте, которое в буддизме назвали бы бардо: старая жизнь кончилась, новая ещё не выбрана. И начинается тихая паника: куда теперь? кем становиться? Отсюда Правило перерождения: упёршись в потолок, сеньор не пропадает — он перерождается, и в кого именно, выдаёт не его навык, а то, что он на самом деле искал в подъёме. Кто-то — высоту. Кто-то — деньги. Кто-то — само ощущение роста. А кто-то, как выяснится, не искал ничего, и ему-то лучше всех.
Начнём с тех, кто остаётся сеньором, — таких большинство. Снаружи они одинаковы: годами один грейд, никакого «вверх». А внутри — три разные судьбы. Первая, самая здоровая и самая редкая: просветлённый, который остался колоть дрова. Он давно понял, что гонка вверх была необязательной, — но никуда не ушёл. Просто делает свою сложную работу хорошо, помогает тем, кому надо, и спокоен. Роста нет, а удовольствие есть: от ремесла и от того, что его труд кому-то реально полезен. Ему не нужен следующий титул, потому что он уже там, где хотел быть. До просветления — пиши код; после просветления — пиши код, только теперь без зуда.
Вторая судьба со стороны точно такая же, а внутри — труха. Это коастер. Он тоже перестал упираться, но не от покоя, а от того, что ему всё равно. Делает минимум, чтоб не выгнали, и тихо собирает зарплату — в больших компаниях (например, в Google и Meta) таких годами держат, лишь бы не ушли к конкуренту. Завидно: платят за почти-ничего. А по сути это медленное гниение — не работаешь, не учишься, не берёшь сложное, становишься заменимым, и весь опыт превращается в труху. И ИИ с волной увольнений эту нирвану закрывает первой: тихий угол автоматизируют раньше всех. Разница между ним и просветлённым одна, и она внутри: тот ещё любит работу, а этот уже нет.
Третья судьба остающегося — голодный дух. Покоя он не нашёл ни в работе, ни в уходе. Озлобленный «вечный сеньор», которого бесит, что его обошли; охотник за титулами, которому каждого нового хватает на месяц; тот самый луддит, что превратил страх в презрение к новому. Он остался — но всё ещё тянется вверх, к ступеньке, которой нет, — и оттого с каждым годом горше. Самая несчастная судьба, между прочим, не у того, кто меньше всех заработал, а вот у него: у того, кто остался и не принял, что лестница повернула.
А есть четвёртый — он остался, но поднялся, чтобы тянуть других. Бодхисаттва: стафф, принципал, ментор, автор, мейнтейнер опенсорса. Его теперь меряют не его кодом, а тем, насколько лучше работают те, кто рядом. Такие реально есть — ушедшие из бигтеха инженеры, что теперь учат цех рассылками и докладами. Это единственный «вверх», который уже не про тебя, — и потому многие его не берут: отдать клавиатуру ради чужого роста им страшнее, чем застрять. Чтобы расти дальше, надо перестать растить себя.
Это те, кто остался в храме. Но многие уходят — и перерождаются совсем в другом теле.
👍2🔥1
Куда перерождаются сеньоры (2/2)
Теперь о тех, кто потолок не принял на месте, а ушёл перерождаться.
Новое воплощение. Сеньор сжигает старшинство и рождается заново в другом теле: уходит в основатели — консалтинг или стартап технарём-кофаундером; меняет домен; ныряет в менеджмент; берёт новую специальность с нуля. Путь долгий и злой, особенно у фаундера. Но вот что под этим часто лежит — не деньги и не статус, а тоска по градиенту: по кайфу «вчера не умел, сегодня умею», который убило плато. Он специально снова становится джуном, лишь бы вернуть это чувство. Перерождение — это нередко добровольное понижение под маской роста.
Нирвана. Этот сошёл с колеса совсем: накопил, посчитал и перестал. У хорошо оплачиваемого инженера путь к финансовой независимости сжимается до десяти-пятнадцати лет, а дальше работа — выбор, а не обязанность. Кто-то уходит в чистый отдых, кто-то — в «костёр на медленном огне»: лёгкая работа покрывает расходы, а накопленное доращивает себя само. Смысл тут не в раннем выходе, а в том, что можно перестать мерить себя так, как велит индустрия. Высшее достижение в этой религии — не верхний титул, а способность в нём не нуждаться.
Ушёл из храма. Расстригся совсем: бросил IT и открыл пекарню, ушёл в столярку, в фермерство, учить детей. Триггер обычно прост — огляделся и увидел, что все старшие вокруг смертельно усталые. И вот неочевидное: уход — далеко не всегда выгорание или провал. Иногда это чистейший знак, что человек был в этом хорош, но не предан; что храм был не его религией. Плато — момент, когда «хорош» перестаёт хватать, чтобы остаться. (Принадлежность к племени, мы уже видели, — это убеждение, а не навык.)
В Казахстане своя специфика. Бодхисаттв-мест мало — больших контор со стафф-треком почти нет, — и местный бодхисаттва часто перерождается в преподавателя курсов «войти в айти», иногда цинично подкармливая тот самый поток джунов, что потом давит рынок. Удалёнка на заграницу — стабильное лимбо: не растёшь и не уходишь, сидишь сеньором, потому что «самого легко вывозимого» и правда легче всего вывезти на хорошую удалённую зарплату. А самое буквальное перерождение тут — просто уехать и начать с нуля.
Если присмотреться, все эти судьбы отвечают на один вопрос: за чем человек лез на самом деле. Гнался за высотой — стал голодным духом, когда высота кончилась. За градиентом — переродился, чтобы снова стать новичком. За деньгами — ушёл в нирвану. За служением — в бодхисаттвы. А кто не гнался ни за чем, тот остался колоть дрова и оказался счастливее всех.
Кто я — тот кто хочет сойти с колеса, или голодный дух, тянущийся к несуществующей ступеньке? Бардо у потолка пугает вопросом «кем теперь стать». А отпускает оно в тот момент, когда перестаёшь считать, что обязан стать кем-то выше.
Теперь о тех, кто потолок не принял на месте, а ушёл перерождаться.
Новое воплощение. Сеньор сжигает старшинство и рождается заново в другом теле: уходит в основатели — консалтинг или стартап технарём-кофаундером; меняет домен; ныряет в менеджмент; берёт новую специальность с нуля. Путь долгий и злой, особенно у фаундера. Но вот что под этим часто лежит — не деньги и не статус, а тоска по градиенту: по кайфу «вчера не умел, сегодня умею», который убило плато. Он специально снова становится джуном, лишь бы вернуть это чувство. Перерождение — это нередко добровольное понижение под маской роста.
Нирвана. Этот сошёл с колеса совсем: накопил, посчитал и перестал. У хорошо оплачиваемого инженера путь к финансовой независимости сжимается до десяти-пятнадцати лет, а дальше работа — выбор, а не обязанность. Кто-то уходит в чистый отдых, кто-то — в «костёр на медленном огне»: лёгкая работа покрывает расходы, а накопленное доращивает себя само. Смысл тут не в раннем выходе, а в том, что можно перестать мерить себя так, как велит индустрия. Высшее достижение в этой религии — не верхний титул, а способность в нём не нуждаться.
Ушёл из храма. Расстригся совсем: бросил IT и открыл пекарню, ушёл в столярку, в фермерство, учить детей. Триггер обычно прост — огляделся и увидел, что все старшие вокруг смертельно усталые. И вот неочевидное: уход — далеко не всегда выгорание или провал. Иногда это чистейший знак, что человек был в этом хорош, но не предан; что храм был не его религией. Плато — момент, когда «хорош» перестаёт хватать, чтобы остаться. (Принадлежность к племени, мы уже видели, — это убеждение, а не навык.)
В Казахстане своя специфика. Бодхисаттв-мест мало — больших контор со стафф-треком почти нет, — и местный бодхисаттва часто перерождается в преподавателя курсов «войти в айти», иногда цинично подкармливая тот самый поток джунов, что потом давит рынок. Удалёнка на заграницу — стабильное лимбо: не растёшь и не уходишь, сидишь сеньором, потому что «самого легко вывозимого» и правда легче всего вывезти на хорошую удалённую зарплату. А самое буквальное перерождение тут — просто уехать и начать с нуля.
Если присмотреться, все эти судьбы отвечают на один вопрос: за чем человек лез на самом деле. Гнался за высотой — стал голодным духом, когда высота кончилась. За градиентом — переродился, чтобы снова стать новичком. За деньгами — ушёл в нирвану. За служением — в бодхисаттвы. А кто не гнался ни за чем, тот остался колоть дрова и оказался счастливее всех.
Кто я — тот кто хочет сойти с колеса, или голодный дух, тянущийся к несуществующей ступеньке? Бардо у потолка пугает вопросом «кем теперь стать». А отпускает оно в тот момент, когда перестаёшь считать, что обязан стать кем-то выше.
👍4🔥1
Топ-300 IT-компаний Казахстана
Собрал данные по топ-300 компаний Казахстана, у которых IT ОКЭД основной и наибольшие суммы по уплаченным налогам/количеству сотрудников. Источники: портал КГД НК МФ РК, портал Бюро национальной статистики.
Аналитический отчет - https://docs.google.com/document/d/1_yShhsQVi_QAVo9WRFuvwVdpB7j_JNd5SANHuhUmIbk/edit?usp=sharing
Перечень компаний (csv) - https://drive.google.com/file/d/1m-XZAQneSvDQQHCtD_hYlWoILEVAq6vm/view?usp=sharing
Собрал данные по топ-300 компаний Казахстана, у которых IT ОКЭД основной и наибольшие суммы по уплаченным налогам/количеству сотрудников. Источники: портал КГД НК МФ РК, портал Бюро национальной статистики.
Аналитический отчет - https://docs.google.com/document/d/1_yShhsQVi_QAVo9WRFuvwVdpB7j_JNd5SANHuhUmIbk/edit?usp=sharing
Перечень компаний (csv) - https://drive.google.com/file/d/1m-XZAQneSvDQQHCtD_hYlWoILEVAq6vm/view?usp=sharing
👍5
Переводчики неопределенности - казахстанские аналитики
Сделал анализ сообщений чата аналитиков за 9 лет, попробовал сконструировать портрет профессии казахстанских бизнес/системных аналитиков.
Ссылка - https://gist.github.com/nikolaysudnikov/cd9084f115c06a8aa8384c93d02ee33f
Сделал анализ сообщений чата аналитиков за 9 лет, попробовал сконструировать портрет профессии казахстанских бизнес/системных аналитиков.
Ссылка - https://gist.github.com/nikolaysudnikov/cd9084f115c06a8aa8384c93d02ee33f
👍4🔥1
Чиновник — серийный цифровизатор (1/2)
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Сегодня — про человека, который запускает цифровизацию снова и снова, и про то, где в этих запусках показуха, а где настоящее дело.
Есть особая фигура в орбите нашего цеха — чиновник-цифровизатор. Кода он не пишет, но командует его судьбой. Узнать его легко по траектории: он движется по небольшому, хорошо знакомому кругу — государственный IT-оператор, цифровой холдинг, госкорпорация услуг, профильное министерство, потом нацкомпания. Из позиции в позицию, и на каждой за ним свежий запуск. Портал. Платформа. Суперапп. Национальный мессенджер. Единая система чего-нибудь. Он серийный — и в карьере, и в запусках.
И сразу про сочувствие — без него этого человека не понять. Зачем вообще идут в это кресло? Чаще всего потому, что любят рулить. Не обязательно в дурном смысле: есть люди, которых тянет к рычагу — строить не своё приложение, а инфраструктуру, на которой стоит вся страна; двигать не фичу, а то, через что проходят миллионы. В частной конторе такого масштаба не дадут, а тут дают, и соблазн понятный. И вот этого тянущегося к рулю человека система ставит в вилку: чтобы удержаться, мало нравиться начальству — надо ещё и давать результат.
И вот первое, что про него надо понять, — Правило витрины. Дело не в том, что государство не умеет строить работающее, — умеет, и многое из запущенного годами потом тихо везёт на себе полстраны. Дело в том, за что награждают: за витрину — за то, что можно показать, запустить под камеры и чем можно подняться в рейтинге, — а не за то, что система живёт десять лет. Единица достижения — перерезанная ленточка, а не тихая эксплуатация: запуск виден и докладывается наверх, а работающие годами базы невидимы. Поэтому усилие тянет к показуемому, а доделка остаётся на потом. И поэтому цифровизатор запускает — и запускает снова.
Дальше — цикл. Замысел, громкий и модный. Тендер, подрядчик, бессонные ночи цеха. Демо, которое работает идеально. Ленточка, трибуна, пресс-релиз «запустили». Повышение или переход повыше. А дальше — развилка, и вот тут самое интересное. Одно запущенное и правда становится базой: тихо работает годами, на нём держатся другие системы, им пользуются, не зная имени. А другое, построенное под ту же ленточку, в эксплуатации начинает сыпаться, чинить его уже некому — автор ушёл на новую высоту, — и через год это мёртвое приложение с 2.1 звезды или актив на списание. Награда за оба запуска была одинаковой. Так что дело не в том, что всё разваливается, — многое стоит. Дело в том, что на церемонии не отличить будущую базу от будущей руины: понты и дело рождаются в одном костюме.
А рядом с прежним вырастает новый запуск — под новую моду. Тут и кроется, почему цифровизация вечно начинается и не кончается: у неё нет конечной точки, она дрейфует за модой. Вчера мы догоняли четвёртую промышленную революцию, потом строили цифровую экономику, потом становились IT-страной, теперь — ИИ-нацией. То же ведомство для верности серийно переименовывается: связь, оборонка, инновации, искусственный интеллект — ярлык меняется, преемственности образа будущего нет. Серийный цифровизатор размером с целое министерство.
Но если приглядеться, под витриной видно ещё кое-что — и оно объясняет всё.
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Сегодня — про человека, который запускает цифровизацию снова и снова, и про то, где в этих запусках показуха, а где настоящее дело.
Есть особая фигура в орбите нашего цеха — чиновник-цифровизатор. Кода он не пишет, но командует его судьбой. Узнать его легко по траектории: он движется по небольшому, хорошо знакомому кругу — государственный IT-оператор, цифровой холдинг, госкорпорация услуг, профильное министерство, потом нацкомпания. Из позиции в позицию, и на каждой за ним свежий запуск. Портал. Платформа. Суперапп. Национальный мессенджер. Единая система чего-нибудь. Он серийный — и в карьере, и в запусках.
И сразу про сочувствие — без него этого человека не понять. Зачем вообще идут в это кресло? Чаще всего потому, что любят рулить. Не обязательно в дурном смысле: есть люди, которых тянет к рычагу — строить не своё приложение, а инфраструктуру, на которой стоит вся страна; двигать не фичу, а то, через что проходят миллионы. В частной конторе такого масштаба не дадут, а тут дают, и соблазн понятный. И вот этого тянущегося к рулю человека система ставит в вилку: чтобы удержаться, мало нравиться начальству — надо ещё и давать результат.
И вот первое, что про него надо понять, — Правило витрины. Дело не в том, что государство не умеет строить работающее, — умеет, и многое из запущенного годами потом тихо везёт на себе полстраны. Дело в том, за что награждают: за витрину — за то, что можно показать, запустить под камеры и чем можно подняться в рейтинге, — а не за то, что система живёт десять лет. Единица достижения — перерезанная ленточка, а не тихая эксплуатация: запуск виден и докладывается наверх, а работающие годами базы невидимы. Поэтому усилие тянет к показуемому, а доделка остаётся на потом. И поэтому цифровизатор запускает — и запускает снова.
Дальше — цикл. Замысел, громкий и модный. Тендер, подрядчик, бессонные ночи цеха. Демо, которое работает идеально. Ленточка, трибуна, пресс-релиз «запустили». Повышение или переход повыше. А дальше — развилка, и вот тут самое интересное. Одно запущенное и правда становится базой: тихо работает годами, на нём держатся другие системы, им пользуются, не зная имени. А другое, построенное под ту же ленточку, в эксплуатации начинает сыпаться, чинить его уже некому — автор ушёл на новую высоту, — и через год это мёртвое приложение с 2.1 звезды или актив на списание. Награда за оба запуска была одинаковой. Так что дело не в том, что всё разваливается, — многое стоит. Дело в том, что на церемонии не отличить будущую базу от будущей руины: понты и дело рождаются в одном костюме.
А рядом с прежним вырастает новый запуск — под новую моду. Тут и кроется, почему цифровизация вечно начинается и не кончается: у неё нет конечной точки, она дрейфует за модой. Вчера мы догоняли четвёртую промышленную революцию, потом строили цифровую экономику, потом становились IT-страной, теперь — ИИ-нацией. То же ведомство для верности серийно переименовывается: связь, оборонка, инновации, искусственный интеллект — ярлык меняется, преемственности образа будущего нет. Серийный цифровизатор размером с целое министерство.
Но если приглядеться, под витриной видно ещё кое-что — и оно объясняет всё.
❤3👍3
Чиновник — серийный цифровизатор (2/2)
Что прячется под цифровой витриной.
Первое: ленточка, которую он режет, — это часто строчка в чужом рейтинге. Цель цифровизации нередко не «чтобы работало», а «чтобы подняться в индексе»: место в международном рейтинге электронного правительства подаётся как триумф, а в иных концепциях прямым показателем стоит — вырасти в чужом индексе не меньше чем на позицию в год. То есть «образ будущего» отчасти отдан на аутсорс тому, кто этот индекс считает. Ленточку режут здесь, а смотрят на табло где-то там.
Второе, тише: витрина — сервисная, а приоритет под ней бывает иным. Та же цифра, что приносит удобные услуги, заодно делает население прозрачнее и управляемее. Это не отменяет реальных услуг — но объясняет, почему в «бесшовность» и в то, что можно показать, вкладываются охотнее, чем в то, чего не видно.
И чем ниже по лестнице, тем меньше остаётся от красивого образа будущего. У министра он ужимается в метрику — «оцифровано столько-то услуг, переведено в электронный вид столько-то процентов». У акима — в мониторинг и дашборд. Образ будущего по дороге вниз превращается в цифру в отчёте.
Но вот что делает цифровизацию особенной — и что спасает чиновника от чистой показухи. В большинстве ведомств результат можно изображать вечно: стратегия, концепция, дорожная карта — бумага стерпит. А цифра отвечает. Базу, в которую миллионы заходят каждый день, не сыграешь: она либо держит нагрузку, либо ложится. Защита либо стоит, либо её ломают — и это видно. Доступ к инфраструктуре либо есть, либо его нет, в три часа ночи, когда никакой пресс-релиз не поможет. Поэтому, в отличие от чиновника с бумагами, цифровизатор не может только нравиться — домен заставляет его и правда делать. Это его и дисциплинирует, оттого иногда и вырастают настоящие базы, — и его же обнажает: когда верифицируемое падает, оно падает при всех.
Чем всё это кончается для самого цифровизатора? Чаще — повышением: запустил, отчитался, пошёл выше или в жирную нацкомпанию. Реже — иначе: могут снять, а могут и посадить. Над всеми этими запусками висит свой риск, и кто окажется крайним, заранее не угадаешь.
И вот тут про нас. Эти запуски делаем мы, айтишники, бок о бок с ним. Иногда строим то, что переживёт десять министров, иногда — то, что не дотянет до конца пресс-релиза, и на демо разницу видно не всегда. Но делаем и то и другое — потому что платят за запуск, а потом зовут строить следующее или перестраивать старое под новым именем.
И серийный цифровизатор тут не злодей и не дурак. Это человек, которого тянет к рулю, посаженный в вилку: понравиться наверх и при этом сделать так, чтобы работало, — причём в единственном месте, где «работает» нельзя подделать. Его тянет к витрине, а домен тащит назад к делу, и он живёт между ними. Оттого цифровизация и выходит наполовину настоящей: где-то под витриной — база, на которой всё держится, а где-то пустая коробка с понтами. Что где — покажет только время.
Что прячется под цифровой витриной.
Первое: ленточка, которую он режет, — это часто строчка в чужом рейтинге. Цель цифровизации нередко не «чтобы работало», а «чтобы подняться в индексе»: место в международном рейтинге электронного правительства подаётся как триумф, а в иных концепциях прямым показателем стоит — вырасти в чужом индексе не меньше чем на позицию в год. То есть «образ будущего» отчасти отдан на аутсорс тому, кто этот индекс считает. Ленточку режут здесь, а смотрят на табло где-то там.
Второе, тише: витрина — сервисная, а приоритет под ней бывает иным. Та же цифра, что приносит удобные услуги, заодно делает население прозрачнее и управляемее. Это не отменяет реальных услуг — но объясняет, почему в «бесшовность» и в то, что можно показать, вкладываются охотнее, чем в то, чего не видно.
И чем ниже по лестнице, тем меньше остаётся от красивого образа будущего. У министра он ужимается в метрику — «оцифровано столько-то услуг, переведено в электронный вид столько-то процентов». У акима — в мониторинг и дашборд. Образ будущего по дороге вниз превращается в цифру в отчёте.
Но вот что делает цифровизацию особенной — и что спасает чиновника от чистой показухи. В большинстве ведомств результат можно изображать вечно: стратегия, концепция, дорожная карта — бумага стерпит. А цифра отвечает. Базу, в которую миллионы заходят каждый день, не сыграешь: она либо держит нагрузку, либо ложится. Защита либо стоит, либо её ломают — и это видно. Доступ к инфраструктуре либо есть, либо его нет, в три часа ночи, когда никакой пресс-релиз не поможет. Поэтому, в отличие от чиновника с бумагами, цифровизатор не может только нравиться — домен заставляет его и правда делать. Это его и дисциплинирует, оттого иногда и вырастают настоящие базы, — и его же обнажает: когда верифицируемое падает, оно падает при всех.
Чем всё это кончается для самого цифровизатора? Чаще — повышением: запустил, отчитался, пошёл выше или в жирную нацкомпанию. Реже — иначе: могут снять, а могут и посадить. Над всеми этими запусками висит свой риск, и кто окажется крайним, заранее не угадаешь.
И вот тут про нас. Эти запуски делаем мы, айтишники, бок о бок с ним. Иногда строим то, что переживёт десять министров, иногда — то, что не дотянет до конца пресс-релиза, и на демо разницу видно не всегда. Но делаем и то и другое — потому что платят за запуск, а потом зовут строить следующее или перестраивать старое под новым именем.
И серийный цифровизатор тут не злодей и не дурак. Это человек, которого тянет к рулю, посаженный в вилку: понравиться наверх и при этом сделать так, чтобы работало, — причём в единственном месте, где «работает» нельзя подделать. Его тянет к витрине, а домен тащит назад к делу, и он живёт между ними. Оттого цифровизация и выходит наполовину настоящей: где-то под витриной — база, на которой всё держится, а где-то пустая коробка с понтами. Что где — покажет только время.
🔥3👍1
Цифровизация как идеология диспетчеризации страны
Провел два исследования казахстанской государственной идеологии цифровизации с 2017 года: цифровая ортодоксия на срезе 2025–2026 (≈300 госдокументов) и эволюция образа в 2017–2026 с привязкой к нарративам. Метод: что записано / что строится / что выигрывает при конфликте. Сравнение с моделями других стран.
Результат: наше государство строит себя как диспетчерскую страны. главный нерв — способность государства видеть, считать и управлять. Про права и сервис в процессе тоже вспоминают, но это далеко не главное.
Подробные статьи о результатах исследований:
- "Человеческим" языком - https://gist.github.com/nikolaysudnikov/b3f2418df1dc930b8f3dd169dd503c79
- Академическим языком - https://gist.github.com/nikolaysudnikov/7374bc2347f1feeb6bf6092523473615
Провел два исследования казахстанской государственной идеологии цифровизации с 2017 года: цифровая ортодоксия на срезе 2025–2026 (≈300 госдокументов) и эволюция образа в 2017–2026 с привязкой к нарративам. Метод: что записано / что строится / что выигрывает при конфликте. Сравнение с моделями других стран.
Результат: наше государство строит себя как диспетчерскую страны. главный нерв — способность государства видеть, считать и управлять. Про права и сервис в процессе тоже вспоминают, но это далеко не главное.
Подробные статьи о результатах исследований:
- "Человеческим" языком - https://gist.github.com/nikolaysudnikov/b3f2418df1dc930b8f3dd169dd503c79
- Академическим языком - https://gist.github.com/nikolaysudnikov/7374bc2347f1feeb6bf6092523473615
👍1🔥1
Гражданский аудит ИИ-государства
Сделал анализ НПА по ИИ в сравнении с анализом чуть больше десятка главных ИИ-проектов страны.
Вывод: "обоснованная гражданская тревога опирается не на доказанное злоупотребление, а на систематическое отсутствие публично видимых механизмов подотчётности при уже развёрнутой способности — и это отсутствие усилено тем, что правовые коридоры для биометрии и профилирования шире громких запретов, а в отдельных областях прозрачность снижается", или кратко: Кто видит видящего?
Полный текст здесь - https://gist.github.com/nikolaysudnikov/03f216bf2266d319d74cbd633828c20d
Сделал анализ НПА по ИИ в сравнении с анализом чуть больше десятка главных ИИ-проектов страны.
Вывод: "обоснованная гражданская тревога опирается не на доказанное злоупотребление, а на систематическое отсутствие публично видимых механизмов подотчётности при уже развёрнутой способности — и это отсутствие усилено тем, что правовые коридоры для биометрии и профилирования шире громких запретов, а в отдельных областях прозрачность снижается", или кратко: Кто видит видящего?
Полный текст здесь - https://gist.github.com/nikolaysudnikov/03f216bf2266d319d74cbd633828c20d
👍1