Техномистика деконцентрации, когнитивная стратегия непредвзятости и LLM (1/2)
У людей есть свойство воспринимать мир автоматически через фильтр ранее усвоенных теоретических конструкций.
Как работает зрительное восприятие? Человек смотрит и видит «объекты», «фигуры». Хотя на самом деле глаз видит только цветовые пятна, а фигуры появляются в сознании после автоматической обработки, в ходе которой совокупности «пикселей» классифицируются на основе предыдущего жизненного опыта. Этот стандартный механизм позволяет быстро анализировать зрительную картинку и принимать решения. Но есть минус: фигуры фокусируют на себе внимание, количество одновременно воспринимаемых фигур не превышает 3-5, нетиповые совокупности «пикселей» могут игнорироваться из-за того, что они незнакомы.
Теоретическое осмысление работает по похожему сценарию: когда человек слушает чью-то речь или читает текст, то автоматически классифицирует совокупности понятий по знакомым структурам. Философ оценивает незнакомую систему философии через онтологию своих взглядов. Бизнес-аналитик рассматривает процессы компании через свою рабочую методологию. Марксист читает новости через линзу классовой борьбы. В типовых ситуациях это позволяет «понимать» и принимать решения быстро, но лишает гибкости. Заученные ранее модели осмысления и сценарии поведения могут оказаться не то что не оптимальными, но даже разрушительными.
Специалистов, работающих в экстремальных условиях, иногда учат технике деконцентрации. Диспетчер, наблюдающий за десятками датчиков, учится смотреть сразу на всё одновременно и ни на что конкретно. Дайвер на глубине десятков метров учится ни на чем не фокусироваться, а воспринимать все сигналы тела одновременно. Благодаря этой технике они становятся способны мгновенно воспринимать тревожные сигналы без необходимости последовательно перебирать десятки или сотни объектов внимания.
Смысловая деконцентрация, у тех, кто ее практикует, выполняется по аналогии. Типовое осмысление теории, статьи, ситуации мы делаем линейно-дискурсивно: разбираем понятие за понятием, связь за связью, мысль за мысль, по ходу оценивая, сопоставляя с личным опытом и личным теоретическим багажом.
Деконцентрированный процесс понимания выглядит по-другому:
1. Наблюдатель знакомится с теорией, текстом, ситуацией.
2. По ходу ознакомления рисует понятийную сетку на основе внутренней логики наблюдаемого.
3. По ходу формирования понятийной сетки непрерывно выполняется волевое усилие «остановки процессора» (временное торможение вывода и оценочного суждения), «блокировки вывода» – наблюдатель запрещает себе логические выводы, оценку правоты, эмоциональные оценки.
4. Наблюдатель смотрит на всю картину целиком, глядя на ее топологию.
5. Когда процессор остановлен вся понятийная сетка удерживается вниманием одновременно: становятся видны структурные напряжения и пустоты, чистая метамодель отвязывается от предметной области.
6. Наблюдатель перестает быть заложником теории и смотрит на нее с позиции надсистемы, начинает видеть не только то, что теория описывает, но и ее граничные условия – где она заканчивается и перестает работать. Это позволяет не спорить с теорией, а использовать ее как один из множества сменных инструментов.
7. В этом состоянии могут происходить инсайты – озарения невербальной природы, к которым можно затем подключить дискурсивный аппарат и развернуть инсайт в нужный формат: уточнить теорию, породить новую онтологическую схему или идею программного продукта.
У людей есть свойство воспринимать мир автоматически через фильтр ранее усвоенных теоретических конструкций.
Как работает зрительное восприятие? Человек смотрит и видит «объекты», «фигуры». Хотя на самом деле глаз видит только цветовые пятна, а фигуры появляются в сознании после автоматической обработки, в ходе которой совокупности «пикселей» классифицируются на основе предыдущего жизненного опыта. Этот стандартный механизм позволяет быстро анализировать зрительную картинку и принимать решения. Но есть минус: фигуры фокусируют на себе внимание, количество одновременно воспринимаемых фигур не превышает 3-5, нетиповые совокупности «пикселей» могут игнорироваться из-за того, что они незнакомы.
Теоретическое осмысление работает по похожему сценарию: когда человек слушает чью-то речь или читает текст, то автоматически классифицирует совокупности понятий по знакомым структурам. Философ оценивает незнакомую систему философии через онтологию своих взглядов. Бизнес-аналитик рассматривает процессы компании через свою рабочую методологию. Марксист читает новости через линзу классовой борьбы. В типовых ситуациях это позволяет «понимать» и принимать решения быстро, но лишает гибкости. Заученные ранее модели осмысления и сценарии поведения могут оказаться не то что не оптимальными, но даже разрушительными.
Специалистов, работающих в экстремальных условиях, иногда учат технике деконцентрации. Диспетчер, наблюдающий за десятками датчиков, учится смотреть сразу на всё одновременно и ни на что конкретно. Дайвер на глубине десятков метров учится ни на чем не фокусироваться, а воспринимать все сигналы тела одновременно. Благодаря этой технике они становятся способны мгновенно воспринимать тревожные сигналы без необходимости последовательно перебирать десятки или сотни объектов внимания.
Смысловая деконцентрация, у тех, кто ее практикует, выполняется по аналогии. Типовое осмысление теории, статьи, ситуации мы делаем линейно-дискурсивно: разбираем понятие за понятием, связь за связью, мысль за мысль, по ходу оценивая, сопоставляя с личным опытом и личным теоретическим багажом.
Деконцентрированный процесс понимания выглядит по-другому:
1. Наблюдатель знакомится с теорией, текстом, ситуацией.
2. По ходу ознакомления рисует понятийную сетку на основе внутренней логики наблюдаемого.
3. По ходу формирования понятийной сетки непрерывно выполняется волевое усилие «остановки процессора» (временное торможение вывода и оценочного суждения), «блокировки вывода» – наблюдатель запрещает себе логические выводы, оценку правоты, эмоциональные оценки.
4. Наблюдатель смотрит на всю картину целиком, глядя на ее топологию.
5. Когда процессор остановлен вся понятийная сетка удерживается вниманием одновременно: становятся видны структурные напряжения и пустоты, чистая метамодель отвязывается от предметной области.
6. Наблюдатель перестает быть заложником теории и смотрит на нее с позиции надсистемы, начинает видеть не только то, что теория описывает, но и ее граничные условия – где она заканчивается и перестает работать. Это позволяет не спорить с теорией, а использовать ее как один из множества сменных инструментов.
7. В этом состоянии могут происходить инсайты – озарения невербальной природы, к которым можно затем подключить дискурсивный аппарат и развернуть инсайт в нужный формат: уточнить теорию, породить новую онтологическую схему или идею программного продукта.
👍1
Техномистика деконцентрации, когнитивная стратегия непредвзятости и LLM (2/2)
Полноценное освоение техник деконцентрации требует длительного процесса тренировок. При обычном мышлении можно просто использовать имитирующую когнитивную стратегию: временно откладывать оценку и собирать карту ситуации.
Например, в ходе обычных мыслительных или рабочих практик: при изучении любых текстов, статей, новостей – делать усилие избегать оценок и суждений о правильности-неправильности, моральности-аморальности до момента ознакомления со всеми обстоятельствами. При бизнес-анализе, например, не спешить с выбором методологии до сбора всех фактов и мнений. При проектировании системы не спешить с выбором архитектуры до выявления всех основных факторов проектирования.
Даже такая имитация даст некоторый качественный рост в способности осмыслять (умности) – со стороны будет казаться, что человек умеет глубоко и непредвзято мыслить, рассматривать ситуацию со всех сторон и не торопиться с преждевременными выводами.
Любопытно, что обработка текстов в чатах с LLM по пользовательскому эффекту похожа на техники смысловой деконцентрации. Александр Болдачев (философ, архитектор и разработчик системы онтологического проектирования и анализа) радикально заметил, что по его опыту LLM «абсолютно превосходят» людей в понимании философских текстов, демонстрируют уровень операционального понимания, которого люди не достигают даже после долгих объяснений.
Где похоже: при удачном промпте LLM может вести себя как внешний инструмент деконцентрированной оптики. Она не имеет личной философской идентичности, которую нужно защищать, поэтому способна временно реконструировать чужую систему понятий изнутри: выделить ключевые различения, связи, скрытые предпосылки, напряжения и границы применимости.
Где непохоже: это не человеческая деконцентрация и не «чистая логика». Модель не созерцает смысловое поле и не переживает инсайт. Она генерирует текст на основе обученных вероятностных представлений, архитектурных механизмов и настроек постобучения. Поэтому её «непредвзятость» относительна: вместо личной философии у неё есть статистические и нормативные смещения. За пределами внутренней логики текста и имеющегося в ее распоряжении корпуса модель бессильна и безответственна: она не может связать мысль с опытом личного действия, поставить на кон собственную репутацию или жизнь.
Но как репетитор для объяснения текстов любой сложности сильные модели LLM великолепны.
Дисклеймер: Непредвзятое понимание — это не отсутствие взглядов, а способность временно не позволять своим взглядам становиться единственным центром интерпретации.
Ссылки:
1. Олег Бахтияров. Технологии свободы. Путь от «я» к «Я». – М: 2017.
2. Александр Болдачев (пост о понимании LLM) - https://www.facebook.com/photo?fbid=26817479147871791&set=a.868907149822346
Полноценное освоение техник деконцентрации требует длительного процесса тренировок. При обычном мышлении можно просто использовать имитирующую когнитивную стратегию: временно откладывать оценку и собирать карту ситуации.
Например, в ходе обычных мыслительных или рабочих практик: при изучении любых текстов, статей, новостей – делать усилие избегать оценок и суждений о правильности-неправильности, моральности-аморальности до момента ознакомления со всеми обстоятельствами. При бизнес-анализе, например, не спешить с выбором методологии до сбора всех фактов и мнений. При проектировании системы не спешить с выбором архитектуры до выявления всех основных факторов проектирования.
Даже такая имитация даст некоторый качественный рост в способности осмыслять (умности) – со стороны будет казаться, что человек умеет глубоко и непредвзято мыслить, рассматривать ситуацию со всех сторон и не торопиться с преждевременными выводами.
Любопытно, что обработка текстов в чатах с LLM по пользовательскому эффекту похожа на техники смысловой деконцентрации. Александр Болдачев (философ, архитектор и разработчик системы онтологического проектирования и анализа) радикально заметил, что по его опыту LLM «абсолютно превосходят» людей в понимании философских текстов, демонстрируют уровень операционального понимания, которого люди не достигают даже после долгих объяснений.
Где похоже: при удачном промпте LLM может вести себя как внешний инструмент деконцентрированной оптики. Она не имеет личной философской идентичности, которую нужно защищать, поэтому способна временно реконструировать чужую систему понятий изнутри: выделить ключевые различения, связи, скрытые предпосылки, напряжения и границы применимости.
Где непохоже: это не человеческая деконцентрация и не «чистая логика». Модель не созерцает смысловое поле и не переживает инсайт. Она генерирует текст на основе обученных вероятностных представлений, архитектурных механизмов и настроек постобучения. Поэтому её «непредвзятость» относительна: вместо личной философии у неё есть статистические и нормативные смещения. За пределами внутренней логики текста и имеющегося в ее распоряжении корпуса модель бессильна и безответственна: она не может связать мысль с опытом личного действия, поставить на кон собственную репутацию или жизнь.
Но как репетитор для объяснения текстов любой сложности сильные модели LLM великолепны.
Дисклеймер: Непредвзятое понимание — это не отсутствие взглядов, а способность временно не позволять своим взглядам становиться единственным центром интерпретации.
Ссылки:
1. Олег Бахтияров. Технологии свободы. Путь от «я» к «Я». – М: 2017.
2. Александр Болдачев (пост о понимании LLM) - https://www.facebook.com/photo?fbid=26817479147871791&set=a.868907149822346
👍2
Где у айтишников ломается доверие к государству
Закончил пилотное исследование казахстанского IT-дискурса на тему политической субъектности цифрового класса. Спойлер: главная проблема вообще не в госзакупках.
В чем был вопрос
Принято считать, что главный камень преткновения между IT и государством — это тендеры, «распилы» и ТЗ под конкретного поставщика. Я проанализировал корпус публичных обсуждений, вакансий, лотов и GitHub-репозиториев за 2025–2026 годы, чтобы проверить, так ли это.
Что оказалось на самом деле
- Государство — это «база данных», а не заказчик.В публичном поле айтишники чаще всего воспринимают государство как владельца данных (63 упоминания) и инфраструктуру (57). Государство-заказчик обсуждается намного реже (19 упоминаний).
- Доверие ломается на API. Когда я разложил жалобы по полочкам, топ барьеров возглавили проблемы с доступом к данным и API (70 случаев). Дальше идут мутные стандарты (58) и слабая подотчетность (48). Тендеры оказались лишь на четвертом месте (34).
- На практике разработчиков куда больше бесит непрозрачная выдача API-ключей, падающие эндпоинты, отсутствие истории изменений (changelog) и датасеты, которые не обновлялись годами. Тендеры громче, но инфраструктурные «грабли» бьют чаще.
Конструктив vs. Популизм
Самый интересный результат получился с критикой государства. Она бывает двух видов:
1. Civic audit (гражданский аудит) — конструктивная критика через данные и код (26 кейсов). Например, когда независимый разработчик парсит API госзакупок, чтобы сделать удобный трекер.
2. Цифровой популизм — крики «всё распилено!» без доказательств. И вот таких случаев в выборке оказался ровно ноль.
Это критически важный момент. Чиновники часто путают эти два понятия и закрывают данные под предлогом борьбы с «информационными угрозами». Но закрывая API, они убивают полезный гражданский аудит — единственный работающий канал критики, основанный на фактах.
Итог
Доверие к цифровому государству ломается не в тендере. Оно ломается на этапе получения API-ключа и на дате последнего обновления датасета. Чтобы это исправить, нужны четкие SLA на публичные API, прозрачная документация и крепкая инженерная культура внутри самого госIT.
(Из ограничений: 83% собранных данных — это медийные и официальные голоса, мнений private/senior инженеров пока не хватает).
Ссылки:
1. Полный текст журнальной статьи (36 страниц) - https://docs.google.com/document/d/1yfX51Bx9spi1ECWsPl7pQykLWUHNcZE2V_8K_q6Eyxs/edit?tab=t.0
2. Replication package - https://drive.google.com/file/d/1ZtVwO-8bLikXoO8pCgO9KRaiIyy84Jg0/view?usp=drive_link
Закончил пилотное исследование казахстанского IT-дискурса на тему политической субъектности цифрового класса. Спойлер: главная проблема вообще не в госзакупках.
В чем был вопрос
Принято считать, что главный камень преткновения между IT и государством — это тендеры, «распилы» и ТЗ под конкретного поставщика. Я проанализировал корпус публичных обсуждений, вакансий, лотов и GitHub-репозиториев за 2025–2026 годы, чтобы проверить, так ли это.
Что оказалось на самом деле
- Государство — это «база данных», а не заказчик.В публичном поле айтишники чаще всего воспринимают государство как владельца данных (63 упоминания) и инфраструктуру (57). Государство-заказчик обсуждается намного реже (19 упоминаний).
- Доверие ломается на API. Когда я разложил жалобы по полочкам, топ барьеров возглавили проблемы с доступом к данным и API (70 случаев). Дальше идут мутные стандарты (58) и слабая подотчетность (48). Тендеры оказались лишь на четвертом месте (34).
- На практике разработчиков куда больше бесит непрозрачная выдача API-ключей, падающие эндпоинты, отсутствие истории изменений (changelog) и датасеты, которые не обновлялись годами. Тендеры громче, но инфраструктурные «грабли» бьют чаще.
Конструктив vs. Популизм
Самый интересный результат получился с критикой государства. Она бывает двух видов:
1. Civic audit (гражданский аудит) — конструктивная критика через данные и код (26 кейсов). Например, когда независимый разработчик парсит API госзакупок, чтобы сделать удобный трекер.
2. Цифровой популизм — крики «всё распилено!» без доказательств. И вот таких случаев в выборке оказался ровно ноль.
Это критически важный момент. Чиновники часто путают эти два понятия и закрывают данные под предлогом борьбы с «информационными угрозами». Но закрывая API, они убивают полезный гражданский аудит — единственный работающий канал критики, основанный на фактах.
Итог
Доверие к цифровому государству ломается не в тендере. Оно ломается на этапе получения API-ключа и на дате последнего обновления датасета. Чтобы это исправить, нужны четкие SLA на публичные API, прозрачная документация и крепкая инженерная культура внутри самого госIT.
(Из ограничений: 83% собранных данных — это медийные и официальные голоса, мнений private/senior инженеров пока не хватает).
Ссылки:
1. Полный текст журнальной статьи (36 страниц) - https://docs.google.com/document/d/1yfX51Bx9spi1ECWsPl7pQykLWUHNcZE2V_8K_q6Eyxs/edit?tab=t.0
2. Replication package - https://drive.google.com/file/d/1ZtVwO-8bLikXoO8pCgO9KRaiIyy84Jg0/view?usp=drive_link
👍5
Почему мы неправильно понимаем ИТ-рынок: конверсия капиталов и при чём тут Бурдьё (1/2)
Закончил третий (будет ещё много) пилот исследовательской программы по изучению казахстанской цифровой экосистемы - прошёлся по 150+30 ключевым организациям. Спойлер: считать стартапы и зарплаты разработчиков - это путь в никуда, если мы хотим понять, как реально работает отрасль.
Зачем вообще изучать «цифровой класс»?
Принято считать, что ИТ - это просто обычный сектор экономики, который делает продукты и платит налоги. Но в таких странах, как наша, цифровизация идёт через тесное сплетение частного, квази-государственного и государственного капиталов. Государство сейчас не только внешний регулятор или заказчик, а владелец данных, оператор eGov-инфраструктуры, инвестор и куратор экосистемы.
Если изучать айтишников традиционно, просто как наёмных работников, мы не увидим главного: как в этой сложной системе распределяется реальный доступ к ресурсам и власти. И здесь на помощь приходит французская социология.
Методология: конверсия доступов простыми словами
Чтобы понять реальную структуру рынка я смотрю на него через теорию конверсии капиталов Пьера Бурдье (плюс исследования инфраструктур и медийной видимости других методологов).
- Суть Бурдье в ИТ. По Бурдье, капитал бывает не только экономическим, но и социальным, символическим, культурным. В нашей сфере базовый ресурс - это «технический капитал» (умение писать код или поднимать архитектуру). Но сам по себе он имеет мало веса. Цифровая экосистема - это набор узлов (шлюзов), через которые это умение конвертируется.
- Как это работает. Технический и проектный капитал конвертируется в финансовые инвестиции через ИТ-хабы и акселераторы (слой селекции и gatekeeping). Образовательный спрос конвертируется в сертификат и обещание трудоустройства через школы программирования.
- Видимость - это тоже капитал. Внимание профильных изданий, рейтинги, выступления на конференциях - это не просто PR-отчётность. Это самостоятельный символический капитал, который активно распределяет легитимность и доступ к дальнейшему финансированию. Кто лучше видим онлайн - тот и получает больше влияния.
В пилоте по казахстанской «айтишечке» эта логика операционализирована как семь слоёв конверсии (L1–L7):
L1 - производственное ядро,
L2 - продукт/фаундер,
L3 - GovIT/регулирование,
L4 - капитал/гейткипинг,
L5 - образовательная труба,
L6 - символическое посредничество,
L7 - civic audit.
Сбор - online-only, у каждой из 150 организаций минимум два независимых публичных источника, плюс отдельный bias-supplement (30 организаций) для тех, кого поисковая выдача недопредставляет - регионы, legacy/B2B-игроки. Смещение видимости не маскируется, а кодируется как переменная.
Закончил третий (будет ещё много) пилот исследовательской программы по изучению казахстанской цифровой экосистемы - прошёлся по 150+30 ключевым организациям. Спойлер: считать стартапы и зарплаты разработчиков - это путь в никуда, если мы хотим понять, как реально работает отрасль.
Зачем вообще изучать «цифровой класс»?
Принято считать, что ИТ - это просто обычный сектор экономики, который делает продукты и платит налоги. Но в таких странах, как наша, цифровизация идёт через тесное сплетение частного, квази-государственного и государственного капиталов. Государство сейчас не только внешний регулятор или заказчик, а владелец данных, оператор eGov-инфраструктуры, инвестор и куратор экосистемы.
Если изучать айтишников традиционно, просто как наёмных работников, мы не увидим главного: как в этой сложной системе распределяется реальный доступ к ресурсам и власти. И здесь на помощь приходит французская социология.
Методология: конверсия доступов простыми словами
Чтобы понять реальную структуру рынка я смотрю на него через теорию конверсии капиталов Пьера Бурдье (плюс исследования инфраструктур и медийной видимости других методологов).
- Суть Бурдье в ИТ. По Бурдье, капитал бывает не только экономическим, но и социальным, символическим, культурным. В нашей сфере базовый ресурс - это «технический капитал» (умение писать код или поднимать архитектуру). Но сам по себе он имеет мало веса. Цифровая экосистема - это набор узлов (шлюзов), через которые это умение конвертируется.
- Как это работает. Технический и проектный капитал конвертируется в финансовые инвестиции через ИТ-хабы и акселераторы (слой селекции и gatekeeping). Образовательный спрос конвертируется в сертификат и обещание трудоустройства через школы программирования.
- Видимость - это тоже капитал. Внимание профильных изданий, рейтинги, выступления на конференциях - это не просто PR-отчётность. Это самостоятельный символический капитал, который активно распределяет легитимность и доступ к дальнейшему финансированию. Кто лучше видим онлайн - тот и получает больше влияния.
В пилоте по казахстанской «айтишечке» эта логика операционализирована как семь слоёв конверсии (L1–L7):
L1 - производственное ядро,
L2 - продукт/фаундер,
L3 - GovIT/регулирование,
L4 - капитал/гейткипинг,
L5 - образовательная труба,
L6 - символическое посредничество,
L7 - civic audit.
Сбор - online-only, у каждой из 150 организаций минимум два независимых публичных источника, плюс отдельный bias-supplement (30 организаций) для тех, кого поисковая выдача недопредставляет - регионы, legacy/B2B-игроки. Смещение видимости не маскируется, а кодируется как переменная.
Почему мы неправильно понимаем ИТ-рынок: конверсия капиталов и при чём тут Бурдьё (2/2)
Что это дало на практике
Разложив рынок через такую оптику, мы начинаем видеть системные баги, которые раньше казались случайностями. Главное, что даёт эта методология - защиту от ложных выводов и мискодификации:
1. Защита от «пузыря видимости». Мы перестаём путать публичный пиар с реальным влиянием. Фаундеры и продуктовые стартапы аккумулируют весь символический капитал, поэтому они у всех на слуху. А вот реальные инфраструктурные процессы часто лежат в «невидимом» слое старых суровых B2B-интеграторов, которые не светятся в медиа.
В пилоте это видно так: на L1 (само производственное ядро) специально дана усиленная квота - 40 организаций. Но публичная читаемость казахстанского IT всё равно идёт через 79 организаций L2+L4+L5+L6 - продукты, гранты, акселераторы, медиа. То, что мы лучше всего видим и называем «казахстанским IT», - это в основном витрина, а не фабрика.
Та же логика про столичную концентрацию. В слое денег и акселераторов - 17 столичных организаций (Astana Hub, MOST Holding, основные фонды) и 15 региональных хабов «в тени» (Алатау, Атырау, Мангистау, Кызылорда и др.). Производство по стране распылено естественно - продукт можно делать откуда угодно. А вот распределять деньги и сцену могло бы быть распределено, но не распределено. Это не «региональная слабость» - это структура видимости.
2. Понимание Junior-кризиса. Становится ясно, почему рынок перегрет джунами. ИТ-образование работает как идеальная машина по конверсии спроса в громкое ожидание успешной карьеры. Инфраструктура обещаний входа в класс работает на полную мощность, а вот ответственность за конечный результат в виде реальных рабочих мест (outcomes) в этой системе просто не заложена.
В пилоте L5 - это 25 организаций: Tech Orda, AI-Sana, университетские треки, корпоративные академии. Они интенсивно сигналят про вход в IT. А публичных следов про результаты - трудоустройство 6/12 месяцев, dropout, role transitions - на порядок меньше. Видимость обещания производится сильнее, чем accountability за результат. Junior-crunch при такой конструкции - не аномалия, а ожидаемое следствие.
3. Легализация гражданского аудита. Разработчики, которые парсят госзакупки на GitHub или анализируют бюджеты - это не маргинальные активисты. Через методологию Бурдье мы видим их как критически важный слой, который конвертирует инфраструктуру (данные, код) в публичную подотчётность (civic audit). Эта рамка научно защищает независимых инженеров от обвинений в политиканстве и цифровом популизме.
В пилоте это 13 организаций L7 - Open Data Kazakhstan GitHub, civic-tech репозитории, аналитика вокруг госзакупочных API. Численно мало, но это отдельная инфраструктура, не сводимая ни к «IT-сектору», ни к «гражданскому обществу». Это другой способ конвертировать капитал: не в продукт или деньги, а в проверяемость.
Итог
Переход от оценки «ИТ-сектора» к оценке «экосистемы конверсии» - это не академическое занудство, а аналитический хак привычного и бесполезного взгляда на отрасль. Это может защитить нас от иллюзий, когда централизация хабов в столице выдаётся за равномерное развитие рынка, а PR-рейтинги - за реальную архитектуру индустрии. Нельзя сводить анализ цифрового государства к количеству ИТ-компаний. Важно понимать, кто и как получает возможность конвертировать свои навыки во влияние, а кто остаётся за бортом этой инфраструктуры видимости. Об этом в следующих сериях…
Ссылки:
Полный текст статьи с отчетом по третьему пилоту (57 стр.) - клик
Что это дало на практике
Разложив рынок через такую оптику, мы начинаем видеть системные баги, которые раньше казались случайностями. Главное, что даёт эта методология - защиту от ложных выводов и мискодификации:
1. Защита от «пузыря видимости». Мы перестаём путать публичный пиар с реальным влиянием. Фаундеры и продуктовые стартапы аккумулируют весь символический капитал, поэтому они у всех на слуху. А вот реальные инфраструктурные процессы часто лежат в «невидимом» слое старых суровых B2B-интеграторов, которые не светятся в медиа.
В пилоте это видно так: на L1 (само производственное ядро) специально дана усиленная квота - 40 организаций. Но публичная читаемость казахстанского IT всё равно идёт через 79 организаций L2+L4+L5+L6 - продукты, гранты, акселераторы, медиа. То, что мы лучше всего видим и называем «казахстанским IT», - это в основном витрина, а не фабрика.
Та же логика про столичную концентрацию. В слое денег и акселераторов - 17 столичных организаций (Astana Hub, MOST Holding, основные фонды) и 15 региональных хабов «в тени» (Алатау, Атырау, Мангистау, Кызылорда и др.). Производство по стране распылено естественно - продукт можно делать откуда угодно. А вот распределять деньги и сцену могло бы быть распределено, но не распределено. Это не «региональная слабость» - это структура видимости.
2. Понимание Junior-кризиса. Становится ясно, почему рынок перегрет джунами. ИТ-образование работает как идеальная машина по конверсии спроса в громкое ожидание успешной карьеры. Инфраструктура обещаний входа в класс работает на полную мощность, а вот ответственность за конечный результат в виде реальных рабочих мест (outcomes) в этой системе просто не заложена.
В пилоте L5 - это 25 организаций: Tech Orda, AI-Sana, университетские треки, корпоративные академии. Они интенсивно сигналят про вход в IT. А публичных следов про результаты - трудоустройство 6/12 месяцев, dropout, role transitions - на порядок меньше. Видимость обещания производится сильнее, чем accountability за результат. Junior-crunch при такой конструкции - не аномалия, а ожидаемое следствие.
3. Легализация гражданского аудита. Разработчики, которые парсят госзакупки на GitHub или анализируют бюджеты - это не маргинальные активисты. Через методологию Бурдье мы видим их как критически важный слой, который конвертирует инфраструктуру (данные, код) в публичную подотчётность (civic audit). Эта рамка научно защищает независимых инженеров от обвинений в политиканстве и цифровом популизме.
В пилоте это 13 организаций L7 - Open Data Kazakhstan GitHub, civic-tech репозитории, аналитика вокруг госзакупочных API. Численно мало, но это отдельная инфраструктура, не сводимая ни к «IT-сектору», ни к «гражданскому обществу». Это другой способ конвертировать капитал: не в продукт или деньги, а в проверяемость.
Итог
Переход от оценки «ИТ-сектора» к оценке «экосистемы конверсии» - это не академическое занудство, а аналитический хак привычного и бесполезного взгляда на отрасль. Это может защитить нас от иллюзий, когда централизация хабов в столице выдаётся за равномерное развитие рынка, а PR-рейтинги - за реальную архитектуру индустрии. Нельзя сводить анализ цифрового государства к количеству ИТ-компаний. Важно понимать, кто и как получает возможность конвертировать свои навыки во влияние, а кто остаётся за бортом этой инфраструктуры видимости. Об этом в следующих сериях…
Ссылки:
Полный текст статьи с отчетом по третьему пилоту (57 стр.) - клик
Цифровой класс Казахстана: конспирология vs. апологетика vs. факты (1/2)
Распилы. Прорывы. Левый карман Аппарата. Точка притяжения региона. Постсоветская Панама. Инвестиция в будущее нации. Криптоколониальная песочница. Флагман цифровой трансформации. Это всё — про одну и ту же казахстанскую IT-экосистему, и всё это можно встретить в публикациях разной политической температуры. Я провел еще два социологических пилотных исследования казахстанской ИТ-экосистемы и сопоставил три точки зрения: обвинительную, парадную и спокойную.
1. Государство и институты развития
Конспирология. «Astana Hub и вся сеть институтов развития — это левый карман Аппарата. Никакой автономной IT-экосистемы в Казахстане нет и быть не может; это пиар-обёртка, чтобы красиво переложить бюджет из одной государственной тумбочки в другую».
Апологетика. «Благодаря дальновидной государственной политике в Казахстане выстроена уникальная инновационная экосистема мирового уровня. Astana Hub — крупнейший технопарк региона, точка притяжения талантов и инвестиций, флагман цифровой трансформации Центральной Азии. Государство выступает партнёром, создающим все условия для роста национальных IT-чемпионов».
Факты. Государство в казахстанской цифровой сцене встроено в саму архитектуру: оно входит в карьерные траектории, в форматы конференций, в способ, которым акторы описывают друг друга. Это часть устройства, а не контекст. Государственная роль здесь — один из нескольких типов капитала, которые конвертируются друг в друга на наблюдаемых публичных площадках. Что именно происходит за пределами этих площадок — кто принимает решения о грантах, как распределяются ресурсы, что становится с проектами после получения денег — публичных данных недостаточно, чтобы делать утверждения в любую сторону.
2. Медиа, конференции, рейтинги
Конспирология. «Медиа, конференции и рейтинги — это гримёрка кукольного театра. Вырастили очередного «фаундера», прогнали через панельную дискуссию — вот вам сертифицированный получатель гранта. Без сцены ты с улицы, через сцену — уже легитимный».
Апологетика. «Казахстанские tech-медиа, форумы уровня Digital Bridge, ведущие отраслевые рейтинги — это витрина наших достижений на международной арене. Каждая конференция — это диалог между бизнесом, государством и наукой, выявляющий лучшие практики. Признанные эксперты, выдающиеся фаундеры, истории успеха молодых талантов формируют новый облик казахстанского IT».
Факты. Медийный слой непропорционально плотный — это самая насыщенная событиями часть наблюдаемой экосистемы, и через него проходят почти все типы биографий: технические, фаундерские, государственные, образовательные, гражданские. Функция этого слоя — производство публичной различимости: он работает с тем, кто и как становится узнаваем. Что именно эта различимость покупает дальше — грант, инвестицию, контракт, регуляторное окно — публичных данных о решениях недостаточно, чтобы судить.
3. Образовательные программы
Конспирология. «Tech Orda, AI-Sana, буткемпы — это классическая постсоветская Панама. Цель — не научить программировать, а освоить бюджет на обучение и сымитировать строительство Кремниевой долины. По бумагам — IT-кадры, по факту — курьеры с дипломом «AI-специалиста».
Апологетика. «Программы Tech Orda и AI-Sana — это национальный проект подготовки кадров будущего, открывающий двери в IT для тысяч молодых казахстанцев из всех регионов страны. Государство инвестирует в человеческий капитал, создавая условия, чтобы каждый талантливый ребёнок, независимо от места рождения, мог войти в цифровую экономику. Это прямая инвестиция в будущее нации».
Факты. Образовательный слой работает в основном как инфраструктура обещания: видимость того, что вход в индустрию обещают, производится гораздо интенсивнее, чем видимость того, что вход реально состоялся.
Распилы. Прорывы. Левый карман Аппарата. Точка притяжения региона. Постсоветская Панама. Инвестиция в будущее нации. Криптоколониальная песочница. Флагман цифровой трансформации. Это всё — про одну и ту же казахстанскую IT-экосистему, и всё это можно встретить в публикациях разной политической температуры. Я провел еще два социологических пилотных исследования казахстанской ИТ-экосистемы и сопоставил три точки зрения: обвинительную, парадную и спокойную.
1. Государство и институты развития
Конспирология. «Astana Hub и вся сеть институтов развития — это левый карман Аппарата. Никакой автономной IT-экосистемы в Казахстане нет и быть не может; это пиар-обёртка, чтобы красиво переложить бюджет из одной государственной тумбочки в другую».
Апологетика. «Благодаря дальновидной государственной политике в Казахстане выстроена уникальная инновационная экосистема мирового уровня. Astana Hub — крупнейший технопарк региона, точка притяжения талантов и инвестиций, флагман цифровой трансформации Центральной Азии. Государство выступает партнёром, создающим все условия для роста национальных IT-чемпионов».
Факты. Государство в казахстанской цифровой сцене встроено в саму архитектуру: оно входит в карьерные траектории, в форматы конференций, в способ, которым акторы описывают друг друга. Это часть устройства, а не контекст. Государственная роль здесь — один из нескольких типов капитала, которые конвертируются друг в друга на наблюдаемых публичных площадках. Что именно происходит за пределами этих площадок — кто принимает решения о грантах, как распределяются ресурсы, что становится с проектами после получения денег — публичных данных недостаточно, чтобы делать утверждения в любую сторону.
2. Медиа, конференции, рейтинги
Конспирология. «Медиа, конференции и рейтинги — это гримёрка кукольного театра. Вырастили очередного «фаундера», прогнали через панельную дискуссию — вот вам сертифицированный получатель гранта. Без сцены ты с улицы, через сцену — уже легитимный».
Апологетика. «Казахстанские tech-медиа, форумы уровня Digital Bridge, ведущие отраслевые рейтинги — это витрина наших достижений на международной арене. Каждая конференция — это диалог между бизнесом, государством и наукой, выявляющий лучшие практики. Признанные эксперты, выдающиеся фаундеры, истории успеха молодых талантов формируют новый облик казахстанского IT».
Факты. Медийный слой непропорционально плотный — это самая насыщенная событиями часть наблюдаемой экосистемы, и через него проходят почти все типы биографий: технические, фаундерские, государственные, образовательные, гражданские. Функция этого слоя — производство публичной различимости: он работает с тем, кто и как становится узнаваем. Что именно эта различимость покупает дальше — грант, инвестицию, контракт, регуляторное окно — публичных данных о решениях недостаточно, чтобы судить.
3. Образовательные программы
Конспирология. «Tech Orda, AI-Sana, буткемпы — это классическая постсоветская Панама. Цель — не научить программировать, а освоить бюджет на обучение и сымитировать строительство Кремниевой долины. По бумагам — IT-кадры, по факту — курьеры с дипломом «AI-специалиста».
Апологетика. «Программы Tech Orda и AI-Sana — это национальный проект подготовки кадров будущего, открывающий двери в IT для тысяч молодых казахстанцев из всех регионов страны. Государство инвестирует в человеческий капитал, создавая условия, чтобы каждый талантливый ребёнок, независимо от места рождения, мог войти в цифровую экономику. Это прямая инвестиция в будущее нации».
Факты. Образовательный слой работает в основном как инфраструктура обещания: видимость того, что вход в индустрию обещают, производится гораздо интенсивнее, чем видимость того, что вход реально состоялся.
👍2
Цифровой класс Казахстана: конспирология vs. апологетика vs. факты (2/2)
Сами программы регистрируются в публичном поле, их наборы и выпуски — частично, а дальнейшие траектории выпускников (закончил -> устроился -> удержался в роли) — в публичных следах не прослеживаются. Это потолок того, что видно в открытых данных. Утверждения о реальных результатах требуют отдельного аудита по конкретным когортам выпускников — работы, которой пока нет.
4. Экосистемные брокеры
Конспирология. «Так называемые «экосистемные брокеры» — это смотрящие от Аппарата. Комсомольские вожаки в худи, расставленные по хабам и акселераторам присматривать за технической интеллигенцией, чтобы та случайно не сделала что-нибудь не по утверждённому плану».
Апологетика. «Экосистемные лидеры — это новое поколение визионеров, соединяющих государство, бизнес, образование и науку. Менторы, инвесторы, опытные спикеры, эксперты-практики — они формируют атмосферу доверия и сотрудничества, бескорыстно делятся опытом с молодыми фаундерами, открывают двери и создают возможности. Без таких людей не было бы и самой экосистемы».
Факты. Брокерство видно в двух регистрах. На уровне организаций — это хабы, прежде всего Astana Hub и сеть региональных хабов. На уровне людей — устойчивый тип биографии: один и тот же человек регулярно появляется как ментор, член жюри, организатор, советник, спикер. Это позиция в сети связей, эмпирически читаемая. Что именно эта позиция даёт — реальные возможности направлять отбор, контролировать ресурсы, формировать решения — публичные данные сами по себе не показывают. Для таких утверждений нужны другие свидетельства: о том, как принимаются решения, кто кого пускает в финал, что меняется при смене брокера.
5. Гражданский аудит и open-data
Конспирология. «Гражданский аудит и open-data — это никакое не гражданское общество. Это руки одного аппаратного клана против другого. Когда надо утопить чьего-то министра или сорвать чужую госзакупку, откуда-то появляются «независимые аналитики», которым ловко подбрасывают нужные дата-сеты через API».
Апологетика. «Гражданское общество и open-data сообщество Казахстана — гордость нашей цифровой демократии. Активисты, журналисты данных, исследователи открытых закупок и государственных расходов — это новое поколение граждан, использующих цифровые инструменты для повышения прозрачности и подотчётности государства. Их работа — пример зрелости казахстанской цифровой культуры».
Факты. Гражданский аудит и работа с открытыми данными существуют в другом режиме видимости. В крупных событиях — конференциях, премиях, рейтингах — этот слой почти не появляется. Зато виден в биографиях людей и в практиках: репозиториях на GitHub, парсинге открытых данных, документировании госзакупок, методических гайдах. Это самостоятельная деятельность, со своими акторами, инструментами и темами. Что в каждом конкретном случае стоит за конкретным расследованием или открытым набором данных — вопрос разбора отдельных эпизодов: кто, что, кому, с каким результатом. Публичные следы деятельности в целом таких ответов не дают.
Что из этого следует
Если смотреть на казахстанский IT через линзу конспиролога — увидите спектакль номенклатуры. Если через линзу пресс-службы — увидите фабрику чемпионов. И то и другое будет почти правдой и почти ложью одновременно. Исследовательский подход предлагает не выбирать между линзами, а посмотреть на саму оптику: на то, какие части экосистемы видимы громко, какие тихо, какие не видимы совсем, и какие данные нужны, чтобы говорить уже не о видимости, а о реальном влиянии. Насколько я могу судить, в публичном поле о Казахстане этот разговор пока никто всерьёз не вёл.
Ссылки:
1. Судников Н. Сцены и биографии: публичная видимость, конверсия капитала и оценочное сверхпрочтение в цифровой экосистеме Казахстана (35 стр.)
2. Полный отчет по исследованию (130 стр.).
Сами программы регистрируются в публичном поле, их наборы и выпуски — частично, а дальнейшие траектории выпускников (закончил -> устроился -> удержался в роли) — в публичных следах не прослеживаются. Это потолок того, что видно в открытых данных. Утверждения о реальных результатах требуют отдельного аудита по конкретным когортам выпускников — работы, которой пока нет.
4. Экосистемные брокеры
Конспирология. «Так называемые «экосистемные брокеры» — это смотрящие от Аппарата. Комсомольские вожаки в худи, расставленные по хабам и акселераторам присматривать за технической интеллигенцией, чтобы та случайно не сделала что-нибудь не по утверждённому плану».
Апологетика. «Экосистемные лидеры — это новое поколение визионеров, соединяющих государство, бизнес, образование и науку. Менторы, инвесторы, опытные спикеры, эксперты-практики — они формируют атмосферу доверия и сотрудничества, бескорыстно делятся опытом с молодыми фаундерами, открывают двери и создают возможности. Без таких людей не было бы и самой экосистемы».
Факты. Брокерство видно в двух регистрах. На уровне организаций — это хабы, прежде всего Astana Hub и сеть региональных хабов. На уровне людей — устойчивый тип биографии: один и тот же человек регулярно появляется как ментор, член жюри, организатор, советник, спикер. Это позиция в сети связей, эмпирически читаемая. Что именно эта позиция даёт — реальные возможности направлять отбор, контролировать ресурсы, формировать решения — публичные данные сами по себе не показывают. Для таких утверждений нужны другие свидетельства: о том, как принимаются решения, кто кого пускает в финал, что меняется при смене брокера.
5. Гражданский аудит и open-data
Конспирология. «Гражданский аудит и open-data — это никакое не гражданское общество. Это руки одного аппаратного клана против другого. Когда надо утопить чьего-то министра или сорвать чужую госзакупку, откуда-то появляются «независимые аналитики», которым ловко подбрасывают нужные дата-сеты через API».
Апологетика. «Гражданское общество и open-data сообщество Казахстана — гордость нашей цифровой демократии. Активисты, журналисты данных, исследователи открытых закупок и государственных расходов — это новое поколение граждан, использующих цифровые инструменты для повышения прозрачности и подотчётности государства. Их работа — пример зрелости казахстанской цифровой культуры».
Факты. Гражданский аудит и работа с открытыми данными существуют в другом режиме видимости. В крупных событиях — конференциях, премиях, рейтингах — этот слой почти не появляется. Зато виден в биографиях людей и в практиках: репозиториях на GitHub, парсинге открытых данных, документировании госзакупок, методических гайдах. Это самостоятельная деятельность, со своими акторами, инструментами и темами. Что в каждом конкретном случае стоит за конкретным расследованием или открытым набором данных — вопрос разбора отдельных эпизодов: кто, что, кому, с каким результатом. Публичные следы деятельности в целом таких ответов не дают.
Что из этого следует
Если смотреть на казахстанский IT через линзу конспиролога — увидите спектакль номенклатуры. Если через линзу пресс-службы — увидите фабрику чемпионов. И то и другое будет почти правдой и почти ложью одновременно. Исследовательский подход предлагает не выбирать между линзами, а посмотреть на саму оптику: на то, какие части экосистемы видимы громко, какие тихо, какие не видимы совсем, и какие данные нужны, чтобы говорить уже не о видимости, а о реальном влиянии. Насколько я могу судить, в публичном поле о Казахстане этот разговор пока никто всерьёз не вёл.
Ссылки:
1. Судников Н. Сцены и биографии: публичная видимость, конверсия капитала и оценочное сверхпрочтение в цифровой экосистеме Казахстана (35 стр.)
2. Полный отчет по исследованию (130 стр.).
👍6🤔1
Как стать заметным для рынка
В новом лонгриде я разбираю:
- Почему рынок (рекрутеры) и техническая сцена (лиды, коллеги) смотрят на вас по-разному.
- Как алгоритмы отсева сделали нестандартные карьерные треки уязвимыми.
- Почему «качать личный бренд везде» — это ловушка, и как выбрать 1-2 правильные аудитории из шести возможных (Рынок, Сцена, Заказчик, Сообщество, Код, Инфраструктура).
- Что конкретно делать каждому , чтобы выйти из тупика.
Ссылки:
- На хабре, для нормальных людей - Шесть аудиторий вашей карьеры: пятеро за моим столом
- Статья для ботаников, на русском - Шесть модусов легитимности: как техническая компетентность становится карьерным капиталом в сплетённом с государством цифровом производственном ядре
- Статья для ботаников, на английском - Six Modes of Legitimacy: How Technical Competence Becomes Career Capital in a State-Entangled Digital Production Core
В новом лонгриде я разбираю:
- Почему рынок (рекрутеры) и техническая сцена (лиды, коллеги) смотрят на вас по-разному.
- Как алгоритмы отсева сделали нестандартные карьерные треки уязвимыми.
- Почему «качать личный бренд везде» — это ловушка, и как выбрать 1-2 правильные аудитории из шести возможных (Рынок, Сцена, Заказчик, Сообщество, Код, Инфраструктура).
- Что конкретно делать каждому , чтобы выйти из тупика.
Ссылки:
- На хабре, для нормальных людей - Шесть аудиторий вашей карьеры: пятеро за моим столом
- Статья для ботаников, на русском - Шесть модусов легитимности: как техническая компетентность становится карьерным капиталом в сплетённом с государством цифровом производственном ядре
- Статья для ботаников, на английском - Six Modes of Legitimacy: How Technical Competence Becomes Career Capital in a State-Entangled Digital Production Core
Хабр
Шесть аудиторий вашей карьеры: пятеро за моим столом
История одного вечера на кухне, в течение которого пятеро карьерно застрявших людей узнали, что они застряли структурно, а не лично. Представьте: вечер пятницы, моя кухня в одном из спальных районов...
❤3👍2🤔1
Человек как кластер MCP-серверов, общество как симбиоз людей, организаций и их клонов – к чему всё идёт (1/2)
Цифровой след — это вчера. Сегодня на повестке цифровой клон, который берёт на себя большую часть рутины общения с миром. Технически это MCP-сервер: вы заливаете в него контекст (цели, планы, методы, мировоззрение, политики), даёте инструменты (доступ к данным, подпискам, кошелькам, ЭЦП) — и он сам разруливает входящие, торгуется с другими агентами, бронирует, согласует и отчитывается.
Но. Человек выступает в разных ролях: может работать в разных организациях, может быть членом своей семьи, общественным деятелем, членом клуба, иметь хобби, иметь друзей по разным интересом. Личность не монолитна – мы живем в пересечении множества своих социальных ролей. Если мы загоним все эти роли в один MCP-сервер, мы получим когнитивную шизофрению агента и колоссальные риски утечки контекста (когда агент на корпоративных переговорах случайно учтет ваш пульс после рывка гири, или, что хуже, сольет NDA-данные в публичный чат комьюнити-клуба).
Т.е. нужен не один сервер, а кластер серверов (по одному или несколько на каждую роль) с оркестратором (несколькими).
Понедельник в 2032-м (версия здорового человека)
Вы открываете утренний дайджест. Ваш профессиональный узел за ночь провёл три раунда торгов с агентами клиентов. Две конфы были отстрелены на подлёте, потому что не прошли по скорингу «бюджет внимания / ожидаемая польза». Финансовый узел всё-таки выбил аппрув на бюджет у корпоративного жлоба-оркестратора, а потом долго бодался с вашим же семейным сервером, чтобы сдвинуть совместный поход в ресторан на четверг и освободить пятницу под глубокий ресерч. Три минуты чтения логов, один тап для коммита транзакций.
Параллельно общественный узел провел ритуальный онбординг двух новичков в комьюнити (посчитав их графы доверия и репутационные метрики). Выкатил кусок перевода стандарта, который вы аппрувнули в пятницу. И технично отшил очередного «эксперта» с предложением выступить бесплатно, повесив на него метку в базе: «манипулятивный габитус, в блэклист на полгода».
Семейный кластер тоже не спал: напомнил, что у малого тренировка в среду, попинговал школьный сервер, чтобы избежать коллизии в расписании из-за родительского собрания, и забукал билеты в отпуск. Вы этот пайплайн согласовали еще месяц назад, дальше — голая автоматизация.
Итог: за неделю ваши узлы переварили 300 транзакций из внешнего мира. До вашего пульта управления долетело ровно 8 эксепшенов, требующих кожаного мешка для принятия решения. Это и есть направление, куда мы идём.
Как кластеры общаются в реальности
Если сейчас «написать в личку» — это ручная работа, то через пару лет это будет двухслойный пирог. На фронте висит вежливое: «Коллеги, давайте обсудим». А на бэкенде агенты уже рвут друг друга: валидируют крипто-подписи, меряются репутационными скорами, парсят свободные слоты и выставляют пререквизиты (NDA, бюджеты, рейты).
К моменту созвона вы не тратите полчаса на ритуальные танцы. Вы попадаете в стерильно подготовленный контекст. Аналогично с медициной: ваш узел отгружает в клинику только нужный срез данных (история, аллергии), а не весь анамнез начиная с детского сада. Поиск работы мутирует в жесткий M2M-мэтчинг вашего профессионального узла с HR-кластером корпорации — никаких унизительных тестовых и вопросов про «кем вы видите себя через 5 лет», чисто сверка онтологий.
Большая часть низкоставочной социальной координации просто уйдёт под капот.
Цифровой след — это вчера. Сегодня на повестке цифровой клон, который берёт на себя большую часть рутины общения с миром. Технически это MCP-сервер: вы заливаете в него контекст (цели, планы, методы, мировоззрение, политики), даёте инструменты (доступ к данным, подпискам, кошелькам, ЭЦП) — и он сам разруливает входящие, торгуется с другими агентами, бронирует, согласует и отчитывается.
Но. Человек выступает в разных ролях: может работать в разных организациях, может быть членом своей семьи, общественным деятелем, членом клуба, иметь хобби, иметь друзей по разным интересом. Личность не монолитна – мы живем в пересечении множества своих социальных ролей. Если мы загоним все эти роли в один MCP-сервер, мы получим когнитивную шизофрению агента и колоссальные риски утечки контекста (когда агент на корпоративных переговорах случайно учтет ваш пульс после рывка гири, или, что хуже, сольет NDA-данные в публичный чат комьюнити-клуба).
Т.е. нужен не один сервер, а кластер серверов (по одному или несколько на каждую роль) с оркестратором (несколькими).
Понедельник в 2032-м (версия здорового человека)
Вы открываете утренний дайджест. Ваш профессиональный узел за ночь провёл три раунда торгов с агентами клиентов. Две конфы были отстрелены на подлёте, потому что не прошли по скорингу «бюджет внимания / ожидаемая польза». Финансовый узел всё-таки выбил аппрув на бюджет у корпоративного жлоба-оркестратора, а потом долго бодался с вашим же семейным сервером, чтобы сдвинуть совместный поход в ресторан на четверг и освободить пятницу под глубокий ресерч. Три минуты чтения логов, один тап для коммита транзакций.
Параллельно общественный узел провел ритуальный онбординг двух новичков в комьюнити (посчитав их графы доверия и репутационные метрики). Выкатил кусок перевода стандарта, который вы аппрувнули в пятницу. И технично отшил очередного «эксперта» с предложением выступить бесплатно, повесив на него метку в базе: «манипулятивный габитус, в блэклист на полгода».
Семейный кластер тоже не спал: напомнил, что у малого тренировка в среду, попинговал школьный сервер, чтобы избежать коллизии в расписании из-за родительского собрания, и забукал билеты в отпуск. Вы этот пайплайн согласовали еще месяц назад, дальше — голая автоматизация.
Итог: за неделю ваши узлы переварили 300 транзакций из внешнего мира. До вашего пульта управления долетело ровно 8 эксепшенов, требующих кожаного мешка для принятия решения. Это и есть направление, куда мы идём.
Как кластеры общаются в реальности
Если сейчас «написать в личку» — это ручная работа, то через пару лет это будет двухслойный пирог. На фронте висит вежливое: «Коллеги, давайте обсудим». А на бэкенде агенты уже рвут друг друга: валидируют крипто-подписи, меряются репутационными скорами, парсят свободные слоты и выставляют пререквизиты (NDA, бюджеты, рейты).
К моменту созвона вы не тратите полчаса на ритуальные танцы. Вы попадаете в стерильно подготовленный контекст. Аналогично с медициной: ваш узел отгружает в клинику только нужный срез данных (история, аллергии), а не весь анамнез начиная с детского сада. Поиск работы мутирует в жесткий M2M-мэтчинг вашего профессионального узла с HR-кластером корпорации — никаких унизительных тестовых и вопросов про «кем вы видите себя через 5 лет», чисто сверка онтологий.
Большая часть низкоставочной социальной координации просто уйдёт под капот.
👍2
Человек как кластер MCP-серверов, общество как симбиоз людей, организаций и их клонов – к чему всё идёт (2/2)
Организации как кластеры (и смерть бюрократии)
Компании уже ползут туда, но пока рожают кривых франкенштейнов. Скоро организационный кластер станет архитектурной нормой. Снаружи — витрины для клиентов и регуляторов, внутри — жестко нарезанные права доступа. Каждому сотруднику выдается его кусок корпоративного кластера, зашитый под конкретную роль.
Бесконечным совещаниям по согласованию календарей придёт конец — это уходит в M2M. Людям оставят только то, где алгоритмы пасуют: реальный креатив, интуицию, разруливание политических конфликтов и переговоры, где ставки слишком высоки.
Государство доползет следом с лагом лет в 10–15. В идеале налоги — это тихий фоновый API-вызов между вашим фин-узлом и налоговой. В худшем — это будут те же «Госуслуги», но в профиль, где ваш кластер будет неделями виснуть, пытаясь получить цифровую справку о наличии цифровой справки.
Двухэтажный социальный граф
Сейчас у нас один социальный граф (кто, с кем, о чем). Завтра он станет двудольным. Ваш кластер будет общаться с тысячами других узлов. Это будет постоянный фоновый треп: ассоциации, комитеты, рабочие группы будут генерить иллюзию вашей бурной активности.
Мы получим феномен «социального присутствия без включения мозга». Вы вроде бы в тусовке, но 90% смолл-тока и кивков генерит ваш агент. Насколько в этом останется вас — зависит от того, насколько жестко вы настроите политики и будете ли вообще читать логи своих узлов.
Проблемы, о которые мы разобьем лоб
Утопия — это здорово, но на практике нас ждет корпоративный ад, если не решить базу:
• Вендор-лок. Если не будет открытых стандартов, мы получим рабство похуже закрытых экосистем бигтеха.
• Портативность. Право забрать свой бэкап агента и уйти к конкуренту без потери «памяти» и связей.
• Крипто-айдентика. Как математически доказать, что ваш агент — это вы, а не скам-бот?
• Юридическая ответственность. Если ваш агент подписал NDA и криво слил данные, кто садится в тюрьму? Вы или разработчик модели?
• Маркировка. Агент обязан кричать, что он агент. Иначе мы утонем в паранойе.
• Антимонополька и неравенство. У кого-то будет элитный оркестратор, а у кого-то бесплатный тупой бот, который будет сливать все переговоры. Это новый виток цифровой сегрегации.
• Наследование. Что делать с узлом, когда владелец умер? Кто гасит этого «цифрового зомби»?
Это не проблемы далёкого будущего. Эту архитектуру нужно закладывать уже сегодня.
Итого (вместо морали)
ИИ-клоны - то не апдейт для мессенджера. Это перекраивание самой ткани социальной реальности. Рутина, админство и ритуалы уйдут машинам. Слабые связи будут поддерживаться на автопилоте. Календарь перестанет быть вашим интимным блокнотом и станет вычислимым ресурсом. А ваш «публичный образ» окончательно отделится от вас и заживет своей жизнью, по заданным вами политикам.
Это не киберпанк и не антиутопия. Это просто новая инфраструктура. И если мы не спроектируем её нормально — технически, юридически и культурно — в ближайшие десять лет, её спроектируют за нас. И мы заживём в мире, где у государства и корпораций — стальные кластеры с боевыми оркестраторами, а у вас — бесплатный бот, который сольёт всё, что у вас есть, и заодно тихонько проголосует за нужного кандидата.
На хабре, с картинками - https://habr.com/ru/articles/1036498/
Организации как кластеры (и смерть бюрократии)
Компании уже ползут туда, но пока рожают кривых франкенштейнов. Скоро организационный кластер станет архитектурной нормой. Снаружи — витрины для клиентов и регуляторов, внутри — жестко нарезанные права доступа. Каждому сотруднику выдается его кусок корпоративного кластера, зашитый под конкретную роль.
Бесконечным совещаниям по согласованию календарей придёт конец — это уходит в M2M. Людям оставят только то, где алгоритмы пасуют: реальный креатив, интуицию, разруливание политических конфликтов и переговоры, где ставки слишком высоки.
Государство доползет следом с лагом лет в 10–15. В идеале налоги — это тихий фоновый API-вызов между вашим фин-узлом и налоговой. В худшем — это будут те же «Госуслуги», но в профиль, где ваш кластер будет неделями виснуть, пытаясь получить цифровую справку о наличии цифровой справки.
Двухэтажный социальный граф
Сейчас у нас один социальный граф (кто, с кем, о чем). Завтра он станет двудольным. Ваш кластер будет общаться с тысячами других узлов. Это будет постоянный фоновый треп: ассоциации, комитеты, рабочие группы будут генерить иллюзию вашей бурной активности.
Мы получим феномен «социального присутствия без включения мозга». Вы вроде бы в тусовке, но 90% смолл-тока и кивков генерит ваш агент. Насколько в этом останется вас — зависит от того, насколько жестко вы настроите политики и будете ли вообще читать логи своих узлов.
Проблемы, о которые мы разобьем лоб
Утопия — это здорово, но на практике нас ждет корпоративный ад, если не решить базу:
• Вендор-лок. Если не будет открытых стандартов, мы получим рабство похуже закрытых экосистем бигтеха.
• Портативность. Право забрать свой бэкап агента и уйти к конкуренту без потери «памяти» и связей.
• Крипто-айдентика. Как математически доказать, что ваш агент — это вы, а не скам-бот?
• Юридическая ответственность. Если ваш агент подписал NDA и криво слил данные, кто садится в тюрьму? Вы или разработчик модели?
• Маркировка. Агент обязан кричать, что он агент. Иначе мы утонем в паранойе.
• Антимонополька и неравенство. У кого-то будет элитный оркестратор, а у кого-то бесплатный тупой бот, который будет сливать все переговоры. Это новый виток цифровой сегрегации.
• Наследование. Что делать с узлом, когда владелец умер? Кто гасит этого «цифрового зомби»?
Это не проблемы далёкого будущего. Эту архитектуру нужно закладывать уже сегодня.
Итого (вместо морали)
ИИ-клоны - то не апдейт для мессенджера. Это перекраивание самой ткани социальной реальности. Рутина, админство и ритуалы уйдут машинам. Слабые связи будут поддерживаться на автопилоте. Календарь перестанет быть вашим интимным блокнотом и станет вычислимым ресурсом. А ваш «публичный образ» окончательно отделится от вас и заживет своей жизнью, по заданным вами политикам.
Это не киберпанк и не антиутопия. Это просто новая инфраструктура. И если мы не спроектируем её нормально — технически, юридически и культурно — в ближайшие десять лет, её спроектируют за нас. И мы заживём в мире, где у государства и корпораций — стальные кластеры с боевыми оркестраторами, а у вас — бесплатный бот, который сольёт всё, что у вас есть, и заодно тихонько проголосует за нужного кандидата.
На хабре, с картинками - https://habr.com/ru/articles/1036498/
👍2🔥1
Аналитик как главный вход в IT
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Я провожу серию социологических исследования цифрового класса: там много сложных методологически нагруженных конструкций. Понял чего мне не хватает: легких этнографических зарисовок по разным "племенам" цифрового народа. Начнем с аналитиков.
В айти можно войти двумя путями. Узкий — через код: профильное многолетнее образование или раннее самообучение, а часто и то и другое. Широкий — через анализ. Это и есть знаменитое «войти в айти», и идёт через него аналитик.
Понаблюдайте, кто именно идёт. Бывшие учителя, юристы, филологи, экономисты, банковские клерки, вчерашние HR. Люди, которые однажды сравнили свою зарплату с зарплатой знакомого айтишника и решили, что пора. Они не любят компьютеры особой детской любовью. Они хотят нормальной жизни — мотивация очень понятная.
Отсюда Правило широкого входа: в любой индустрии самая многолюдная профессия — та, куда можно попасть, не владея навыком, который индустрия считает главным. В айти главный навык — код. Значит, самый массовый вход там, где кодить почти не надо. Аналитик — это тот, кто сказал «хочу в айти, но не хочу кодить», и ему ответили: «тогда сюда».
Здесь видно две вещи. Первая: на курсах «стань системным аналитиком за два месяца» учат не столько анализу, сколько словам, по которым опознают своих, — «требования», «стейкхолдеры», «декомпозиция», «эпик». Освоив их, новичок уже сходит за местного.
Вторая: именно сюда приходит больше всего женщин и больше всего гуманитариев — ровно тех, кого вход через код отсекал.
В Казахстане этот вход особенно широк. Рук не хватает, государство затеяло цифровизацию (кому-то надо описывать требования к egov), а курсы, чаты, сообщества, IIBA-чаптер помогают новичку сориентироваться. Аналитик здесь не запасной вариант, а основной способ попасть в IT для того, кто пришёл не из любви к машинам, а из желания жить лучше.
Дальше начинается интересное. Едва войдя, новоприбывший слышит вопрос: «а аналитик — это вообще айтишник?». Тревога компетентности у него от этого двойная: он боится не только, что вскроется его незнание — этого боятся все, — но и что вскроется сам способ, которым он вошёл. Отсюда усердие, с которым он учит SQL, может, и не нужный, и роняет «я на проде глянул». Но дело не только в том, чтобы звучать техничнее. Его настоящий навык — задать верный вопрос, поймать противоречие между двумя стейкхолдерами, заметить, чего никто не сказал, — не оставляет следа, который можно показать. SQL оставляет. И аналитик цепляется за видимый инструмент, потому что своё ядро предъявить не может: оно невидимо даже ему самому.
Не принимают, конечно: граница «настоящего инженера» просто отодвигается. Но аналитик продолжает доказывать — и в этом упорстве больше достоинства, чем в снисходительности тех, кто его не пускает.
И вот чего он про себя обычно не видит. То, что он считает своей слабостью — непрофильное прошлое, поздний вход, — на деле его инструмент. Хороший анализ не про код. Он про то, чтобы прийти в чужую организацию, расспросить людей, разобраться, как там всё устроено на самом деле, и увидеть разрыв между тем, как организация говорит, что работает, и как работает. Это полевая работа. Бывший юрист или учитель приносит ровно то, что для неё нужно: область, которую знает изнутри, умение общаться и взгляд, ещё не замыленный отраслевой профдеформацией. Аналитик — не недоделанный инженер. Это исследователь, которому забыли сказать, что он исследователь.
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Я провожу серию социологических исследования цифрового класса: там много сложных методологически нагруженных конструкций. Понял чего мне не хватает: легких этнографических зарисовок по разным "племенам" цифрового народа. Начнем с аналитиков.
В айти можно войти двумя путями. Узкий — через код: профильное многолетнее образование или раннее самообучение, а часто и то и другое. Широкий — через анализ. Это и есть знаменитое «войти в айти», и идёт через него аналитик.
Понаблюдайте, кто именно идёт. Бывшие учителя, юристы, филологи, экономисты, банковские клерки, вчерашние HR. Люди, которые однажды сравнили свою зарплату с зарплатой знакомого айтишника и решили, что пора. Они не любят компьютеры особой детской любовью. Они хотят нормальной жизни — мотивация очень понятная.
Отсюда Правило широкого входа: в любой индустрии самая многолюдная профессия — та, куда можно попасть, не владея навыком, который индустрия считает главным. В айти главный навык — код. Значит, самый массовый вход там, где кодить почти не надо. Аналитик — это тот, кто сказал «хочу в айти, но не хочу кодить», и ему ответили: «тогда сюда».
Здесь видно две вещи. Первая: на курсах «стань системным аналитиком за два месяца» учат не столько анализу, сколько словам, по которым опознают своих, — «требования», «стейкхолдеры», «декомпозиция», «эпик». Освоив их, новичок уже сходит за местного.
Вторая: именно сюда приходит больше всего женщин и больше всего гуманитариев — ровно тех, кого вход через код отсекал.
В Казахстане этот вход особенно широк. Рук не хватает, государство затеяло цифровизацию (кому-то надо описывать требования к egov), а курсы, чаты, сообщества, IIBA-чаптер помогают новичку сориентироваться. Аналитик здесь не запасной вариант, а основной способ попасть в IT для того, кто пришёл не из любви к машинам, а из желания жить лучше.
Дальше начинается интересное. Едва войдя, новоприбывший слышит вопрос: «а аналитик — это вообще айтишник?». Тревога компетентности у него от этого двойная: он боится не только, что вскроется его незнание — этого боятся все, — но и что вскроется сам способ, которым он вошёл. Отсюда усердие, с которым он учит SQL, может, и не нужный, и роняет «я на проде глянул». Но дело не только в том, чтобы звучать техничнее. Его настоящий навык — задать верный вопрос, поймать противоречие между двумя стейкхолдерами, заметить, чего никто не сказал, — не оставляет следа, который можно показать. SQL оставляет. И аналитик цепляется за видимый инструмент, потому что своё ядро предъявить не может: оно невидимо даже ему самому.
Не принимают, конечно: граница «настоящего инженера» просто отодвигается. Но аналитик продолжает доказывать — и в этом упорстве больше достоинства, чем в снисходительности тех, кто его не пускает.
И вот чего он про себя обычно не видит. То, что он считает своей слабостью — непрофильное прошлое, поздний вход, — на деле его инструмент. Хороший анализ не про код. Он про то, чтобы прийти в чужую организацию, расспросить людей, разобраться, как там всё устроено на самом деле, и увидеть разрыв между тем, как организация говорит, что работает, и как работает. Это полевая работа. Бывший юрист или учитель приносит ровно то, что для неё нужно: область, которую знает изнутри, умение общаться и взгляд, ещё не замыленный отраслевой профдеформацией. Аналитик — не недоделанный инженер. Это исследователь, которому забыли сказать, что он исследователь.
👍9🤔2
Проджект-менеджер: человек, который держит проект собой
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Смысл такого взгляда — не судить, кто в IT «настоящий», а смотреть, как тут всё на самом деле работает. Иногда выясняется, что держится оно не на том, на что все кивают.
Спросите, как управляется проект, и вам покажут методологию: спринты, доску в Jira, burndown, ретро. Это официальная версия. Настоящая короче: проект держится на одном человеке, который не даёт ему упасть. Зовут этого человека проджект.
Понаблюдайте за ним день. К нему стекается всё, у чего нет хозяина: пропавший ответ от смежников, неудобный разговор, который никто не хочет вести, замолчавший вендор, документ, который никто не обновил. Его настоящая должностная инструкция — «всё остальное». Он ведёт два плана: один в Jira, для заказчика и начальства, второй в голове, настоящий. И половина его работы — не дать зазору между ними стать заметным.
Отсюда Правило одного человека: в каждом проекте есть тот, на ком он держится, и это редко тот, кого назначила методология. Стендапы и спринты — это театр, показывающий, что проектом управляют. Настоящее управление идёт в личках, в звонке поздно вечером успокоить заказчика, в тихой просьбе к разработчику доделать сегодня. Проджект и сам проводит эти церемонии, зная, что они наполовину представление.
Тут видно, что его настоящий навык — не планирование. Gantt осваивается за неделю. А держать лицо «всё под контролем», когда внутри всё горит, и сохранять спокойствие на трёхчасовой эскалации — это редко и на курсах не даётся. Он управляет не столько проектом, сколько чувствами людей по поводу проекта. И это никак не предъявить: эмоциональный труд не оставляет следа.
Главный инструмент здесь — уверенный тон. Чем меньше заказчик может проверить сказанное, тем точнее звучат цифры и тем ровнее голос: дату проджект назовёт с подозрительной определённостью — «к 23-му», — зная, что это догадка, потому что уверенная выдумка успокаивает лучше честного диапазона. Это на грани блефа, и хороший проджект от плохого отличается тем, что знает, где проходит грань, и не переступает её слишком часто.
Поэтому проджект так цепляется за Jira и забитый календарь. Его настоящая работа — связи, спокойствие, затыкание дыр собой — невидима даже ему самому, и доску он держит отчасти как доказательство, что он вообще что-то делает. Потому что сбоку слышно знакомое: «а проджект же ничего не строит». Тревога компетентности у него своя: он не производит ничего, на что можно показать пальцем.
В Казахстане всё это плотнее. Роли слабо специализированы, и один проджект часто разом аккаунт, доставка, аналитик и политический разводящий. Рынок на личных связях — проблемы решаются через знакомства, а не процесс, и проджект наполовину брокер отношений. Живёт он при этом в десятке рабочих чатов, где заказчик из министерства пишет в полночь. А если заказчик государственный, проект нередко выигран на тендере по ТЗ, написанному под закупку, а не под жизнь: цена и срок зафиксированы до того, как кто-то понял работу, — и зазор между бумагой и реальностью держит опять же он. Собой ему приходится держать ещё больше.
И вот что за этим стоит. «Держит собой» — это симптом: организация переложила на одного то, что стоило бы устроить иначе. Процессы «кривые», зато проджекты у нас героические. Держать живую, переменчивую, хаотичную человеческую систему труднее, чем построить любой отдельный её кусок. Код можно показать, дизайн можно показать, а «проект не рассыпался» — нельзя: эта работа невидима ровно потому, что удалась.
В зрелой организации я похвалю процесс. Но сколько их у нас зрелых? Поэтому при успешном проекте можно смело хвалить проджекта. А проджект — не тот, кто ничего не строит. Он держит то, что без него упало бы, — и это не меньше, чем строить. Это просто работа, которую не видно, пока она делается хорошо.
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Смысл такого взгляда — не судить, кто в IT «настоящий», а смотреть, как тут всё на самом деле работает. Иногда выясняется, что держится оно не на том, на что все кивают.
Спросите, как управляется проект, и вам покажут методологию: спринты, доску в Jira, burndown, ретро. Это официальная версия. Настоящая короче: проект держится на одном человеке, который не даёт ему упасть. Зовут этого человека проджект.
Понаблюдайте за ним день. К нему стекается всё, у чего нет хозяина: пропавший ответ от смежников, неудобный разговор, который никто не хочет вести, замолчавший вендор, документ, который никто не обновил. Его настоящая должностная инструкция — «всё остальное». Он ведёт два плана: один в Jira, для заказчика и начальства, второй в голове, настоящий. И половина его работы — не дать зазору между ними стать заметным.
Отсюда Правило одного человека: в каждом проекте есть тот, на ком он держится, и это редко тот, кого назначила методология. Стендапы и спринты — это театр, показывающий, что проектом управляют. Настоящее управление идёт в личках, в звонке поздно вечером успокоить заказчика, в тихой просьбе к разработчику доделать сегодня. Проджект и сам проводит эти церемонии, зная, что они наполовину представление.
Тут видно, что его настоящий навык — не планирование. Gantt осваивается за неделю. А держать лицо «всё под контролем», когда внутри всё горит, и сохранять спокойствие на трёхчасовой эскалации — это редко и на курсах не даётся. Он управляет не столько проектом, сколько чувствами людей по поводу проекта. И это никак не предъявить: эмоциональный труд не оставляет следа.
Главный инструмент здесь — уверенный тон. Чем меньше заказчик может проверить сказанное, тем точнее звучат цифры и тем ровнее голос: дату проджект назовёт с подозрительной определённостью — «к 23-му», — зная, что это догадка, потому что уверенная выдумка успокаивает лучше честного диапазона. Это на грани блефа, и хороший проджект от плохого отличается тем, что знает, где проходит грань, и не переступает её слишком часто.
Поэтому проджект так цепляется за Jira и забитый календарь. Его настоящая работа — связи, спокойствие, затыкание дыр собой — невидима даже ему самому, и доску он держит отчасти как доказательство, что он вообще что-то делает. Потому что сбоку слышно знакомое: «а проджект же ничего не строит». Тревога компетентности у него своя: он не производит ничего, на что можно показать пальцем.
В Казахстане всё это плотнее. Роли слабо специализированы, и один проджект часто разом аккаунт, доставка, аналитик и политический разводящий. Рынок на личных связях — проблемы решаются через знакомства, а не процесс, и проджект наполовину брокер отношений. Живёт он при этом в десятке рабочих чатов, где заказчик из министерства пишет в полночь. А если заказчик государственный, проект нередко выигран на тендере по ТЗ, написанному под закупку, а не под жизнь: цена и срок зафиксированы до того, как кто-то понял работу, — и зазор между бумагой и реальностью держит опять же он. Собой ему приходится держать ещё больше.
И вот что за этим стоит. «Держит собой» — это симптом: организация переложила на одного то, что стоило бы устроить иначе. Процессы «кривые», зато проджекты у нас героические. Держать живую, переменчивую, хаотичную человеческую систему труднее, чем построить любой отдельный её кусок. Код можно показать, дизайн можно показать, а «проект не рассыпался» — нельзя: эта работа невидима ровно потому, что удалась.
В зрелой организации я похвалю процесс. Но сколько их у нас зрелых? Поэтому при успешном проекте можно смело хвалить проджекта. А проджект — не тот, кто ничего не строит. Он держит то, что без него упало бы, — и это не меньше, чем строить. Это просто работа, которую не видно, пока она делается хорошо.
❤8💯8
Бэкенд: чем невидимее, тем настоящее (1/2)
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Смысл такого взгляда — не судить, кто в IT «настоящий», а смотреть, как тут всё на самом деле работает. Иногда выясняется, что держится оно не на том, на что все кивают.
На любом созвоне есть тот, кто молчит. Все говорят — проджект объясняет, аналитик уточняет, фронт крутит экран, — а он сидит с краю и пишет в блокнот одно слово. «Повторы». Через две недели всё ляжет именно из-за повторов, и вот тогда его наконец заметят. Это бэкендер. Его профессия — знать заранее, где будет больно, и молчать об этом до последнего.
Пока остальные кивают «звучит нормально», он в голове уже ставит опыт. А если пользователь нажмёт дважды? А если сервис ответит через восемь секунд? А если поле придёт пустым? Никто ещё не успел порадоваться новой фиче, а он уже стоит посреди её послезавтрашней аварии и осматривается.
Только не записывайте его в нелюдимы. Бэкендеры бывают всякие — и буки, и хохмачи, ведущие митапы. Дело не в характере. Просто включаются они не от человека, а от темы. Спросите «как выходные?» — получите вежливую паузу и взгляд в стол. Спросите «слушай, у тебя очередь после релиза не раздулась?» — и перед вами другой человек: глаза загорелись, и ближайшие сорок минут он ваш.
И со словом «быстро» с ним поаккуратнее. Для вас это две минуты. Для него — «сейчас из головы вывалится конструкция из пяти сервисов, трёх таблиц и одного дикого решения, принятого в 2021-м человеком, который давно уехал». Тронешь его посреди этого — и вместо «привет» услышишь «ты сбил мне контекст». Контекст у него не лежит на столе. Он собран в голове и рассыпается от любого касания.
Поэтому он любит писать, а не говорить. В чате тот же молчун вдруг человек: успел подумать, проверить, пошутить — посмотрите его сообщения, там и мемы, и тёмные шутки про пятничный деплой. А «давай быстро созвонимся» для него почти обида: зачем созвон, напиши. На созвоне надо смотреть в глаза и отвечать сразу — два дела, которые он не любит совмещать. К тому же письменное остаётся: устная договорённость улетит, а комментарий в задаче через месяц можно предъявить хотя бы себе — мол, я не сошёл с ума, мы правда так решили.
Код-ревью у них — это, не поверите, форма нежности. Он не знает, как зовут кота коллеги, зато помнит, что тот в прошлом спринте красиво убрал лишнюю транзакцию. «А точно нам тут нужен этот lock?» — это и сомнение, и тихое признание: я тебя внимательно прочитал. О названиях переменных они спорят как о судьбе династии — и тут же уступают, если довод сильнее. Гордости в самом споре нет. Есть гордость в том, чтобы оказаться неправым быстро.
Отсюда Правило канала: бэкендер не молчун, он враг потери смысла. Дайте ему тему, контекст и немного тишины — и самый закрытый человек станет самым разговорчивым в комнате. Просто говорить он будет про устройство очереди, а не про погоду.
И вот фокус. Найдите самого тихого бэкендера и самого громкого. Спросите обоих, что они думают про фронтенд. Ответ будет один: «раскрашивает кнопочки». Характер у них противоположный, а вера общая — настоящее то, чего не видно. Вот эта вера, а не молчаливость, и есть пропуск в племя.
А самое интересное в этой вере видно там, где бэкендеру приходится работать с теми, кто её не разделяет.
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Смысл такого взгляда — не судить, кто в IT «настоящий», а смотреть, как тут всё на самом деле работает. Иногда выясняется, что держится оно не на том, на что все кивают.
На любом созвоне есть тот, кто молчит. Все говорят — проджект объясняет, аналитик уточняет, фронт крутит экран, — а он сидит с краю и пишет в блокнот одно слово. «Повторы». Через две недели всё ляжет именно из-за повторов, и вот тогда его наконец заметят. Это бэкендер. Его профессия — знать заранее, где будет больно, и молчать об этом до последнего.
Пока остальные кивают «звучит нормально», он в голове уже ставит опыт. А если пользователь нажмёт дважды? А если сервис ответит через восемь секунд? А если поле придёт пустым? Никто ещё не успел порадоваться новой фиче, а он уже стоит посреди её послезавтрашней аварии и осматривается.
Только не записывайте его в нелюдимы. Бэкендеры бывают всякие — и буки, и хохмачи, ведущие митапы. Дело не в характере. Просто включаются они не от человека, а от темы. Спросите «как выходные?» — получите вежливую паузу и взгляд в стол. Спросите «слушай, у тебя очередь после релиза не раздулась?» — и перед вами другой человек: глаза загорелись, и ближайшие сорок минут он ваш.
И со словом «быстро» с ним поаккуратнее. Для вас это две минуты. Для него — «сейчас из головы вывалится конструкция из пяти сервисов, трёх таблиц и одного дикого решения, принятого в 2021-м человеком, который давно уехал». Тронешь его посреди этого — и вместо «привет» услышишь «ты сбил мне контекст». Контекст у него не лежит на столе. Он собран в голове и рассыпается от любого касания.
Поэтому он любит писать, а не говорить. В чате тот же молчун вдруг человек: успел подумать, проверить, пошутить — посмотрите его сообщения, там и мемы, и тёмные шутки про пятничный деплой. А «давай быстро созвонимся» для него почти обида: зачем созвон, напиши. На созвоне надо смотреть в глаза и отвечать сразу — два дела, которые он не любит совмещать. К тому же письменное остаётся: устная договорённость улетит, а комментарий в задаче через месяц можно предъявить хотя бы себе — мол, я не сошёл с ума, мы правда так решили.
Код-ревью у них — это, не поверите, форма нежности. Он не знает, как зовут кота коллеги, зато помнит, что тот в прошлом спринте красиво убрал лишнюю транзакцию. «А точно нам тут нужен этот lock?» — это и сомнение, и тихое признание: я тебя внимательно прочитал. О названиях переменных они спорят как о судьбе династии — и тут же уступают, если довод сильнее. Гордости в самом споре нет. Есть гордость в том, чтобы оказаться неправым быстро.
Отсюда Правило канала: бэкендер не молчун, он враг потери смысла. Дайте ему тему, контекст и немного тишины — и самый закрытый человек станет самым разговорчивым в комнате. Просто говорить он будет про устройство очереди, а не про погоду.
И вот фокус. Найдите самого тихого бэкендера и самого громкого. Спросите обоих, что они думают про фронтенд. Ответ будет один: «раскрашивает кнопочки». Характер у них противоположный, а вера общая — настоящее то, чего не видно. Вот эта вера, а не молчаливость, и есть пропуск в племя.
А самое интересное в этой вере видно там, где бэкендеру приходится работать с теми, кто её не разделяет.
🤔1
Бэкенд: чем невидимее, тем настоящее (2/2)
Возьмём аналитика. Он приносит бэкендеру красивую картину будущего, а тот первым делом ищет, где она треснет. «А если значение не придёт?» «А если придёт дважды?» «А кто тут вообще источник истины?» Аналитику кажется, что его не уважают. Зря: бэкендер цепляется не к нему, а к неопределённости. Он по опыту знает, что любая дырка, не закрытая на словах, ровно в три часа ночи закроется им самим.
Проджект приносит вещь пострашнее — дату. «Сколько займёт?» — и лицо бэкендера делает всё сразу: совесть, память о прошлых обещаниях и тихую мольбу провалиться сквозь календарь. «Ну… сложно сказать». Это не отмазка: он правда не знает — и, в отличие от многих, честно в этом признаётся. А на «скинь статус» бурчит «я же написал в задаче»: писать статус — значит отвлечься от того, по поводу чего статус.
С тестировщиком у него целый роман взросления. Юный бэкендер на баг отвечает рефлекторно: «у меня работает». Тот, что постарше, просит окружение, payload, логи. А совсем зрелый радуется хорошему баг-репорту как подарку: беда пришла днём и со скриншотом, а не ночью и от живого клиента. Хороший тестировщик для него — не обвинитель, а человек, который первым полез в тёмный угол.
С фронтендером — самые горячие отношения. Тому нужен удобный API, бэкендеру — честный. «Можешь просто вернуть ещё одно поле?» — а бэкендер слышит: «можешь переделать модель мира, не сломав миграции, права и трёх старых клиентов?». Со стороны — спор вкусов. На деле — вечные переговоры видимого с невидимым, и оба то и дело забывают, что в шве между ними живёт пользователь. А с девопсом они одной веры: что хорошо не будет, и надо лишь, чтобы плохо было заметным и обратимым.
Сложите всё это — и снаружи выйдет не самый приятный тип: не здоровается, дату не даёт, на баги огрызается, на созвон не выманишь. А теперь переверните. Смолток для него пустой, дата — ловушка, баг прозвучал как обвинение, а про систему он будет рассказывать, пока не прогоните. Это не два человека. Это один — и два разных канала.
И тут доходит, что вся его нелюдимость — просто продолжение его работы. Логика-то одна. «Видишь мою работу — значит, что-то сломалось». Когда всё хорошо, труда не видно вообще; вспоминают о нём только в аварию. Он годами живёт в режиме, где лучший результат — тишина. Немудрено, что ту же тишину он приносит и в коридор.
Слабости у этого склада предсказуемые. Сложность он легко путает с глубиной, осторожность — с умом, а просьбу «объясни попроще» — с личным оскорблением. Любимое слово «архитектура» прекрасно прячет «мне сейчас лень разговаривать». И защищать систему от людей он умеет так самозабвенно, что в какой-то момент люди начинают защищаться от системы.
А теперь главное. «Чем невидимее, тем настоящее» он подаёт как скромность: мол, я тихо делаю, чтоб работало, и на витрину не лезу. Не верьте. Это самая гордая фраза во всём здании. Она в два хода назначает невидимую работу — самой важной, а самого бэкендера — единственным, кто в комнате занят настоящим делом. Скромник, который этой скромностью всех обыграл.
И всё же — тут уже без шуток — за этой фразой настоящая работа. Лучший его результат выглядит как то, что ничего не случилось: заказ оформился, письмо ушло, деньги дошли, никто ничего не заметил. Сделать так, чтобы не произошло ничего, труднее, чем сделать что-то заметное, и за это никогда не хлопают. Его не зовут на сцену на демо. Но когда всё держится, держится оно на нём — на том самом, кто когда-то записал в блокнот «повторы». Я вспоминаю про бэкендера, только когда что-то падает. А надо бы — когда не падает ничего. В этом, если вдуматься, и есть его работа: сделать так, чтобы про него можно было спокойно забыть.
Возьмём аналитика. Он приносит бэкендеру красивую картину будущего, а тот первым делом ищет, где она треснет. «А если значение не придёт?» «А если придёт дважды?» «А кто тут вообще источник истины?» Аналитику кажется, что его не уважают. Зря: бэкендер цепляется не к нему, а к неопределённости. Он по опыту знает, что любая дырка, не закрытая на словах, ровно в три часа ночи закроется им самим.
Проджект приносит вещь пострашнее — дату. «Сколько займёт?» — и лицо бэкендера делает всё сразу: совесть, память о прошлых обещаниях и тихую мольбу провалиться сквозь календарь. «Ну… сложно сказать». Это не отмазка: он правда не знает — и, в отличие от многих, честно в этом признаётся. А на «скинь статус» бурчит «я же написал в задаче»: писать статус — значит отвлечься от того, по поводу чего статус.
С тестировщиком у него целый роман взросления. Юный бэкендер на баг отвечает рефлекторно: «у меня работает». Тот, что постарше, просит окружение, payload, логи. А совсем зрелый радуется хорошему баг-репорту как подарку: беда пришла днём и со скриншотом, а не ночью и от живого клиента. Хороший тестировщик для него — не обвинитель, а человек, который первым полез в тёмный угол.
С фронтендером — самые горячие отношения. Тому нужен удобный API, бэкендеру — честный. «Можешь просто вернуть ещё одно поле?» — а бэкендер слышит: «можешь переделать модель мира, не сломав миграции, права и трёх старых клиентов?». Со стороны — спор вкусов. На деле — вечные переговоры видимого с невидимым, и оба то и дело забывают, что в шве между ними живёт пользователь. А с девопсом они одной веры: что хорошо не будет, и надо лишь, чтобы плохо было заметным и обратимым.
Сложите всё это — и снаружи выйдет не самый приятный тип: не здоровается, дату не даёт, на баги огрызается, на созвон не выманишь. А теперь переверните. Смолток для него пустой, дата — ловушка, баг прозвучал как обвинение, а про систему он будет рассказывать, пока не прогоните. Это не два человека. Это один — и два разных канала.
И тут доходит, что вся его нелюдимость — просто продолжение его работы. Логика-то одна. «Видишь мою работу — значит, что-то сломалось». Когда всё хорошо, труда не видно вообще; вспоминают о нём только в аварию. Он годами живёт в режиме, где лучший результат — тишина. Немудрено, что ту же тишину он приносит и в коридор.
Слабости у этого склада предсказуемые. Сложность он легко путает с глубиной, осторожность — с умом, а просьбу «объясни попроще» — с личным оскорблением. Любимое слово «архитектура» прекрасно прячет «мне сейчас лень разговаривать». И защищать систему от людей он умеет так самозабвенно, что в какой-то момент люди начинают защищаться от системы.
А теперь главное. «Чем невидимее, тем настоящее» он подаёт как скромность: мол, я тихо делаю, чтоб работало, и на витрину не лезу. Не верьте. Это самая гордая фраза во всём здании. Она в два хода назначает невидимую работу — самой важной, а самого бэкендера — единственным, кто в комнате занят настоящим делом. Скромник, который этой скромностью всех обыграл.
И всё же — тут уже без шуток — за этой фразой настоящая работа. Лучший его результат выглядит как то, что ничего не случилось: заказ оформился, письмо ушло, деньги дошли, никто ничего не заметил. Сделать так, чтобы не произошло ничего, труднее, чем сделать что-то заметное, и за это никогда не хлопают. Его не зовут на сцену на демо. Но когда всё держится, держится оно на нём — на том самом, кто когда-то записал в блокнот «повторы». Я вспоминаю про бэкендера, только когда что-то падает. А надо бы — когда не падает ничего. В этом, если вдуматься, и есть его работа: сделать так, чтобы про него можно было спокойно забыть.
👍1🔥1🤔1
Гражданское общество Казахстана: социология (1/3)
Исследую социологию цифровой экосистемы Казахстана: производственное ядро, событийный слой (конференции, митапы, круглые столы), слой госуправления цифровизацией, систему ИТ-образования и прочее.
Также для того, чтобы понять контекст пришлось параллельно исследовать политическое поле: сотни организаций, персоналий исполнительной власти, законодательной, квазигос, партийной деятельности, транснациональные связи, систему образования, циркуляцию идеологем и т.д.
Также пришлось изучить как устроено "гражданское общество" в трех режимах:
- Институциональный. Структура и активность 27 тысяч некоммерческих организаций за 5 лет.
- Дистрибутивный. Несколько сотен блогов, пабликов, страниц активистов, экспертов, волонтеров, групп, каналов и т.д.
- Эмерджентный (событийный). Несколько сот мобилизационных событий за 2021-2026 годы: волонтерских проектов, митингов, пикетов, забастовок, 135 петиций и результаты их рассмотрения.
Как побочный продукт исследования увидел, что у нас в стране выстроена система виртуозного управления гражданской активностью. Суть ее в следующем.
Эта система почти ничего не запрещает напрямую — она работает этажом выше запрета. Гражданской энергии не мешают возникать: митинги заявляют, петиции подписывают, волонтёры везут помощь, активисты пишут и постят. Снаружи поле выглядит живым. Ограничения включаются позже — там, где разовая вспышка пробует стать чем-то устойчивым. Возникнуть энергии можно почти всегда; закрепиться — стать организацией, которая переживёт событие, постоянным участником, с которым считаются, сетью со своими деньгами и связями — заметно труднее. Появляется она регулярно, а накапливается редко. Это я и называю управляемой не-накопительностью.
И происходит это не одним общим рубильником, а четырьмя разными механизмами — по одному на каждый путь, которым энергия может двигаться.
Улица регулируется в основном на входе, а не на выходе. Не столько задержаниями после акции, сколько решениями по заявке до неё. Площадка оказывается занята — там спорт, праздник, ремонт. В заявке находят нехватку сведений. Вместо площади предлагают закрытое помещение. А пойдёт заявитель в суд, суд даже признает отказ незаконным — только решение придёт уже после той даты, на которую планировалась акция. Формально право на собрание есть; а окна, чтобы им воспользоваться именно сейчас, чаще всего нет.
Петиция устроена наоборот: требование здесь принимают — и переводят в формат карточки, счётчика подписей, порога и официального ответа. Содержание жалобы сохраняется, но коллективная форма растворяется: была толпа — осталось число, а числу можно ответить, не разговаривая с толпой. При этом сам порог мало что определяет. Петиция, набравшая пятьдесят тысяч подписей, может получить формальный ответ без содержательного рассмотрения, если тема чувствительная; а требования, совпадающие с уже принятой линией, проходят легче и иногда становятся законом.
Взаимопомощь — единственный путь, где результат достигается часто: средства собирают, помощь доставляют, кризис закрывают. И регулируется она не запретом, а оградой, которую возводят постепенно. Сначала сборы идут свободно; затем, после ряда публичных случаев присвоения собранных денег, появляются аккредитация фондов, ограничения на сбор через личные карты, право акиматов определять, кто ведёт сбор в чрезвычайной ситуации. У этого есть понятное защитное основание — и одновременно та же ограда сужает пространство для самостоятельного, нелицензированного сбора. Что результативно, то со временем и обносят оградой.
Исследую социологию цифровой экосистемы Казахстана: производственное ядро, событийный слой (конференции, митапы, круглые столы), слой госуправления цифровизацией, систему ИТ-образования и прочее.
Также для того, чтобы понять контекст пришлось параллельно исследовать политическое поле: сотни организаций, персоналий исполнительной власти, законодательной, квазигос, партийной деятельности, транснациональные связи, систему образования, циркуляцию идеологем и т.д.
Также пришлось изучить как устроено "гражданское общество" в трех режимах:
- Институциональный. Структура и активность 27 тысяч некоммерческих организаций за 5 лет.
- Дистрибутивный. Несколько сотен блогов, пабликов, страниц активистов, экспертов, волонтеров, групп, каналов и т.д.
- Эмерджентный (событийный). Несколько сот мобилизационных событий за 2021-2026 годы: волонтерских проектов, митингов, пикетов, забастовок, 135 петиций и результаты их рассмотрения.
Как побочный продукт исследования увидел, что у нас в стране выстроена система виртуозного управления гражданской активностью. Суть ее в следующем.
Эта система почти ничего не запрещает напрямую — она работает этажом выше запрета. Гражданской энергии не мешают возникать: митинги заявляют, петиции подписывают, волонтёры везут помощь, активисты пишут и постят. Снаружи поле выглядит живым. Ограничения включаются позже — там, где разовая вспышка пробует стать чем-то устойчивым. Возникнуть энергии можно почти всегда; закрепиться — стать организацией, которая переживёт событие, постоянным участником, с которым считаются, сетью со своими деньгами и связями — заметно труднее. Появляется она регулярно, а накапливается редко. Это я и называю управляемой не-накопительностью.
И происходит это не одним общим рубильником, а четырьмя разными механизмами — по одному на каждый путь, которым энергия может двигаться.
Улица регулируется в основном на входе, а не на выходе. Не столько задержаниями после акции, сколько решениями по заявке до неё. Площадка оказывается занята — там спорт, праздник, ремонт. В заявке находят нехватку сведений. Вместо площади предлагают закрытое помещение. А пойдёт заявитель в суд, суд даже признает отказ незаконным — только решение придёт уже после той даты, на которую планировалась акция. Формально право на собрание есть; а окна, чтобы им воспользоваться именно сейчас, чаще всего нет.
Петиция устроена наоборот: требование здесь принимают — и переводят в формат карточки, счётчика подписей, порога и официального ответа. Содержание жалобы сохраняется, но коллективная форма растворяется: была толпа — осталось число, а числу можно ответить, не разговаривая с толпой. При этом сам порог мало что определяет. Петиция, набравшая пятьдесят тысяч подписей, может получить формальный ответ без содержательного рассмотрения, если тема чувствительная; а требования, совпадающие с уже принятой линией, проходят легче и иногда становятся законом.
Взаимопомощь — единственный путь, где результат достигается часто: средства собирают, помощь доставляют, кризис закрывают. И регулируется она не запретом, а оградой, которую возводят постепенно. Сначала сборы идут свободно; затем, после ряда публичных случаев присвоения собранных денег, появляются аккредитация фондов, ограничения на сбор через личные карты, право акиматов определять, кто ведёт сбор в чрезвычайной ситуации. У этого есть понятное защитное основание — и одновременно та же ограда сужает пространство для самостоятельного, нелицензированного сбора. Что результативно, то со временем и обносят оградой.
❤1
Гражданское общество Казахстана: социология (2/3)
Платформа — это пост, репост, комментарий, хэштег, короткая вспышка внимания. Здесь регулирование идёт через уголовную ответственность за публикации, блокировки, закон об онлайн-платформах, реестр блогеров, категорию «деструктивного контента». Дальше — один из трёх исходов: санкция, уход в анонимность или переход темы в петицию, где она снова меняет форму.
Но главный механизм — даже не сами пути, а принцип, по которому требования распределяются. Решает не то, в каком канале появилось требование, и не то, сколько людей за ним стоит. Решает, насколько глубоко оно задевает то, что в этом порядке считается само собой разумеющимся — почти неприкосновенным. Требование, которое подтверждает принятые основания (доксы), проходит легко, иногда по одному каналу. А требование, которое делает спорным обычно неоспариваемое — кто распоряжается публичным пространством, кто вправе говорить от имени народа, откуда берутся конкретная цена или налог, как называть и вспоминать события января, — это всё равно что тронуть несущую стену: реакция приходит сразу в нескольких каналах, в какой бы форме требование ни заявили. Канал задаёт форму ограничения; а пройдёт требование или нет — зависит от того, задело ли оно эти основания.
Поверх всех путей лежит ресурсный слой — что-то вроде топлива. Одной вспышке его почти не нужно: пост, пикет, единичный сбор обходятся почти даром. А чтобы гореть долго, нужны деньги, счёт, юридическая поддержка, информационная кампания, способ принимать платежи, доверие тех, кто готов жертвовать. Этот слой зарегулирован плотнее всего: финансовые потоки отслеживаются, требуют лицензий и отчётности, счета могут блокироваться. И вопрос смещается с «могут ли люди выйти один раз» на «выживет ли их дело как самостоятельный ресурс после того, как разовая вспышка погасла».
Важная черта всей конструкции: ей не нужен ни единый штаб, ни злой умысел на каждом шаге. Большинство её деталей — обычные административные, регулятивные и правоохранительные процедуры. Отказ в митинге оформлен как занятость площадки; регулирование сборов — как защита жертвователей; закон о платформах — как борьба с противоправным контентом. У каждой детали своё резонное объяснение, и по отдельности каждая выглядит будничным кирпичом. А складывается из этих кирпичей машина, при которой активности много, а устойчивого накопления мало. Особенно отчётливо это проступило после январского разлома 2022-го: то, что раньше держалось как негласная норма, после него пришлось проговаривать вслух — в законах, регламентах, отказах, а затем и в Конституции.
Поэтому точнее говорить не о «слабом» гражданском обществе и не о «подавленном». Активности немало; она просто редко застывает в устойчивую форму. Энергия возникает снова и снова, но условия её продолжения устроены так, что она по большей части не накапливается, а растекается по каналам — и каждый канал придаёт ей свою форму.
Платформа — это пост, репост, комментарий, хэштег, короткая вспышка внимания. Здесь регулирование идёт через уголовную ответственность за публикации, блокировки, закон об онлайн-платформах, реестр блогеров, категорию «деструктивного контента». Дальше — один из трёх исходов: санкция, уход в анонимность или переход темы в петицию, где она снова меняет форму.
Но главный механизм — даже не сами пути, а принцип, по которому требования распределяются. Решает не то, в каком канале появилось требование, и не то, сколько людей за ним стоит. Решает, насколько глубоко оно задевает то, что в этом порядке считается само собой разумеющимся — почти неприкосновенным. Требование, которое подтверждает принятые основания (доксы), проходит легко, иногда по одному каналу. А требование, которое делает спорным обычно неоспариваемое — кто распоряжается публичным пространством, кто вправе говорить от имени народа, откуда берутся конкретная цена или налог, как называть и вспоминать события января, — это всё равно что тронуть несущую стену: реакция приходит сразу в нескольких каналах, в какой бы форме требование ни заявили. Канал задаёт форму ограничения; а пройдёт требование или нет — зависит от того, задело ли оно эти основания.
Поверх всех путей лежит ресурсный слой — что-то вроде топлива. Одной вспышке его почти не нужно: пост, пикет, единичный сбор обходятся почти даром. А чтобы гореть долго, нужны деньги, счёт, юридическая поддержка, информационная кампания, способ принимать платежи, доверие тех, кто готов жертвовать. Этот слой зарегулирован плотнее всего: финансовые потоки отслеживаются, требуют лицензий и отчётности, счета могут блокироваться. И вопрос смещается с «могут ли люди выйти один раз» на «выживет ли их дело как самостоятельный ресурс после того, как разовая вспышка погасла».
Важная черта всей конструкции: ей не нужен ни единый штаб, ни злой умысел на каждом шаге. Большинство её деталей — обычные административные, регулятивные и правоохранительные процедуры. Отказ в митинге оформлен как занятость площадки; регулирование сборов — как защита жертвователей; закон о платформах — как борьба с противоправным контентом. У каждой детали своё резонное объяснение, и по отдельности каждая выглядит будничным кирпичом. А складывается из этих кирпичей машина, при которой активности много, а устойчивого накопления мало. Особенно отчётливо это проступило после январского разлома 2022-го: то, что раньше держалось как негласная норма, после него пришлось проговаривать вслух — в законах, регламентах, отказах, а затем и в Конституции.
Поэтому точнее говорить не о «слабом» гражданском обществе и не о «подавленном». Активности немало; она просто редко застывает в устойчивую форму. Энергия возникает снова и снова, но условия её продолжения устроены так, что она по большей части не накапливается, а растекается по каналам — и каждый канал придаёт ей свою форму.
Гражданское общество Казахстана: социология (3/3)
А теперь вопрос: хорошо это или плохо? Это уже вопрос мировоззрения.
Адепт либерально-демократической религии скажет: да это же кошмар! Голос должен быть у каждого — хоть у либерала, хоть у религиозного фундаменталиста, хоть у радикального националиста, хоть у коммуниста, хоть у городского сумасшедшего. Собирай митинги, собирай деньги, буди и баламуть общество сколько хочешь — это и есть живая жизнь. А кто согласен на тишину в обмен на поводок — тот просто холоп, которому при хозяине спокойнее. Пусть лучше будет шумно, нервно и свободно. Ну да, иногда полыхнёт, кого-то затопчут, вылезут и буйные, и проходимцы — но это неизбежная плата за священную свободу.
Этатист — адепт другой религии, религии порядка — скажет наоборот: да это же спасение страны! Время сложное, геополитика сложная, кругом враги — только отпусти вожжи, и всё посыплется: хаос, кровь, развал. Тут ведь любой, кто высунулся, уже на подозрении: скорее всего либо проплаченный агент, либо полезный дурачок, либо будущий зачинщик смуты. Хоть профсоюзник, хоть эколог, хоть мать погибшего солдата, хоть зоозащитник — за каждым может оказаться рука из-за рубежа и тень майдана. Мы не дадим горстке крикунов и демагогов ставить социальные эксперименты на живой стране! Пусть лучше всё будет тихо и под присмотром. Ну да, кого-то прижмут ни за что, кому-то заморозят счёт, кого-то посадят за репост — но это небольшая плата за священный порядок.
А третий — циник, который сам себя зовёт реалистом, — глянет на этих двоих и хмыкнет: да бросьте вы оба, не будьте детьми. Нет тут ни святой свободы, ни священного порядка — есть те, у кого ключи, и есть все остальные. «Свобода» и «стабильность» — две вывески на одной лавке, а товар внутри один: чтобы наверху сидели те, кто там сидит. Один красиво поёт про права, другой красиво про державу, а по сути оба либо при кормушке, либо ломятся к ней. Митинги, петиции, реформы, выборы — декорации; кто не в доле, того и развеют. Так что сиди ровно и не питай иллюзий. Ну да, я сам и пальцем не шевельну — но это небольшая плата за святую трезвость ума.
Кто из них прав? Да никто. У каждого своя церковь и свой алтарь: один молится на свободу, другой на порядок, третий — на собственную прозорливость. «По вере вашей да будет вам».
А я? А мне интересен метод: как можно доказательно и проверяемо увидеть архитектуру и механизмы сложных социальных систем. Оценивать же их адекватность, инструментальность и конструктивность я не берусь – компетенций не хватает.
А теперь вопрос: хорошо это или плохо? Это уже вопрос мировоззрения.
Адепт либерально-демократической религии скажет: да это же кошмар! Голос должен быть у каждого — хоть у либерала, хоть у религиозного фундаменталиста, хоть у радикального националиста, хоть у коммуниста, хоть у городского сумасшедшего. Собирай митинги, собирай деньги, буди и баламуть общество сколько хочешь — это и есть живая жизнь. А кто согласен на тишину в обмен на поводок — тот просто холоп, которому при хозяине спокойнее. Пусть лучше будет шумно, нервно и свободно. Ну да, иногда полыхнёт, кого-то затопчут, вылезут и буйные, и проходимцы — но это неизбежная плата за священную свободу.
Этатист — адепт другой религии, религии порядка — скажет наоборот: да это же спасение страны! Время сложное, геополитика сложная, кругом враги — только отпусти вожжи, и всё посыплется: хаос, кровь, развал. Тут ведь любой, кто высунулся, уже на подозрении: скорее всего либо проплаченный агент, либо полезный дурачок, либо будущий зачинщик смуты. Хоть профсоюзник, хоть эколог, хоть мать погибшего солдата, хоть зоозащитник — за каждым может оказаться рука из-за рубежа и тень майдана. Мы не дадим горстке крикунов и демагогов ставить социальные эксперименты на живой стране! Пусть лучше всё будет тихо и под присмотром. Ну да, кого-то прижмут ни за что, кому-то заморозят счёт, кого-то посадят за репост — но это небольшая плата за священный порядок.
А третий — циник, который сам себя зовёт реалистом, — глянет на этих двоих и хмыкнет: да бросьте вы оба, не будьте детьми. Нет тут ни святой свободы, ни священного порядка — есть те, у кого ключи, и есть все остальные. «Свобода» и «стабильность» — две вывески на одной лавке, а товар внутри один: чтобы наверху сидели те, кто там сидит. Один красиво поёт про права, другой красиво про державу, а по сути оба либо при кормушке, либо ломятся к ней. Митинги, петиции, реформы, выборы — декорации; кто не в доле, того и развеют. Так что сиди ровно и не питай иллюзий. Ну да, я сам и пальцем не шевельну — но это небольшая плата за святую трезвость ума.
Кто из них прав? Да никто. У каждого своя церковь и свой алтарь: один молится на свободу, другой на порядок, третий — на собственную прозорливость. «По вере вашей да будет вам».
А я? А мне интересен метод: как можно доказательно и проверяемо увидеть архитектуру и механизмы сложных социальных систем. Оценивать же их адекватность, инструментальность и конструктивность я не берусь – компетенций не хватает.
👍2
Эксперт со стороны госзаказчика: человек, который знает, как надо
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Смысл такого взгляда – не судить, кто умнее, а понять, как всё работает на самом деле. Сегодня – про человека, без которого ни одну госсистему не построить, и которого при этом принято тихо считать тормозом.
Когда оцифровывают работу целого министерства, аналитик приходит не к министру. Он приходит к этому человеку. Эксперт из профильного департамента, методолог, тот, кто задаёт толкования на всё ведомство: как считать стаж, что считать многодетной семьёй, с какого дня идёт срок. Пятнадцать лет в теме, пережил три реорганизации и две прежние системы. Он и есть процесс – живая, ходячая спецификация, которую проекту надо как-то вынуть и переложить в код.
И вот тут начинается трудное. Спросите его «как устроен процесс в целом» – и он поплывёт. Не от глупости. Просто «в целом» никто и никогда и не описывал: он держит свой участок, глубоко и точно, а целое распилено на десяток таких участков, и собранным его нет ни у кого. Зато спросите про его кусок – и он назовёт исключение, которого нет в законе, вспомнит письмо 2017 года и поймает ошибку, которую варяг-аналитик на тройной зарплате не заметил бы, потому что не знает фактуры. Глубоко, но узко. Это разные способности, и вторая, широкая, за его ставку не покупается.
Да, он бывает и правда тяжёл. Тот же пункт на трёх совещаниях он истолкует тремя разными способами. Отстоит позицию, а через неделю не вспомнит, на чём стоял. Свою статью закона, которую обязан знать назубок, уточняет на ходу: «раньше было так, сейчас вроде поменяли». Системного мышления в широком смысле у него нет – и винить его за это всё равно что винить за рост. Государство платит чиновничью ставку и получает ровно то мышление, которое за неё нанимается. Где взять других – непонятно, а работу делать надо, и делает он её часто неплохо.
Совещания с ними – отдельное испытание. Длинные, без модерации, расползаются на части. Но – и это важно – расползаются они не только от рыхлости мысли. Гораздо чаще оттого, что задача правда огромна: это изменение надо согласовать с двумя другими ведомствами, у смежников всё устроено иначе, старая система так не умеет, а закон сейчас толкуют по-разному. Половина бесконечного обсуждения – не ограниченность людей, а реальные узлы, которые надо развязать, и развязываются они только медленно.
И вот в чём фокус, который мало кто замечает. Мы сидим на таком совещании, смотрим на него и думаем: «как же с ними тяжело, они не умеют соображать». Кто-то и правда не умеет. Но совещание длинное в основном не поэтому. Оно длинное потому, что сама вещь – цифровизация государства – чудовищно сложна: всё связано со всем, каждый шаг тянет за собой согласования, интеграции и чужие процессы. У этой сложности нет умного решения, есть только медленное распутывание. А чиновник напротив – не причина сложности. Он её лицо. И мы валим на него неподъёмность системы, потому что винить человека легко, а признать, что задача трудна сама по себе, – нет.
Больше того. Системного взгляда, которого нам так не хватает в этой комнате, не хватает и самому государству. Целого нет нигде – оно разрезано на участки, ведомства и регламенты, и каждый держит свой кусок честно и узко. Эксперт не виноват, что не видит всю систему. Всю систему не видит никто. Подрядчик (типа умный) в том числе. Эксперт просто оказался тем, у кого мы пришли спросить.
Поэтому и относиться к нему стоит без двух привычных крайностей – без снобизма «бедные глупые чиновники» и без иллюзии, что где-то есть умные, которые сделали бы это легко. Он не глуп и не гений. Он пятнадцать лет в одной теме, на небольшой зарплате, и тащит свой участок ландшафта, который тяжёл для кого угодно. А когда подрядчик уедет с прибылью, а система не покроет всех исключений – а она не покроет, – ведомство поедет дальше на нём. На человеке, который знает, как надо, даже когда не может это толком объяснить.
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Смысл такого взгляда – не судить, кто умнее, а понять, как всё работает на самом деле. Сегодня – про человека, без которого ни одну госсистему не построить, и которого при этом принято тихо считать тормозом.
Когда оцифровывают работу целого министерства, аналитик приходит не к министру. Он приходит к этому человеку. Эксперт из профильного департамента, методолог, тот, кто задаёт толкования на всё ведомство: как считать стаж, что считать многодетной семьёй, с какого дня идёт срок. Пятнадцать лет в теме, пережил три реорганизации и две прежние системы. Он и есть процесс – живая, ходячая спецификация, которую проекту надо как-то вынуть и переложить в код.
И вот тут начинается трудное. Спросите его «как устроен процесс в целом» – и он поплывёт. Не от глупости. Просто «в целом» никто и никогда и не описывал: он держит свой участок, глубоко и точно, а целое распилено на десяток таких участков, и собранным его нет ни у кого. Зато спросите про его кусок – и он назовёт исключение, которого нет в законе, вспомнит письмо 2017 года и поймает ошибку, которую варяг-аналитик на тройной зарплате не заметил бы, потому что не знает фактуры. Глубоко, но узко. Это разные способности, и вторая, широкая, за его ставку не покупается.
Да, он бывает и правда тяжёл. Тот же пункт на трёх совещаниях он истолкует тремя разными способами. Отстоит позицию, а через неделю не вспомнит, на чём стоял. Свою статью закона, которую обязан знать назубок, уточняет на ходу: «раньше было так, сейчас вроде поменяли». Системного мышления в широком смысле у него нет – и винить его за это всё равно что винить за рост. Государство платит чиновничью ставку и получает ровно то мышление, которое за неё нанимается. Где взять других – непонятно, а работу делать надо, и делает он её часто неплохо.
Совещания с ними – отдельное испытание. Длинные, без модерации, расползаются на части. Но – и это важно – расползаются они не только от рыхлости мысли. Гораздо чаще оттого, что задача правда огромна: это изменение надо согласовать с двумя другими ведомствами, у смежников всё устроено иначе, старая система так не умеет, а закон сейчас толкуют по-разному. Половина бесконечного обсуждения – не ограниченность людей, а реальные узлы, которые надо развязать, и развязываются они только медленно.
И вот в чём фокус, который мало кто замечает. Мы сидим на таком совещании, смотрим на него и думаем: «как же с ними тяжело, они не умеют соображать». Кто-то и правда не умеет. Но совещание длинное в основном не поэтому. Оно длинное потому, что сама вещь – цифровизация государства – чудовищно сложна: всё связано со всем, каждый шаг тянет за собой согласования, интеграции и чужие процессы. У этой сложности нет умного решения, есть только медленное распутывание. А чиновник напротив – не причина сложности. Он её лицо. И мы валим на него неподъёмность системы, потому что винить человека легко, а признать, что задача трудна сама по себе, – нет.
Больше того. Системного взгляда, которого нам так не хватает в этой комнате, не хватает и самому государству. Целого нет нигде – оно разрезано на участки, ведомства и регламенты, и каждый держит свой кусок честно и узко. Эксперт не виноват, что не видит всю систему. Всю систему не видит никто. Подрядчик (типа умный) в том числе. Эксперт просто оказался тем, у кого мы пришли спросить.
Поэтому и относиться к нему стоит без двух привычных крайностей – без снобизма «бедные глупые чиновники» и без иллюзии, что где-то есть умные, которые сделали бы это легко. Он не глуп и не гений. Он пятнадцать лет в одной теме, на небольшой зарплате, и тащит свой участок ландшафта, который тяжёл для кого угодно. А когда подрядчик уедет с прибылью, а система не покроет всех исключений – а она не покроет, – ведомство поедет дальше на нём. На человеке, который знает, как надо, даже когда не может это толком объяснить.
💯8👍3
Джун, который боится спросить (1/2)
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Сегодня — про самый честный страх в индустрии: он есть у всех, просто джун ещё не научился его прятать.
Где-то прямо сейчас джун третий час сидит над задачей, которую сеньор разрулил бы за полминуты. Гуглит, тычет наугад, двигает точку с запятой. Делает что угодно — только бы не открыть личку и не написать тот самый вопрос. Спросить ему страшнее, чем потерять день. И день, конечно, теряется.
А решится написать — начинается отдельная мука. Набирает вопрос. Перечитывает. Звучит по-дурацки. Стирает. Переписывает, обкладывает контекстом, чтобы не выглядеть совсем уж беспомощно. Опять перечитывает. Опять стирает. У сеньора в чате то всплывёт «печатает…», то пропадёт — а сеньор и не догадывается, что десять минут наблюдал чужую внутреннюю драму.
А дело не в одной смелости. Чтобы спросить толком, надо уже наполовину понимать, в чём затык: где у проблемы края, как зовутся куски, что с чем связано. А у джуна этой карты в голове ещё нет — он только пришёл. Вопрос поэтому и не собирается: то, что внутри ощущается как понятная боль, наружу лезет как «у меня тут не работает, гляньте». Он сам слышит, что звучит это никак, — и снова стирает. То есть он не просто боится спросить. Он ещё и собрать вопрос толком не может — а это уже не про храбрость.
На ревью он кивает. Сеньор объясняет, почему так нельзя, — джун кивает «ага, понял», хотя понял половину: переспросить «а что такое идемпотентный» для него смерти подобно. Потом втихаря погуглит. У него вообще все вопросы — двух сортов. Есть глупые: сразу видно, что азов не знаешь. И есть умные: видно, что глубоко копаешь. Задавать он хочет только умные. Поэтому простой вопрос иногда обвешивает сложными словами — авось сойдёт за умный.
А теперь главное, чего сам джун про себя не понимает. Это не его личная болячка новичка. Это страх всего племени — просто у него он наружу, без прикрытия. Знаете это спокойное сеньорское «да не знаю я, давай посмотрим»? Так вот, страх там никуда не делся. Сеньор просто научился его не показывать. Боится он ровно того же — что вскроется, что он не настоящий, что гуглит то, что вроде «обязан знать наизусть». Только он уже в маске, а джун ещё без. Джун — это сеньор, с которого сняли маску.
Но дело не только в его голове. Дело ещё и в том, в какой мир он со своим страхом попал.
Этнографическая заметка из серии наблюдений за цифровым классом. Сегодня — про самый честный страх в индустрии: он есть у всех, просто джун ещё не научился его прятать.
Где-то прямо сейчас джун третий час сидит над задачей, которую сеньор разрулил бы за полминуты. Гуглит, тычет наугад, двигает точку с запятой. Делает что угодно — только бы не открыть личку и не написать тот самый вопрос. Спросить ему страшнее, чем потерять день. И день, конечно, теряется.
А решится написать — начинается отдельная мука. Набирает вопрос. Перечитывает. Звучит по-дурацки. Стирает. Переписывает, обкладывает контекстом, чтобы не выглядеть совсем уж беспомощно. Опять перечитывает. Опять стирает. У сеньора в чате то всплывёт «печатает…», то пропадёт — а сеньор и не догадывается, что десять минут наблюдал чужую внутреннюю драму.
А дело не в одной смелости. Чтобы спросить толком, надо уже наполовину понимать, в чём затык: где у проблемы края, как зовутся куски, что с чем связано. А у джуна этой карты в голове ещё нет — он только пришёл. Вопрос поэтому и не собирается: то, что внутри ощущается как понятная боль, наружу лезет как «у меня тут не работает, гляньте». Он сам слышит, что звучит это никак, — и снова стирает. То есть он не просто боится спросить. Он ещё и собрать вопрос толком не может — а это уже не про храбрость.
На ревью он кивает. Сеньор объясняет, почему так нельзя, — джун кивает «ага, понял», хотя понял половину: переспросить «а что такое идемпотентный» для него смерти подобно. Потом втихаря погуглит. У него вообще все вопросы — двух сортов. Есть глупые: сразу видно, что азов не знаешь. И есть умные: видно, что глубоко копаешь. Задавать он хочет только умные. Поэтому простой вопрос иногда обвешивает сложными словами — авось сойдёт за умный.
А теперь главное, чего сам джун про себя не понимает. Это не его личная болячка новичка. Это страх всего племени — просто у него он наружу, без прикрытия. Знаете это спокойное сеньорское «да не знаю я, давай посмотрим»? Так вот, страх там никуда не делся. Сеньор просто научился его не показывать. Боится он ровно того же — что вскроется, что он не настоящий, что гуглит то, что вроде «обязан знать наизусть». Только он уже в маске, а джун ещё без. Джун — это сеньор, с которого сняли маску.
Но дело не только в его голове. Дело ещё и в том, в какой мир он со своим страхом попал.
👍3❤2🔥1
Джун, который боится спросить (2/2)
И тут обычно подсовывают совет: «да спрашивай ты смело, джунов никто не судит». Совет хороший — только из другого времени. Он про мир, где джуна ждут, в него вкладываются, дают спокойно не знать. У нас сейчас такого мира нет. ИИ подъел простые задачи, на которых джуны раньше набивали руку. Релокантов понаехало, рынок забит опытными — новичку уже не протиснуться. Растить никто особо не рвётся: зачем, если есть готовый мидл ищущий работу или нейронка под рукой. А курсы «войти в айти» навыпускали джунов пачками — аккурат когда дверь закрывалась. Так что трусит он не на ровном месте.
Заменить его сейчас проще простого, желающих хватает. И когда он по сто раз переписывает свой вопрос, лишь бы не ляпнуть глупость, — это не паранойя, у него правда запас тоньше нашего. Нам-то можно было и тупить, и переспрашивать сколько влезет. А ему уже нет.
И вот тут самое ехидное. ИИ ведь не просто отъел у джуна простые задачи. Он поднял цену ровно на то, чего джуну и не хватает. Потому что заставить нейросеть работать на себя — это и значит уметь чётко ей задачу поставить: объяснить контекст, сказать, чего хочешь, разложить по шагам. То есть задать хороший вопрос. Тот самый, который он не может выдавить из себя сеньору, — он ровно так же не выдавит и из нейронки. Смешно и грустно разом: машина его хотя бы не осудит, бояться больше некого — но и не догадается, что он имел в виду. Так что умение спросить, ясно и без стеснения, из приятного бонуса вдруг стало базовым. Без него теперь не вывезти ни живого старшего, ни ИИ.
А деваться-то всё равно некуда — только спрашивать. Потому что джун, который так и не научился задавать вопросы, никуда не пропадает. Он просто дорастает до сеньора, который не умеет сказать «не знаю». Невыясненное ведь не рассасывается само — оно копится дырами, и эти дыры он потом всю карьеру прикрывает уверенным тоном. Вот вам и тот самый блефующий старший, которого все мы встречали. А он когда-то просто побоялся переспросить. И привык.
И лестница роста вообще не про знания. Между джуном и сеньором лежит не груда выученного, а всего один страх — страх спросить. Сеньором тебя делает не то, что ты наконец всё знаешь (всё не знает никто), а то, что можешь спокойно ляпнуть «да без понятия, давай разберёмся» — и не умереть от стыда. Получается, то, чего джун боится больше всего, и есть его дверь наружу.
Я и сам иногда сидел полдня над ерундой — лишь бы не написать в личку. Зря, конечно. Страх, может, и правда отчасти по делу — мир стал жёстче к тем, кто чего-то не знает. Но другой двери нет, она вот эта. Научишься спрашивать не краснея — и в какой-то момент сам станешь тем спокойным сеньором, к которому новый джун боится подойти с вопросом. А у тебя, оказывается, всё было ровно так же.
И тут обычно подсовывают совет: «да спрашивай ты смело, джунов никто не судит». Совет хороший — только из другого времени. Он про мир, где джуна ждут, в него вкладываются, дают спокойно не знать. У нас сейчас такого мира нет. ИИ подъел простые задачи, на которых джуны раньше набивали руку. Релокантов понаехало, рынок забит опытными — новичку уже не протиснуться. Растить никто особо не рвётся: зачем, если есть готовый мидл ищущий работу или нейронка под рукой. А курсы «войти в айти» навыпускали джунов пачками — аккурат когда дверь закрывалась. Так что трусит он не на ровном месте.
Заменить его сейчас проще простого, желающих хватает. И когда он по сто раз переписывает свой вопрос, лишь бы не ляпнуть глупость, — это не паранойя, у него правда запас тоньше нашего. Нам-то можно было и тупить, и переспрашивать сколько влезет. А ему уже нет.
И вот тут самое ехидное. ИИ ведь не просто отъел у джуна простые задачи. Он поднял цену ровно на то, чего джуну и не хватает. Потому что заставить нейросеть работать на себя — это и значит уметь чётко ей задачу поставить: объяснить контекст, сказать, чего хочешь, разложить по шагам. То есть задать хороший вопрос. Тот самый, который он не может выдавить из себя сеньору, — он ровно так же не выдавит и из нейронки. Смешно и грустно разом: машина его хотя бы не осудит, бояться больше некого — но и не догадается, что он имел в виду. Так что умение спросить, ясно и без стеснения, из приятного бонуса вдруг стало базовым. Без него теперь не вывезти ни живого старшего, ни ИИ.
А деваться-то всё равно некуда — только спрашивать. Потому что джун, который так и не научился задавать вопросы, никуда не пропадает. Он просто дорастает до сеньора, который не умеет сказать «не знаю». Невыясненное ведь не рассасывается само — оно копится дырами, и эти дыры он потом всю карьеру прикрывает уверенным тоном. Вот вам и тот самый блефующий старший, которого все мы встречали. А он когда-то просто побоялся переспросить. И привык.
И лестница роста вообще не про знания. Между джуном и сеньором лежит не груда выученного, а всего один страх — страх спросить. Сеньором тебя делает не то, что ты наконец всё знаешь (всё не знает никто), а то, что можешь спокойно ляпнуть «да без понятия, давай разберёмся» — и не умереть от стыда. Получается, то, чего джун боится больше всего, и есть его дверь наружу.
Я и сам иногда сидел полдня над ерундой — лишь бы не написать в личку. Зря, конечно. Страх, может, и правда отчасти по делу — мир стал жёстче к тем, кто чего-то не знает. Но другой двери нет, она вот эта. Научишься спрашивать не краснея — и в какой-то момент сам станешь тем спокойным сеньором, к которому новый джун боится подойти с вопросом. А у тебя, оказывается, всё было ровно так же.
❤4👍2