Если исходить из методологического принципа Оккама и двигаться от хорошо известного к менее очевидному, то интеллект не нужно наделять автономным статусом, он не является самостоятельной субстанцией, он не живёт «в префронтальной коре» как отдельный модуль и не сводится к тестовым показателям, он представляет собой режим работы системы, который активируется при нарушении равновесия между средой и внутренней моделью.

Эволюционно это выглядит логично: у организмов с жёсткими инстинктивными программами поведение детерминировано узким диапазоном условий, с усложнением среды возникает потребность в гибкости, гибкость требует удержания альтернатив, удержание альтернатив требует произвольного контроля, произвольный контроль требует рефлексии, и на этом этапе появляется то, что мы называем интеллектом, как способ временно приостановить автоматизм и пересобрать схему действия.

Интеллект в этом смысле - инструмент термостатирования неопределённости, он снижает расхождение между ожиданием и реальностью путём обновления внутренней модели, и чем сложнее среда, тем чаще требуется этот режим, но при стабильных условиях он отступает на задний план, уступая место автоматизмам, поскольку постоянное включение произвольного анализа энергетически затратно и снижает скорость реакции.

Отсюда следует важный вывод: интеллект не является высшей и постоянной функцией психики, он эпизодичен и контекстуален, он не определяет личность целиком, а обслуживает процесс адаптации в точках сбоя, и оценивать человека исключительно через призму «уровня интеллекта» методологически некорректно, потому что интеллект - это не статус, а режим.

И в этой конструкции нет ни мистики, ни романтики, ни обожествления разума, есть только системная динамика, где интеллект - не венец эволюции, а рабочий инструмент, включающийся тогда, когда система сталкивается с неопределённостью и должна шаг за шагом пересчитать собственную модель реальности. Следим за собственной автоматизацией, друзья 😎

«Мозг - это орган, который создает поведение. Интеллект - лишь его пластырь на месте разрыва.»
- Дж. Эдельман

Когда мы произносим слово «мышление», большинство людей сразу представляют что-то типа разговора в голове, поток слов, цепочку рассуждений, короче некий внутренний диалог, который якобы и составляет сущность интеллекта, однако такая картина относится скорее к культурной привычке описывать собственный опыт, чем к реальному механизму работы психики, потому что язык является лишь одним из инструментов обработки информации, а мышление возникает на более базовом уровне организации адаптивной системы.

В системных терминах мышление это управляемая перестройка глобальной информационной картины, направленная на снижение неопределённости и построение прогноза, то есть такой режим работы психики, при котором система удерживает значимый образ, активирует связанные с ним абстракции и память, моделирует возможные исходы и формирует стратегию поведения, благодаря чему действие сначала происходит в пространстве моделей, а уже затем переносится в пространство реальности.

Если рассматривать этот механизм на уровне функциональной организации психики, то мышление проявляется как внутреннее моделирование поведения до его реализации, поскольку система удерживает актуальный стимул в поле внимания, разворачивает вокруг него сеть ассоциаций, достраивает недостающие элементы ситуации и просчитывает последствия возможных действий, тем самым позволяя организму действовать точнее и безопаснее, чем это было бы возможно в режиме мгновенной реакции.

С эволюционной точки зрения мышление представляет собой продолжение ориентировочного рефлекса в усложнённой форме, поскольку базовый вопрос (условно) любого живого организма начиная с рефлекторного уровня - «что это такое и что с этим делать», однако если ориентировочный рефлекс запускает исследование среды через непосредственное взаимодействие, то мышление переносит этот процесс в виртуальное пространство внутренней модели, позволяя системе исследовать ситуацию без прямого действия, экономя энергию и снижая риск. То есть исследование среды происходит виртуально, без реального действия.
Такой режим включается не постоянно, а в строго определённых условиях, когда система сталкивается со значимой новизной, когда прогноз сталкивается с ошибкой, или когда автоматические поведенческие программы оказываются недостаточными для решения задачи, и тогда запускается перебор возможных моделей, позволяющий системе перестроить стратегию поведения в изменившихся условиях.

На уровне нейрофизиологии мышление представляет собой координацию распределённых сетей мозга, в которой участвуют механизмы рабочей памяти, префронтальная регуляция, ассоциативные зоны коры, сети внутреннего моделирования и системы оценки значимости, формируя динамическую конфигурацию активности, благодаря которой ни один участок мозга не может быть назван «центром мышления», поскольку сама функция возникает из взаимодействия множества ансамблей.

Здесь важно провести различие между автоматизмом и мышлением, поскольку автоматизм представляет собой свёрнутый результат прошлого мышления, закреплённый через пластичность и многократное повторение, тогда как мышление разворачивает этот процесс заново, когда существующие программы поведения оказываются недостаточными для новой ситуации.
Иными словами, мышление можно рассматривать как инструмент временной отсрочки действия ради более точного прогноза, поскольку система получает возможность удерживать ситуацию, моделировать альтернативы и выбирать решение до того, как тело совершит движение.

Если разделить процессы внутри этой архитектуры ещё точнее, становится очевидным различие между мышлением и осмыслением, потому что мышление создаёт варианты, перебирает комбинации и строит прогнозы, тогда как осмысление интегрирует результат в систему значимости и перестраивает внутреннюю карту целей и приоритетов.
Мышление отвечает на вопрос о возможных исходах действия, тогда как осмысление отвечает на вопрос о значении этих исходов для системы, и именно поэтому мышление может протекать в холодной аналитической форме, тогда как осмысление всегда связано с переживанием и изменением структуры значимости.

Из этого следует простой системный вывод: мыслить возможно без последующего осмысления, однако осмысление всегда требует предварительного этапа мышления, потому что интегрировать можно лишь то, что уже было смоделировано.

Ещё одна важная точность касается популярной формулы о том, что мышление является «свойством мозга», ну так то да, но иногда такая формулировка слишком легко скатывается в редукционизм, создавая впечатление, будто мышление можно локализовать в определённой структуре.
Более корректно говорить, что мышление является эмерджентным режимом работы функциональной системы адаптации, реализованным через нейродинамику мозга, поскольку сама функция возникает из нелинейной динамики сетей, рекуррентных связей, пластичности и интеграции памяти с прогнозированием. Эпифеномен короче. То есть некое побочное, второстепенное явление, которое может сопутствовать основным явлениями, а может и нет, в зависимости от обстоятельств.

Такое уточнение позволяет сохранить различие между уровнями описания, где мозг выступает как субстрат процессов, психика - как функциональная организация адаптивных механизмов, а мышление - как один из режимов работы этой организации, возникающий в условиях неопределённости и направленный на построение прогноза.

Поэтому точная формулировка звучит следующим образом: мышление является режимом организации процессов мозга, в котором система удерживает модель ситуации, перебирает варианты поведения и выбирает стратегию, позволяющую снизить неопределённость и повысить точность адаптации. А если проще, в одну строку, так сказать, то это процесс внутреннего моделирования поведения при неопределенности. Продолжим 😎

Продолжая говорить о мышлении, полезно один раз спокойно и без культурной истерики признать довольно неприятную для самолюбия вещь: речь, внутренняя речь, рассудочная сборка фраз, привычка проговаривать мир внутри себя, вся эта театральная сцена «я думаю словами» в эволюционном смысле выглядит не фундаментом мозга, а поздним, хрупким и во многом побочным режимом его работы, потому что основной труд нервной системы на протяжении сотен миллионов лет заключался в куда более приземлённых задачах - удерживать организм в живых, поддерживать обмен, координировать движение, распределять внимание к угрозам, регулировать голод, боль, половое поведение, температуру, сосудистый тонус, дыхание, сердечный ритм и рефлекторные ответы, а уже на этом древнем, надёжном, много раз отшлифованном фундаменте постепенно возникли более поздние формы переработки неопределённости, одной из которых и стало мышление как внутреннее моделирование поведения.

Когда мы говорим о мышлении, особенно в гуманитарной традиции, создаётся ощущение, будто это главная функция мозга, будто весь этот огромный по отношению к телу орган, вспоминая рубикон Валуа, существует ради рассуждений, идей, философии и логических построений, однако если начать с методологии и двигаться от хорошо установленного к менее очевидному, при этом раскапывая хорошо известное до своей первоначальной точки, которая есть у всего, то картина оказывается почти противоположной.

Фундаментальная задача мозга - вовсе не мышление, его базовая функция - обеспечение жизнеспособности организма, поддержание физиологического равновесия и управление рефлекторными реакциями, благодаря которым тело продолжает существовать в изменяющейся среде.

С эволюционной точки зрения нервная система возникла как механизм координации поведения и внутренней регуляции, и миллионы лет она выполняла именно эту задачу: поддерживала дыхание, кровообращение, обмен веществ, терморегуляцию, обеспечивала реакцию на боль, голод, угрозу, контролировала движения, управляла гормональными системами и всё это - фундамент адаптации, без которого ни один организм не может прожить даже несколько минут.

Именно поэтому большая часть нейронов мозга занята вовсе не тем, что мы называем «мышлением». В человеческом мозге примерно девяносто миллиардов нейронов (плюс-минус по разным оценкам), и значительная доля этой архитектуры обслуживает глубинные структуры регуляции - в первую очередь стволовые структуры, мозжечок, подкорковые системы, сенсомоторные и тд. Эти сети обеспечивают дыхание, сердечный ритм, сосудистый тонус, рефлекторные реакции, баланс, координацию движений, гормональную регуляцию, переработку сенсорных сигналов и поддержание внутреннего гомеостаза. Другими словами, подавляющая часть нервной системы занята тем, что организм просто продолжает жить.

На этом фоне мышление выглядит как относительно поздняя и вторичная надстройка, возникшая значительно позже основных регуляторных функций. И речь даже не про кору. Миллионы лет эволюции позвоночных прошли без того, что мы называем рассудочным мышлением: организмы ориентировались в среде через рефлексы, автоматизмы, сенсорные карты и простые формы обучения, и этого оказалось достаточно для выживания.

Именно поэтому слово «эпифеномен» здесь звучит полезно, если пользоваться им аккуратно, так как эпифеномен - это сопутствующее, вторичное, производное явление, возникающее на базе более фундаментальных процессов, и в этом смысле внутренняя речь действительно является поздним побочным продуктом огромной регуляторной машины, которой мозг являлся задолго до появления разума именно в культурном понимании этого слова (хотя разум является фундаментальным свойством природы, начиная с микроорганизмов). Сначала эволюции понадобилась система, способная выживать, потом система, способная ориентироваться, потом система, способная учиться, и лишь значительно позже - система, которая может удерживать модель, прокручивать варианты, собирать причинно-следственные конструкции и сопровождать всё это внутренней речью, то есть языковым интерфейсом к уже работающим механизмам переработки значимости.

Отсюда и возникает важная системная мысль, которую многие пропускают, потому что слишком очарованы культурой, школой, сериалами, литературой и собственным внутренним монологом, а также всеми мифами о человеке: мышление, речь и интеллект в строгом биологическом смысле не закрепились в геноме как готовые содержательные конструкции, и именно поэтому каждое новое поколение не наследует язык, логику, науку, математику, унитаз, мораль и правила доказательства в виде врождённого знания, а вынуждено собирать всё это заново через обучение, через погружение в среду, через подражание, коррекцию, ошибки, повторение, потому что гены закрепляют не содержание культуры, а архитектуру обучаемости, не готовую мысль, а способность перестраивать связи, не знание, а возможность его усвоить.

В этом смысле человек действительно каждый раз рождается биологической заготовкой с огромным потенциалом пластичности, но без языка родителей, без доказательной методологии, без понимания причинности, без встроенного навыка системного мышления, и это обстоятельство принципиально отрезает каждого отдельного человека от прямого наследования культурного опыта предыдущих поколений, оставляя только один путь - заново пройти через обучение, заново собрать в коре и подкорковых системах рабочие конфигурации, заново нарастить автоматизмы, заново построить внутренние абстракции и заново научиться отличать шум от структуры, миф от модели, совпадение от причинности. Дать трезвость мышления может только наука.

И здесь очень к месту Декарт, которого в школьной традиции часто превращают в памятник из цитат, хотя в реальности он был одним из реальных системщиков своего времени, ученый!, хотя к академической науке отношения не имел, и потому его мысль о том, что науки настолько связаны между собой, что легче изучать их вместе, чем одну отдельно от всех прочих, как раз и бьёт в самую точку нашего разговора, ведь мышление невозможно понять внутри одной дисциплины, его нельзя честно описать, сидя только в нейрофизиологии, нейробиологии, а тем болеее в психологии или, упаси боже, философии, потому что мышление находится на пересечении эволюции, биологии адаптации, палеоантропологии, теории систем, физиологии памяти, языка, культуры и обучения и системном понимании нейродинамики, а также функций и механизмов мозга, его эволюционной истории, в общем там, где есть хорошо известные и перепроверенные научные постулаты, не говоря уже о квантовых механиках и тд, а значит любой, кто пытается вырвать его из этой сети связей, получает не объяснение и описание, а карикатуру.

Когда я говорю, что нас интересует механика мышления, я имею в виду не красивые рассуждения о «глубине» и не интеллектуальный макияж из сложных слов, а способность системы удерживать образ, не давать ему распасться в фоне, сцеплять его с контекстом, строить вокруг него точные причинно-следственные связи, выдвигать рабочие гипотезы и затем безошибочно или хотя бы с минимальным числом ошибок обобщать, то есть поднимать частный случай на уровень структуры, где он становится переносимым на другие ситуации. Именно здесь и лежит настоящее различие между просто умением говорить и умением мыслить, потому что говорить можно автоматически, культурно, по шаблону, а мышление начинается там, где система перестаёт просто воспроизводить заученное и начинает собирать новую конфигурацию понимания.

И вот тут появляется крайне практичный и, на мой взгляд, очень красивый с точки зрения реальной жизни момент: научное системное мышление в быту не живёт в виде пафосной таблички «я рационален» и все такое, оно проявляется через вполне конкретные навыки, которым обучаешься и которые выглядят почти скучно, пока не начинаешь реально понимать, что именно в них и обнажается работа мозга. Все как у хорошего врача)

Первый такой навык - это способность внимательно и сосредоточенно слушать, а в наших терминах - способность удерживать образ, потому что без удержания сведений, без временной стабилизации информации в поле внимания никакой цикл осмысления просто не запускается, сигнал проходит фоном, не встраивается в ГИК и не становится материалом для построения модели. И стать в этом профи.
Второй навык - это умение задавать точные вопросы, причём вопросы не ради демонстрации эрудиции и не ради давления, а такие, которые заводят человека в точку остановки, где он вынужден затормозить автоматизм, столкнуться с пробелом, несостыковкой, ошибкой прогноза (что и есть новизна) и впервые по-настоящему начать думать, потому что хорошо поставленный вопрос или ряд последовательных - это не украшение разговора, а инструмент запуска цикла осмысления.

Именно в такие моменты мышление и обнажается, хотя зачастую в защитной форме, привыкайте, потому что до вопроса человек может двигаться на готовых словах, на привычной риторике, на социальных ролях, на цитатах, на культурном кэше, на мнении своей группы, на заученных конструкциях, а после точного вопроса становится видно, удерживает ли он образ, видит ли причинность, способен ли переносить модель на новый материал, может ли вынести внутреннее напряжение неопределённости (что и вызывает желание защититься), может ли перестроить своё понимание, есть там вообще в его чертогах наука, на которую можно опереться в рамках своего мышления или нет, что очень важно, или же система моментально срывается в эмоцию, авторитет, защиту, сарказм, смену темы и другие формы бегства от реального мышления.

Поэтому, если говорить предметно, мышление (научное, системное и ДАЖЕ бытовое) - штука редкая. И вовсе не потому, что люди глупые, а потому, что это энергозатратный, поздний, хрупкий, плохо наследуемый в содержании навык, который приходится выращивать заново в каждом поколении и заново в каждом человеке, а внутренняя речь, которой так очарована культура, является лишь одним из интерфейсов этого процесса, иногда полезным, иногда шумным, иногда гениальным (хотя гениальность по своей сути это тоже приобретаемая штука), а иногда эта речь является просто бесполезным фоном, который создаёт иллюзию мысли там, где идёт только проговаривание привычного. А как мы помним автоматизм не требует сознания.

И если свести всё опять к одной формуле, то получится примерно следующее, на научпоп языке так: мозг возник ради жизнеобеспечения, психика - ради адаптации поведения, мышление - ради работы с неопределённостью при приспособлении к новизне, внутренняя речь - ради обслуживания и упаковки части этих процессов, а системное научное мышление в быту проявляется там, где человек имеет методологическую базу естествознания, умеет удерживать образ, выдерживать паузу, строить причинно-следственные связи и задавать такие вопросы, даже самому себе, после которых становится видно, где заканчивается автоматизм и начинается реальная работа, так сказать, ума. А уже вопрос дальнейшего использования и применения мышления совсем другая тема. Думайте 😎

Помним посты про память? 1 и 2. Добавим, что с памятью в современной культуре произошёл тот же самый интеллектуальный крах, что и с эмоциями, только здесь всё прошло гораздо тише, аккуратнее и потому укрепилось глубже, потому что вместо попытки построить внятную, уровневую модель механизма была принята удобная бытовая легенда, и эта легенда настолько плотно въелась в язык, что перестала ощущаться как упрощение и превратилась в якобы самоочевидное знание, из которого вырос весь нынешний словарь («воспоминания», «хранится в голове», «достать из памяти», «переписать себя», «стереть прошлое»), и именно язык здесь сыграл роль главного диверсанта, потому что он не просто описывает процесс, он его подменяет, создавая у человека ощущение, будто он имеет дело с объектами, тогда как на уровне механизма никаких объектов нет, есть только изменение состояния системы (и проблема не в самих словах, а в буквальном их понимании)

Вот этот культурный кэш и есть основная проблема, потому что пока человек говорит словами «в голове лежит», «я достал из памяти», «я сохранил», он уже мыслит в модели склада, в модели архива, в модели библиотеки, где якобы существуют аккуратно разложенные фрагменты прошлого, и дальше всё мышление автоматически и не заметно начинает строиться вокруг этой ложной географии, где есть «внутри», есть «содержимое», есть «доступ», и из этого вырастает весь рынок псевдодействий с памятью, где человек пытается редактировать несуществующие файлы, вместо того чтобы понимать, что он имеет дело с динамической системой, которая никогда ничего не хранит в том виде, в котором это описывает язык.

Потому что память это функция, причём функция не про прошлое, а про будущее. Сейчас остановочка. Еще раз. Это контринтуитивно. Не про прошлое, а про будущее. Это механизм, который меняет вероятность поведения системы в будущем на основе прошлого опыта, то есть под давлением значимого опыта, и если эту точку не зафиксировать, всё остальное автоматически превращается в культурную бутафорию, где человек занят обслуживанием метафор вместо понимания процессов, потому что в память в привычном смысле ничего не записывается и ничего в ней не лежит, система меняет конфигурацию связей, ансамблей, вероятностей активации, и именно эта изменённая конфигурация потом переживается как «мой опыт», «моя история», «моя память», хотя на деле речь идёт о текущем состоянии системы, а не о доступе к прошлому.

То, что принято называть «воспоминанием» - это не извлечение, а сборка, причём сборка, происходящая здесь и сейчас, из разнородных компонентов: сенсорных следов, эмоциональных маркеров, контекста, ожиданий, текущего физиологического состояния, и именно поэтому память по своей природе пластична и подвижна, и именно поэтому память по определению не может быть точной, потому что она не воспроизводит, она реконструирует, потому что каждый акт «вспоминания» - это не возврат к оригиналу, а новая конфигурация, что экспериментально было показано, в том числе, в работах Элизабет Лофтус, где демонстрировалось, насколько легко система принимает внедрённые элементы как часть собственного прошлого. Более того я сам лично это делал и создавал людям ложные воспоминания, которых никогда в их жизни не было. Это не сложно. И забавно от того, что понимаешь глубже как эти механизмы устроены на самом деле. Я и сам долгое время жил тоже с очень ярким ложным воспоминанием из детства, которого, как оказалось, никогда и не было. Потом расскажу все это.

Но вот здесь то культурная матрица начинает трещать, потому что память в реальности фиксирует не истину, иначе бы феномена ложных воспоминаний не было, а фиксирует значимость, а значимость определяется не соответствием фактам, а влиянием на поведение системы, и именно поэтому ложь, если она еще и эмоционально заряжена, социально подкреплена или встроена в уже существующую модель, закрепляется так же уверенно, как и любое реальное событие, и в этом смысле вся культурная надстройка (от личных историй до коллективных мифов) оказывается продуктом не «хранения фактов», а стабилизации интерпретаций, прошедших через фильтр значимости.

Если развернуть это на уровне эволюционного механизма, что мы уже делали в посте про уровень нейронной реализации, то тут память начинается с отбора, где сигнал сначала удерживается через реверберацию, затем через совместную нейронную активацию, описанную Дональдом Хеббом, усиливаются связи, формируется нейронный ансамбль как распределённую конфигурацию активности, и только после этого, при достаточной значимости и повторении, включается уровень физической фиксации, где, как показал Эрик Кандел за что получил Нобелевку, происходят изменения на уровне синапсов, запускаются биохимические каскады и синтез белков, превращая временную активность в устойчивую структуру, и здесь окончательно исчезает иллюзия «информации в голове», потому что речь идёт о перестроенной самой ткани системы.

И в этот момент становится очевидно, что память так то вообще не про накопление, а про перераспределение, потому что одновременно с усилением одних связей происходит ослабление других (LTP и LTD), и забывание выступает как обязательная функция очистки и оптимизации, без которой система быстро теряет способность различать и реагировать, ибо система, которая не удаляет, перестаёт работать, потому что всё начинает значить всё, и возникает хаос, поэтому связи ослабляются, удаляются, перераспределяются, в том числе с участием глии, то есть память это не то, что ты сохранил, а то, что выжило после отбора в условиях ограниченных ресурсов.

Но даже на этом уровне культурная интуиция пытается удержаться за последнюю опору, за идею стабильного прошлого, точнее за его иллюзию, к которому можно «вернуться», и здесь её окончательно сносит, как удар Майка Тайсона, механизм реконсолидации, потому что каждый акт активации нейронного ансамбля делает его уязвимым для изменения, и в него встраиваются новые элементы, после чего он снова фиксируется уже в другой форме, а значит никакого неизменного «оригинала» в доступе нет, есть только текущая версия, только сейчас! и вся уверенность человека в том, что он реально «помнит, как было», оказывается уверенностью в актуальной конфигурации системы, а не в самом факте. Так и помнит, получается, как нокаутированный этим ударом. К слову, удар, действительно может сильно влиять на процесс запоминания, как и некоторые препараты, так и вообще еще много чего.

На этом фоне особенно показательна судьба понятия «личность», которое продолжает использоваться как будто это некий строгий термин, мне самому приходиться его использовать, хоть и с уточнениями и оговорками, хотя по происхождению это продукт еще донаучных философско-религиозных рассуждений, плохо операционализируемый и по сути литературный, а не научный, тогда как куда точнее звучит концепция биологической индивидуальности, предложенная Чарльзом Шеррингтоном (тот самый СЭР, что открыл синапс), где речь идёт о функции системы, формирующейся эволюционно и позволяющей организму выстраивать отношение к собственному телу как к безусловной точке отсчёта, создавая биологический эгоцентризм, из которого затем вырастают все культурные конструкции «я», «моя история» и «моя память».

И если попробовать убрать языковые иллюзии и культурные привычные костыли, то память предстаёт (помимо того, что это фундаментальное СВОЙСТВО природы и всей материи, ибо любая структура, которая сохраняет устойчивую форму после воздействия, уже обладает свойствами памяти. Как никелид титана или кристалл.
Это фундаментальный принцип самоорганизации). Помимо этого память может быть генетической, молекулярной, иммунологической, эпигенетической, нейронной, мышечной, психической, социально-культурной, короче всякой, все подробности потом, но сегодня нас интересует память как эволюционно сформированная функция именно адаптивной системы, которая через отбор значимого опыта, изменение структуры связей и постоянную реконструкцию формирует текущую конфигурацию поведения, а всё остальное - все эти «достать», «сохранить», «переписать», «стереть» - остаётся на уровне удобных языковых игр, которые создают ощущение контроля, но уводят от понимания самого механизма. Дальше я глубже раскрою, что имею ввиду. Думаем 😎

Итак, мы помним, как на примере памяти стало видно, что язык способен не просто описывать механизм, а подменять его удобными бытовыми словами,, превращая функцию в якобы «объект», «содержимое», «архив», и как из этого вырастает целая индустрия псевдопонимания, где человек живёт в этих словах, а не в процессах, и вот если этот принцип наблюдать дальше, то становится видно, что та же самая подмена лежит вообще в основе всей современной культурной картины психики, потому что ровно таким же образом язык исказил понимание внимания, мышления, сознания, мотивации, и особенно показательно - так называемого «удовольствия», которое в массовом и даже частично научпоповом и научном дискурсе давно превратилось в самостоятельную сущность, в некий внутренний объект, в «центр», в «цель», в «двигатель поведения», тогда как на уровне реального механизма речь идёт о совершенно другой архитектуре.

Потому что как только ты произносишь слово «удовольствие», ты уже оказываешься внутри готовой интерпретации, внутри привычной культурной картинки, где есть субъект, который «испытывает», есть некое состояние, которое «возникает», и есть якобы «центр», который это производит, и дальше всё мышление автоматически строится вокруг этой конструкции, хотя на уровне нейрофизиологии никакого «удовольствия» как отдельного процесса не существует, и именно здесь язык становится не инструментом, а опять же диверсантом, потому что он побуждает воспринимать эффект как причину.

И это особенно хорошо видно на классическом эксперименте Олдса и Милнера, шо они делали в лаборатории Хебба, который десятилетиями пересказывался через формулировки вроде «у крысы нашли центр удовольствия» или «животное стимулирует себя получая удовольствие» и тд, и вот здесь как раз и происходит та самая подмена, потому что как только в описание вводится это слово, механизм исчезает, а на его месте возникает понятная, но ложная картинка, удобная для восприятия, но бесполезная для объяснения, а точнее научного описания.

Потому что если смотреть на этот эксперимент без языкового мусора, строго системно, то там вообще нет никакого «удовольствия» как причины поведения, там есть изменение сигналов значимости, и это принципиально, потому что значимость - это древнейший эволюционный механизм, который существовал задолго до коры, задолго до мышления, задолго до любой символизации, и именно он определяет, что система будет усиливать, удерживать и воспроизводить, а что будет игнорировать или подавлять.

И если спуститься на уровень реальной архитектуры, то базовая генерация этой значимости происходит не в коре, не в «центрах мышления», а в стволе мозга, в ретикулярной формации, куда и тыкали электродики, в той самой системе неспецифической активации, которая задаёт общий уровень возбуждения, тот самый фундаментальный режим «ищи различия», без которого никакая высшая психика просто не включается, и именно поэтому кора - это не источник, а инструмент, это прицел, это уточняющий слой, который позволяет более точно различать и моделировать, но не создаёт саму потребность в возбуждении.

И вот если теперь снова вернуться к эксперименту, то электрическое раздражение затрагивало именно древние структуры, связанные с этой системой активации, и что происходило дальше - система получала искажённый сигнал значимости, искусственно завышенный, и начинала зацикливаться на одном действии, потому что для неё это действие становилось «максимально значимым», и всё поведение перестраивалось под этот ложный приоритет, игнорируя еду, воду и базовые потребности (хотя не всегда). Ибо повторялось это и на собаках, дельфинах, людях и тд.

То есть язык нам имплицитно искажает, потому что как только ты называешь это «удовольствием», ты перестаёшь видеть механизм и начинаешь видеть цель, но не как психический механизм, тогда как в реальности нет никакой цели «получить удовольствие», есть система, которая реагирует на сигналы значимости, усиливая определённые паттерны поведения, и если эти сигналы искажены, поведение становится патологически зафиксированным. Помним что удовольствие это вообще продукт мышления?

То есть ещё раз, максимально трезво: крыса не «получает удовольствие», крыса воспроизводит действие, потому что система оценки значимости сигналит ей, что это действие приоритетно, и вся остальная интерпретация - это уже культурная надстройка, попытка объяснить механизм через привычные человеческие слова, чем и занимались психологи и философы.

И именно здесь становится видно, насколько глубоко язык формирует иллюзию понимания, потому что вместо того чтобы сказать условное «искажение сигнала значимости в системе неспецифической активации приводит к зацикливанию поведенческого паттерна», ну либо любыми другими точными словами, как это делали в академической науке, избегая любых слов по типу «удовольствие» или «поощрение», а человек, тем более когда информация доходит до масс, начинает говорить привычные «центр удовольствия», когда и ему кажется, что он понял, хотя он просто заменил процесс словом, точнее ему заменили. Вот до нас это и доходит в таком искаженном виде.

И отсюда дальше вырастает всё остальное, потому что если ты принимаешь эту подмену, то ты начинаешь строить модели психики вокруг несуществующих сущностей, вокруг «удовольствия», «мотивации», «желания», «силы воли», и дальше неизбежно приходишь к псевдопроблемам типа «как управлять мотивацией», «как усилить удовольствие», «как избавиться от зависимости», не понимая, что ты работаешь не с механизмом, а с языковой тенью механизма.

И вот здесь становится видно, что та же самая ошибка, которую мы уже разобрали на памяти, повторяется на более глубоком уровне, потому что и память, и значимость, и внимание, и сознание, и мышление - это не отдельные сущности, а разные режимы одной системы, которая через возбуждение, отбор и перестройку формирует поведение, и если ты описываешь её через бытовые слова, без «излишней» строгости, ты неизбежно теряешь эту целостность, к сожалению.

И если довести это до конца, то значимость - это базовый уровень, древний, стволовой, из которого уже надстраиваются более сложные формы обработки, включая корковые сети, включая то, что сегодня называют salience network, включая полосатое тело и то самое прилежащее ядро, но важно понимать, что это не «новая функция», а развитие того же самого принципа отбора, просто на более сложном уровне организации.

И в этом смысле «удовольствие» - это не фундамент, а вторичный эффект, продукт более сложной обработки, в том числе связанной с мышлением, с интерпретацией, с символами, и когда мы переносим это слово на уровень базовых механизмов, мы просто проецируем человеческую модель на систему, в которой её изначально не было.

И вот отсюда рождается главный вывод, который культура по понятным причинам системно игнорирует: язык создаёт иллюзию понимания, потому что даёт готовые слова вместо анализа процессов, и чем сложнее становится система, тем опаснее становится эта подмена, потому что слово начинает жить своей жизнью и замещать механизм.

И если на примере памяти это выглядело как «файлы в голове», то на примере значимости это выглядит как «удовольствие» крыски Олдса, и в обоих случаях проблема одна и та же - номинация превращается в сущность, а человек перестаёт видеть, что он имеет дело с динамической системой, а не с набором объектов.

И вот поэтому главный шаг вперёд здесь не в том, чтобы добавить ещё одно научное слово себе в лексикон, а в том, чтобы перестать верить словам как объяснениям, если еще не избавлены от этого концепта полностью, потому что пока ты говоришь «удовольствие», «мотивация», «поощрение», «вознаграждение», ты уже внутри модели, которая изначально уводит от механизма, и никакие дополнительные знания это не исправят. Либо это всегда требует уточнения значения и взаимоопределения.

Потому что проблема не в нехватке знаний. Проблема в том, что человек думает словами, которые изначально созданы не для науки либо наукой не используются. И пока это не разобрано - никакого понимания психики в принципе быть не может.

Взаимоопределяйте, друзья, не стесняясь лишний раз задать уточняющий вопрос: а шо ты, друг, вообще имеешь ввиду под этим словом…)
Думаем 😎

Итак, продолжая тему взаимоопределения понятий и всей этой культурной бутафории и болтологии, трезвым научным взглядом становится видно, что проблема оказывается гораздо глубже памяти, удовольствия или даже сознания, потому что речь идёт уже о самом способе, которым культура учит человека смотреть на реальность, а точнее - не смотреть на неё вовсе, подменяя анализ процессов набором красивых слов, удобных ярлыков и готовых историй, создающих иллюзию понимания там, где понимания никогда и не было.

На примере памяти мы уже увидели, как язык способен превратить динамическую функцию в склад воспоминаний, архив или библиотеку прошлого, на примере удовольствия разобрали, как субъективное переживание начинают выдавать за объяснение механизма, хотя описание эффекта и объяснение процесса находятся примерно на таком же расстоянии друг от друга, как рассказ о том, что двигатель просто «рычит», от реального понимания устройства двигателя внутреннего сгорания, и вот если двигаться дальше, что я и делаю, начиная с самого первого поста, распутывая этот клубок, то становится видно, что вся гуманитарная культура буквально пропитана подобными подменами, где слова давно перестали быть инструментами описания реальности и превратились в самостоятельных персонажей, живущих собственной жизнью и заслоняющих реальные процессы.

Именно поэтому меня всегда забавляет распространённый тезис о том, что художественная литература якобы помогает глубже понимать человека, потому что за этой фразой обычно скрывается удивительное смешение совершенно разных вещей, где эмоциональная вовлечённость, словарный запас, способность сопереживать персонажу и понимание психического механизма складываются в одну корзину и начинают продаваться под общим названием «понимание человека», хотя между этими явлениями лежит дистанция размером примерно с пропасть между алхимией и биохимией. Ибо потому что роман способен развлечь, взволновать, вызвать сочувствие, удержать внимание, заставить переживать за судьбу персонажа, может даже подтолкнуть к каким-то личным выводам, но всё это остаётся работой с впечатлениями и впечатлительностью, а впечатление - это ещё не знание, точно так же как ощущение глубины ещё не является глубиной, а ощущение понимания ещё не является пониманием.

Если посмотреть на это глазами этологии, нейрофизиологии и эволюционной биологии, то обнаружится довольно забавная картина, потому что подавляющее большинство сюжетов, которыми человечество кормит себя уже тысячи лет, вращаются вокруг крайне ограниченного набора тем: секс, статус, власть, собственность, принадлежность к группе, предательство, конкуренция, опасность, успех, доминирование, ресурс и размножение, то есть вокруг того самого набора значимостей, который прекрасно работал ещё задолго до появления человека как вида. Именно поэтому чтение романа или просмотр сериала с точки зрения работы нервной системы оказывается гораздо ближе к поиску запаха текущей сучки самцом собаки, чем хотелось бы думать любителям разговоров о «высоких смыслах», потому что и там и здесь система просто получает раздражители, активирующие древние контуры значимости, только в одном случае раздражитель приходит из внешней среды напрямую, а в другом - через символическую симуляцию. Про порно я вообще молчу.

Если животное удовлетворяет свои интересы в реальности, преследуя добычу, конкурируя за территорию или полового партнёра, то человек научился делать то же самое ещё и виртуально, создавая огромные миры из слов, образов, сериалов, романов, легенд и мифов, внутри которых можно переживать власть, богатство, секс, конфликт, риск и победу, фактически не покидая диван. И в этом нет трагедии. Наверное. В этом нет преступления. Вероятно. В этом нет культурной катастрофы. Или есть? Но проблема начинается ровно в тот момент, когда этот способ развлечения начинают выдавать за способ познания человека, потому что здесь происходит ровно тот же самый трюк, который мы уже разобрали на памяти и удовольствии: описание подменяет объяснение. Условная литература показывает, как персонаж переживает ревность. При этом наука объясняет, каким образом формируются механизмы значимости, оценки угрозы, социального ранга и прогнозирования поведения. Та же литература показывает какую нить драму любви. При этом наука показывает механизмы привязанности, обучения, отбора и социальной адаптации. Литература показывает трагедию личности, а наука вообще начинает с вопроса, что именно подразумевается под словом «личность» и существует ли этот объект как научная категория или перед нами очередной литературный призрак, переживший свою эпоху.

Именно поэтому для понимания психики, то бишь ЧЕЛОВЕКА - роман или сериал относится к научной модели примерно так же, как молитва относится к антибиотикам, а гомеопатия - к фармакологии, потому что и там и там можно получить субъективный эффект, эмоциональный опыт и даже временное облегчение, но объяснение механизма находится совсем в другом месте, что уж говорить о лечении или в целом психическом здоровье без реального понимания.

Для того чтобы сказки, загадки и подобное закончилось - нужно повзрослеть.
Но взрослеют не возрастом, а знаниями. Поэтому люди продолжают жить во взрослых сказках, все одно и тоже, принципы дрессировки не меняются.

И вот это, пожалуй, самая неприятная мысль для всей культуры развлечений, потому что оказывается, что жажда познания (любопытство как доминанта нерешенной проблемы, то есть интеллектуальный навык) и рефлекторный интерес - это разные вещи, хотя внешне они часто выглядят одинаково, ведь человек способен годами потреблять романы, сериалы, подкасты, истории успеха, биографии великих людей и бесконечные культурные нарративы, искренне считая, что занимается познанием мира, хотя на уровне механизмов он просто продолжает стимулировать древние системы значимости всё теми же сюжетами про власть, имущество, секс, статус и выживание.

Любопытство начинается там, где человека начинает интересовать уже сам механизм, функции, системы. Когда вместо вопроса «что произошло?» появляется вопрос «почему произошло и как?». Когда вместо персонажа появляется функция, когда вместо истории появляется система, когда вместо красивого слова появляется требование дать определение, а вместо восхищения возникает анализ.

Именно поэтому Павлов говорил о ясновидении действительности, потому что задача науки состоит не в создании новых сказок, а в последовательном уничтожении старых, причём уничтожении настолько полном, чтобы между человеком и реальностью оставалось как можно меньше культурного мусора, метафизики, литературщины и словесной пыли, накопленной за тысячи лет существования цивилизации. И чем глубже человек начинает понимать устройство психики, тем отчётливее становится видно, что огромное количество «глубоких смыслов», «тайн человека», «загадок сознания» и «вечных философских вопросов» существуют главным образом потому, что поколения людей столетиями путали слова с механизмами, а метафоры с объяснениями, после чего начинали искать ответы внутри собственных языковых иллюзий, словно человек, потерявший ключи в одной комнате, ищет их вообще в другой просто потому, что во второй комнате светлее. ЛОГИКА, мать ее.

Короче вопрос здесь никогда не стоял в выборе между романом и учебником, между сериалом и научной статьёй или между развлечением и знанием, потому что каждый волен развлекаться так, как ему нравится, вопрос всегда был в другом: хочешь получать впечатления - культура прекрасно справляется с этой задачей, но если хочешь понимать реальность - придётся идти туда, где заканчиваются персонажи, архетипы, судьбы, предназначения, энергии, мотивации, внутренние дети и прочая гуманитарная мифология и чушь (я пока целенаправленно не говорю о сдвг, депрессиях, птср и тд, ибо это отдельные разговоры), а идти туда, где начинается разговор о функциях, механизмах, причинно-следственных связях и уровнях организации системы. Потому что только там заканчиваются сказки и только там начинается взросление. Продолжим 😎

P.S. А глубже о последствиях для психики чтения той же художественной литературы - как нибудь потом...)

Смотри, продолжая эту темы, но собственно уже и заканчивая этот цикл, пока что подводя итоги, мы упираемся в еще одно культурное убеждение, которое повторяется настолько часто, что превратилось в имплицитный и практически не замечаемый культурологический фон: типа чем больше человек читает (особенно художественную литературу, философию, популярную психологию и прочие культурно встраиваемые в людей тексты) - тем он якобы становится «умнее», его речь богаче, словарный запас шире, а мышление глубже. Эта очередная формула про словарный запас и прочую ерунду звучит как всегда наивно, и её любят повторять учителя, гуманитарии и люди, не имеющие глубоких научных знаний, которые привыкли измерять «интеллект» или «мышление» количеством слов или разного рода тестами, однако если рассматривать это спокойно, системно и с опорой на реальную архитектуру мышления, эта модель начинает разваливаться почти сразу.

Проблема в том, что количество слов и количество понятий - это ваще разные вещи. Более того, огромное количество слов в лексиконе может не только не помогать мышлению, но и серьёзно его тормозить, потому что мышление оперирует не словами, а структурированными моделями реальности, а слова - это лишь ярлыки на этих моделях. Если за словом не стоит чётко определённая структура, проверяемое содержание и согласованность с другими понятиями, то слово остаётся пустым контейнером, который создаёт иллюзию понимания. Научный язык устроен иначе (в нём слова не существуют изолированно), каждое понятие определяется через другие понятия, которые в свою очередь имеют строгие определения, экспериментальные опоры, операциональные критерии и логические связи. Именно поэтому в науке слова редко бывают многочисленными, зато они обладают высокой плотностью смысла: одно точное понятие может заменить десятки культурных описаний.

Чтобы понять разницу, представим себе метафору рабочего стола компьютера. Представили?
Воображаем человека, который много лет читает художественные тексты, популярную психологию, философские размышления, мотивационные книги, духовные трактаты и подобный культурный поток бред. Его лексикон постепенно наполняется «красивыми» словами: «смысл», «осознанность», «энергия», «глубина», «природа человека», «архетип», «истинное я», «внутренний ребёнок», «ресурс», «духовность», «гармония», «поток», «реализация», «ценности», «высшее предназначение» и сотни других. Снаружи это выглядит впечатляюще. Наверное. Речь становится длиннее, эмоциональнее, насыщеннее, особенно если человек владеет этим навыком в достаточной степени.

Но если перевести эту ситуацию в компьютерную метафору, происходит примерно следующее. На рабочем столе появляются тысячи папок. Каждая папка подписана каким-то красивым словом типа:«Осознанность». «Смысл». «Энергия». «Душа». «Родовые программы»«Самореализация» и тд. Открываешь папку - внутри ещё папки. Открываешь их - снова папки. Начинаешь спрашивать человека: что именно ты имеешь в виду под этим словом?
Он открывает одну папку, затем другую, затем третью, начинает объяснять через новые слова, которые тоже требуют пояснения, и в какой-то момент становится очевидно, что мы движемся по бесконечной цепочке ярлыков, которые объясняют друг друга, но ни один из них не содержит файла - того самого базового содержания, на котором можно было бы остановиться и сказать: вот операциональное определение, вот критерии, вот механизм. Фундамент. Если продолжать открывать папки, в конце оказывается пустота. Файл отсутствует. Получается огромная файловая система без содержимого. Иллюзия наполненности при отсутствии того самого фундамента.

Именно так выглядит культурный псевдоязык, который создаёт ощущение глубины за счёт количества терминов, но не содержит проверяемого содержания, где он напоминает бесконечную систему ссылок, где каждое слово указывает на другое слово, а не на структуру реальности.

Теперь для контраста возьмём простое слово, например, «стол».
Папка «стол» действительно содержит файл, потому что за этим словом стоит конкретный объект: поверхность, ножки, функция опоры для предметов или ягодиц.

Даже ребёнок может указать на него пальцем, однако даже здесь возникает интересная деталь: файл «стол» у каждого человека немного отличается, потому что его представление сформировано собственным опытом (у одного это кухонный стол, у другого письменный, у третьего лабораторный, у одного круглый, у другого квадратный и тд и тп). Содержание папки пересекается, но полностью совпасть не может, потому что субъективный опыт не передаётся телепатически. Если даже конкретный предмет содержит вариации, то представь, что происходит со словами абстрактными. Когда мы открываем папку «смысл жизни», «внутренняя энергия», «духовная глубина», «поток сознания», «высшая реализация», «духовная сила» - внутри нет файла. Там лежат только другие папки, которые снова открываются в новые слова.

Именно поэтому огромное количество культурно навязанного чтения часто производит странный эффект: человек начинает говорить больше, но понимать меньше. Его речь становится насыщенной, но не точной, он оперирует десятками терминов, однако если попросить его определить хотя бы один из них операционально (через механизм, критерий и границы применения) - разговор быстро превращается в круговую игру слов. Словарный запас сам по себе не делает человека умнее примерно так же, как количество инструментов в гараже не делает человека инженером. Более того, тысяча инструментов без понимания их назначения создаёт больше проблем, чем десять хорошо изученных, потому что человек начинает путать наличие инструмента с пониманием задачи.

Фундаментально и глобально научный язык устроен противоположным образом.
В нём каждое понятие связано с механизмом, измерением или моделью. Например, слово «память» в нейронауке связано с конкретными процессами: синаптической пластичностью, долговременным потенцированием, консолидацией энграмм, работой гиппокампа и стволовых структур, реверберацией нейронных ансамблей и тд. Если ты открываешь папку «память» в научной системе, внутри лежат файлы: эксперименты, модели, механизмы, параметры. Именно это отличает научный язык от культурного тумана: взаимно определённые понятия, образующие плотную сеть, где каждое слово опирается на структуру.

Поэтому количество прочитанных книг само по себе ничего не говорит о качестве мышления. Можно прочитать тысячу романов, сотни философских трактатов и десятки психологических бестселлеров и при этом не получить ни одного чётко структурированного понятия. Рабочий стол будет заполнен папками, но ни одна из них не будет содержать реального файла, а это создаёт очень опасную иллюзию интеллектуальной насыщенности, где человек «чувствует», что он много знает, потому что в его речи присутствуют всякие якобы сложные слова, однако на уровне когнитивной архитектуры его система понятий остаётся рыхлой и плохо связанной.

Научное мышление начинается не с накопления слов, а с обратной процедуры - с расчистки рабочего стола.
Да, это болезненная работа, она требует открывать папки, проверять их содержимое и честно признавать, что многие из них пусты. Папку «энергия вселенной» - в корзину. Папку «глубинная гармония личности» - в корзину. Можно вместе с самой личностью. Папку «кармическое предназначение» - в корзину. «Духовность» - туда же. Иногда в корзину отправляются и более культурно респектабельные папки, потому что за ними тоже нет механизма, а только литературное описание, но о них я пока умолчу.

На первый взгляд кажется, что мы обедняем язык. На самом деле происходит противоположное: система начинает очищаться от шумовых ярлыков и постепенно заполняется небольшим количеством понятий, но каждое из них становится тяжёлым, плотным, связанным с реальностью. Рабочий стол, на котором раньше лежали тысячи пустых папок, постепенно превращается в рабочую систему, где каждая папка содержит файл, а каждый файл связан с другими через понятную структуру,и вот здесь происходит парадокс, который редко замечают гуманитарные традиции: чем меньше невзаимоопределенных слов остаётся в системе, тем мощнее становится мышление, потому что мышление работает не количеством ярлыков, а плотностью понятийной сети, содержательностью.

А про культурный привычный всем нам язык, как инструмент управления массами или в целом как инструмент лжи, построенный на невзаимоопределенных понятиях, при том и на просто бытовом уровне, притом зачастую еще и лжи, как осознанной и целенаправленной, так и малоосознаваемой (за счет кривизны самого инструмента) - упустим, конечно. Можно по разному на это смотреть.

В общем, к чему я. Да именно к тому, что реальный научный язык иногда выглядит сухим, иногда даже скучным и во многом сложным для восприятия, особенно не подготовленным людям. В нём меньше метафор, меньше эмоциональных украшений, меньше «красивых» слов, зато каждое слово - это инструмент, которым мы формируем каждый свою модель реальности. И выбор есть у каждого, какой у него будет «рабочий стол мышления» и какие на нем будут папки. Продолжим 😎

может пора уже об ИИ и психике? Подумаю. Думаем)

Вот выходит очередная статья о переосмыслении дофамина. https://psyandneuro.ru/stati/dopamine/
И меня забавляет больше всего даже не сама статья про дофамин, а то, что её вообще пришлось писать в 2026 году. Двадцать с лишним лет научпоп рассказывал людям сказку про «гормон удовольствия», потом сказка постепенно превратилась в «гормон мотивации», теперь выясняется, что и эта вывеска начинает как обычно трещать по швам, потому что чем глубже исследователи разбирают систему, тем очевиднее становится простая вещь: никакого одного красивого слова, которым можно заменить механизм, опять не получилось и не получится.

И вот здесь возникает вопрос уже не к дофамину, вопрос возникает к самой методологии. Ладно всего лишь эта одна молекула. А психика, созанание? Сколько ещё десятилетий потребуется, чтобы психика перестала описываться отдельными деталями и наконец начала рассматриваться как единая функциональная система? Потому что складывается ощущение, что последние десятилетия наука всё глубже и глубже закапывается в отдельные молекулы, медиаторы, рецепторы и нейроны, словно если достаточно долго копать яму, то однажды обязательно увидишь горизонт. Только вот горизонт с глубиной никак не связан. Чем глубже становится специализация, тем сильнее исчезает общая картина, а вместе с ней исчезает и понимание того, что психика вообще представляет собой не набор деталей, а иерархически организованную функциональную систему, возникшую в результате миллиардов лет эволюции.

И всё бы ничего, если бы рядом уже давно не лежали подходы, позволяющие эти детали собрать в единую архитектуру. Есть теория функциональных систем Петра Анохина, есть глобальное рабочее пространство Бернарда Баарса и Станисласа Деана, есть теория интегрированной информации Джулио Тонони, есть информационный синтез Александра Иваницкого, есть модель МВАП, русская школа физиологии и ещё целый ряд интегративных подходов, каждый из которых описывает свою часть общей картины. Все они сложные, все требуют огромного количества времени, все требуют отказаться от бытовых слов и начать мыслить уровнями организации системы. Именно поэтому их изучают единицы, потому что значительно проще открыть очередную популярную книгу про «дофамин счастья» и получить красивую историю за вечер, чем несколько лет собирать у себя в голове системную модель.

И ведь самое смешное заключается в том, что проблема давно перестала быть проблемой нехватки данных. Данных уже столько, что отдельные специалисты физически перестали помещать их в собственной голове. Проблема стала другой - отсутствует архитектура, которая эти данные объединяет. Именно поэтому я уже писал, что медиаторы и гормоны в системной модели занимают важное, но вовсе не центральное место, они являются подсистемами реализации (они меняют вероятность работы сети, пластичность, чувствительность, режимы обработки информации), всё это важно, но превращать их в причины поведения - методологическая ошибка. Дофамин ничего «не хочет». Серотонин ничего «не успокаивает». Кортизол ничего «не заставляет». Они работают внутри гораздо более сложной организации, где решающее значение имеет функциональная система целиком, а медиаторный уровень представляет собой лишь один из способов её реализации.

И именно поэтому каждая подобная публикация вызывает одновременно и уважение (наверное) и иронию. Уважение - потому что наука хоть как-то продолжает уточнять собственные модели, но уж очень долго и этому есть, к сожалению, много причин, а иронию - потому что общество (и то только интеллектуальное меньшинство) только сейчас начинает отпускать представления, от которых системный взгляд позволял отказаться уже много лет назад. Что уж говорить о массах, которым научпоп всё ещё продаёт красивые миражи в виде популярных картин, пока академическая литература уж очень осторожно и долго снимает их со стены. Сначала был «гормон счастья», потом появился «гормон мотивации», через несколько лет, вероятно, появится очередное название, а механизм как был системным, так системным и останется.

Именно поэтому, как мне кажется, будущее нейронауки и науки о сознании вообще принадлежит уже не тем, кто откроет ещё один рецептор или ещё одну молекулу, а тем, кто наконец научится соединять всё уже известное в непротиворечивую модель, потому что эволюция никогда не строила психику из изолированных деталей. Она всегда строила системы, где каждый новый уровень возникал поверх предыдущего, ничего не отменяя, а усложняя организацию целого. Короче, главный кризис современной науки о психике сегодня заключается уже не в недостатке фактов, а в недостатке системного мышления и представлений ХХ века. И, честно говоря, если продолжать двигаться исключительно по пути бесконечной специализации без последующей интеграции знаний, то адекватную реальности общую модель психики человечество действительно рискует собирать ещё очень долго, несмотря на то что значительная часть необходимых деталей уже давно лежит перед нами, очень скоро я максимально подробно с вами всеми этими деталями поделюсь. Осталось сделать самое сложное - перестать коллекционировать кирпичи и наконец построить из них дом. Думаем. 😎

Мне недавно задали очень хороший вопрос после серии постов про язык и систему невзаимоопределённых понятий: «а можешь привести пример из реальной жизни, где отсутствие взаимоопределения понятий действительно влияет на психику и поведение человека?» Могу. Причём пример настолько жизненный, что через него становится видно гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.

Возьмём зависимость как модель, зависимое поведение.

И вот здесь большинство сразу начинает искать причину либо в веществе, либо в дофамине, либо в каких-нибудь характерах человека, либо в «слабой силе воли», тогда как с точки зрения системной модели первое, что необходимо понять - любая зависимость представляет собой прежде всего результат обучения нервной системы. Зависимости бывают разные, всякие, но с точки зрения системной научной методологии - это автоматизированная функциональная система поведения, которая многократно подкреплялась (обучалась) и в итоге стала запускаться практически без участия сознательного контроля. Зависимости изучали много, начиная с Сеченова и Бехтерева до современных Марка Льюиса и тд. (кстати книга "Биология желаний. Зависимость - не болезнь" от Льюиса, рекомендую).

И поэтому огромное количество зависимых и со зависимых людей потом совершенно искренне говорят что-то похожее на эту фразу: «Я сам не понял, как это произошло. Не помню как. Мы уже сидели и пили. Уже курили. Уже нюхали. Короче употребили.» И ведь они не врут, что не помнят или не понимают как это произошло, потому что в этот момент мышление и сознание в том самом целенаправленном режиме практически не участвовало. Сработал автоматизм, который месяцами и годами формировался через обучение, а запускался привычными сигналами среды, например: друзья, знакомые лица (в т.ч. соупотребители), с которыми очень легко, сквозь шутки и разгоны, сквозь воспоминания и ностальгию, сквозь совместные уже хорошо обкатанные автоматизмы - запустить те самые пагубные сложноостановимые процессы. А еще знакомый двор, знакомая музыка, запахи, маршруты, квартира, компания, эмоциональное состояние. Много чего срабатывает как "триггер". Доминанта уже была готова, оставалось лишь включить привычную программу поведения, а запущенный автоматизм уже не требует сознания.

И вот теперь начинается самое интересное. После очередного срыва человеку чаще всего говорят слова! Их говорит жена. Их говорит мать. Их говорит врач. Их говорит психиатр. Их говорит друг. Типа «Ты губишь себя», «Ты разрушаешь семью», «Ты убиваешь своё здоровье», «Подумай наконец (о себе, о детях)» и тд. Но кто-нибудь вообще задаётся вопросом, что именно человек понимает под словами «губишь», «разрушаешь», «ответственность», «будущее», «ценность», «любовь», «зависимость», «осознание»? Кто-нибудь садится и взаимоопределяет эти понятия?

Я работал с зависимыми людьми и взаимодействовал с психиатрами, наркологами и присутствовал на их сеансах с зависимыми людьми. В большинстве случаев разговор строится вокруг привычных бытовых слов, о которых мы говорили, внутри которых каждому кажется, что смысл очевиден, хотя именно здесь зачастую и находится одна из причин, почему человек искренне соглашается со всеми доводами, может даже заплакать, пообещать измениться, а через несколько дней снова повторяет то же самое поведение. Потому что фиксация информации ещё не означает перестройки системы. Осознание как фиксация ещё не означает осмысления (интеграции). Осмысление ещё не означает изменения системы значимости и последующего переживания (то есть субъективной фиксации и интеграции значимых изменений, меняющих поведение!, то есть закрепленный опыт). Так вот изменений, а без изменения в системе значимости автоматизм продолжает работать так же, как работал раньше.

Именно поэтому я говорю о системе невзаимоопределённых понятий, на которую нужно сильно обращать наше внимание, в том числе и при воспитании и обучении детей. Если за словом отсутствует точная модель, если в той самой папке опять нет файла, мозгу буквально не из чего собирать новую картину происходящего, получается иллюзия понимания вместо понимания механизма. Можно тысячу раз повторить человеку слово «зависимость», можно тысячу раз сказать «ты себя убиваешь», можно тысячу раз говорить о вреде, но если за этими словами отсутствует полноценная модель происходящих процессов, система значимости может так и не перестроиться. К сожалению.

Именно поэтому лечение зависимости гораздо сложнее, чем кажется. Да, иногда требуется фармакология, иногда требуется психотерапия, иногда требуется стационар. Всё это важные инструменты, но если функциональная система поведения остаётся прежней, вероятность рецидива остаётся высокой, поэтому после кодировок случаются рецидивы, после реабилитационных центров случаются рецидивы. Потому что изменить поведение - значит перестроить систему обучения мозгов, а не просто временно запретить определённое действие.

И вот здесь становится видно ещё одну крайне неприятную вещь. Как мы поняли, обучение формирует не только знания, но обучение также формирует и зависимости. И самое интересное, что обучением формируется даже отсутствие обучения, потому что человека можно прекрасно научить никогда не задавать вопросы, никогда ничего не уточнять и всю жизнь жить внутри готовых бытовых конструкций. Обучение формирует многие тревожные и депрессивные паттерны поведения, так же как и обучение формирует сам способ взаимодействия человека с реальностью, т.е. его мировоззрение. То есть вопрос становится уже другим: а кто вообще учит человека не становиться зависимым? Кто учит понимать архитектуру собственной психики? Кто учит работать с системой значимости? Кто учит отличать осознание от осмысления? Кто учит системе взаимоопределённых понятий? Кто показывает, как язык способен создавать иллюзию понимания? Ну вы поняли.

Школа этому не учит, университет тоже этому не учит, родители зачастую не имею компетенций, а если и учат, то очень поверхностно, зато рынок с огромным удовольствием продаёт таблетки, быстрые техники, красивые и успешные истории ремиссий, но зачастую неправдивые, а препараты пустышки для кодировки, где лечение просто строится на страхе, ну и тд) так вот потому что продать сразу готовый ответ значительно проще, создать ощущение понимания мира гораздо проще, чем несколько лет учить человека научной модели мира. Я это часто упоминаю. Ведь именно знания постепенно становятся тем самым инструментом, который позволяет перестраивать автоматизмы, потому что знания меняют модель мира, модель мира меняет систему значимости и приоритетов, а с помощью откалиброванной системы значимости постепенно меняется приоритетное поведение. Именно поэтому я снова возвращаюсь к теме языка, потому что язык это не просто средство общения, коммуникации. Язык - это часть архитектуры психики, который входит в систему условных рефлексов. Слова, понятия и компетентность оказываются вовсе не академической прихотью, а вполне материальной частью работы психики для каждого и чем глубже начинаешь это понимать, тем отчётливее становится видно, что борьба с зависимостью начинается значительно раньше первой сигареты, рюмки водки или первой дозы кокса. Она начинается с того, как человек научился понимать самого себя и ту систему, внутри которой живёт. Поэтому я говорю о системе невзаимоопределённых понятий и за механизм абстракций, ибо если за словом отсутствует точная модель или определение, если в той самой папке опять нет файла, мозгу буквально не из чего собирать новую картину происходящего, человек оперирует пустыми номинациями, которые лишь создают ощущение знания и получается иллюзия понимания (и как когнитивное искажение тоже, если удобно).

Психика и есть тот самый эволюционный механизм коррекции действий по ошибке прогноза (новизна), перестраивающий поведение при этой новизне и неопределённости. Это функциональная система индивидуальной адаптации ПОВЕДЕНИЯ к среде, поэтому так важно понимать, что она из себя представляет.

О зависимых состояниях и о моем опыте работы с зависимыми людьми в разной форме, в том числе и исследований ИСС позже будет подробнее. Думаем 😎