Прежде чем я дальше буду говорить об абстракциях, образах и смысле, снимем сразу бытовое представление: образ - это не просто какая-то «картинка в голове» и уж точно не поэтическая метафора. Теперь концентрируемся. В нейрофизиологической реальности образ - это всегда работа распознавателя, то есть конкретного нейронного узла, реагирующего на определённую конфигурацию активности предыдущих уровней. Каждый нейрон - примитивный детектор, который не «понимает», не «узнаёт» и не «видит», а всего лишь суммирует входящие сигналы и срабатывает при достижении порога. Поэтому на самом нижнем первичном уровне зрительной системы возникают детекторы линий, углов, контуров, затем из них собираются более сложные конфигурации, потом формы, потом объекты, потом категории, а в конечных слоях появляются нейроны, уверенно активирующиеся на «лицо знакомого человека», «ребёнка», «старика», «угрозу», «движение к тебе», и этот процесс всегда строится иерархически, слой за слоем, от простого к сложному.

С точки зрения мозга любой образ это всегда активность распознавателя, индикатор того, что в потоке сигналов выделилась определённая структура. Для системы это просто факт активации, для субъекта - символ фрагмента реальности, который может быть рассмотрен, сопоставлен, использован. Образом может быть воспринимаемый стимул, тогда он представлен в зонах интеграции, где сходятся зрительные, слуховые, тактильные каналы, образом может быть программа действия (сложная последовательность моторных паттернов, собранная из более простых), образом может быть значимость, ожидание, угроза, цель, воспоминание, категория, всё, что вообще участвует в адаптивной работе психики.

И здесь появляется важный момент: образ как психическая реальность не существует «в мире», он существует как результат работы системы распознавания, но сами процессы его активации абсолютно реальны физиологически, именно поэтому возникают иллюзии восприятия, ошибки интерпретации, ложные узнавания, галлюцинации и мифологические конструкции, потому что распознаватель реагирует на структуру сигналов, а не на «объект как таковой», и смысл образа (как осознанная значимость) формируется уже на уровне психики, в модели понимания, а не в самом рецепторе. Мозг не отражает мир, он строит внутреннюю архитектуру образов, на основе которых система решает, что сейчас происходит и как действовать.

Дальнейший разговор об абстракциях будет опираться именно на это: любая абстракция - это такой же образ, только собранный не из сенсорных примитивов, а из других образов как совокупности, значимостей, последствий, опыта, и потому она не имеет прямого внешнего источника, но имеет полную физиологическую реальность в виде активации определённых распознавательных структур, то есть абстракция не существует в природе, но существует как элемент работы системы, а именно это и делает возможными смысл, переживание и мышление.

Итак, абстракция это рабочий функциональный механизм, без которого психика на нашем уровне развития просто захлебнулась бы в деталях реальности и перестала бы быть адаптивной системой. На базовом уровне мозг имеет дело с конкретными образами: ты видишь форму, слышишь звук, чувствуешь холод, и эти образы всегда привязаны к сенсорике, они рождаются из входящих сигналов, но как только ты начинаешь сопоставлять ситуации, выделять общее, связывать разные эпизоды по их значимости, а не по внешнему виду, психика переходит на иной уровень работы - там появляются образы, которые уже не приходят из органов чувств, а формируются внутри, как результат переработки множества других образов, связей и последствий, и именно эти внутренние конструкции и являются абстракциями.

Теперь по порядку, абстракция - это такой же образ, как зрительный или слуховой, но без прямого сенсорного источника и с высокой информационной плотностью, потому что в ней уже свернут опыт, прогноз, эмоциональная окраска, возможные действия и их цена для системы. Понятие «опасность» не равно тигру или обрыву, это обобщённый внутренний образ множества ситуаций, которые вели к угрозе целостности, и этот образ способен запускать готовность реагировать даже тогда, когда перед тобой нет никакого тигра, а есть лишь мысль, намёк или воображаемый сценарий. Именно здесь психика перестаёт быть реактивной машиной и становится системой, способной действовать в пространстве гипотез.

Абстракции рождаются не одномоментно, а через цикл осмысления, где удерживаемый образ многократно проходит через префронтальную переработку, каждый раз обогащаясь памятью, значимостью, прогнозом и связями, и с каждым таким проходом психика поднимается от конкретного к более общему, от сенсорного к смысловому. Ты переживаешь один эпизод обмана, затем второй, затем третий (это могло быть шуточным обучением в период игровой инициативы, так и в дальнейшем жизненном опыте у тебя постепенно создается понимание), и в какой-то момент внутри складывается устойчивая конструкция «обман», которая может всплывать уже без привязки к конкретным воспоминаниям, как ощущение, настороженность, готовность, и это уже не картинка прошлого, а рабочий элемент твоей внутренней модели мира, который мы используем по жизни, кроме моментов с переводом денег мошенникам из сбербанка).

Мозг связывает эпизоды не по сходству формы, а по сходству последствий и значимости, потому что для адаптации важны не цвета и контуры, а функциональный результат, и поэтому в одной абстракции могут сойтись совершенно разные объекты, если они вели к сходным исходам. Ледяная вода в море или резкое осознание допущенной ошибки могут объединиться в абстракции «пробуждение», потому что и там и там происходит одинаковый внутренний эффект - мгновенный выход из фона в актуальность, когда система резко перестраивается и становится предельно внимательной к происходящему, и эта связь живёт не в физике предметов, а в логике значимости. Именно поэтому большая часть абстракций остаётся недоступной прямой речи, потому что они существуют как субъективные конструкции, собранные из эпизодов, телесных ощущений, эмоций и прогнозов, и выразить их можно лишь косвенно (через метафоры, интонации, образы, намёки, потому что язык всегда вторичен по отношению к смыслу). Хотя у самого переживания функция универсальная для всех нас, но об этом позже.

Высокоуровневые абстракции делают возможным то, что отличает человека от любого реактивного организма: выбор между несуществующими! объектами, между «безопасностью» и «престижем», между «стабильностью» и «риском», между «сегодня» и «потом», и этот выбор осуществляется уже не между вещами, а между значимостями, которые психика сама научилась конструировать. Именно поэтому абстракции становятся основой прогнозирования, планирования и сложного поведения, потому что решение больше не требует наличия конкретного стимула - достаточно внутренней модели.

Производство абстракций - это высшая адаптивная функция психики, позволяющая системе избегать повторения ошибок, изобретать новые стратегии и действовать на опережение, не дожидаясь катастрофы, и в этом смысле абстракции являются внутренними алгоритмами поведения, независимыми от текущей сенсорной ситуации. В архитектуре психики обычные образы рождаются сенсорикой и обслуживают автоматизмы, а удерживаемые образы становятся актуальными и запускают главный цикл осмысления, информационная картина обновляется с каждым новым смыслом, а абстракции возникают как результат многократной переработки, обобщения и предсказания, формируя произвольные цели и сложные решения.

И здесь мы выходим на фундаментальный вывод: абстракция - это минимальная единица осознанного опыта, то есть это единица сознания, потому что переживание возникает не в момент получения сигнала и даже не в момент распознавания объекта, а в момент, когда образ становится значимым для системы, когда он встраивается в модель «что это для меня», связывается с прошлым, с возможными последствиями, с направлением поведения. Образ без значимости - это просто след сенсорики, а образ, прошедший через значимость, становится абстракцией, то есть порцией информированности субъекта.

Сознание в этом смысле итеративный процесс, где каждый шаг удерживает актуальный стимул, подгружает память, связывает его с мотивацией, формирует новую абстракцию и обновляет контекст, и именно поток этих сменяющихся абстракций мы переживаем как «я понял», «мне стало ясно», «теперь я вижу иначе». Нет абстракции - нет смысла, нет смысла - нет переживания, потому что знать можно только то, что имеет значение для поведения системы.

Именно поэтому эпизодическая память является активным поставщиком смыслов, возвращая не картинки, а готовые информационно нагруженные конструкции, которые подмешиваются к текущему шагу осмысления, а при сбоях начинают перехватывать внимание, превращаясь в навязчивые интерпретации и руминативные петли. Когда мы думаем осознанно, мы всегда имеем дело с абстракциями, потому что фоновое мышление - это слабые реверберации без персональной значимости, а осмысленное мышление - это актуальный образ, связанный с ценой и направлением действия.

Сознание вообще существует не для созерцания, а для выбора, чтобы потом его автоматизировать, и любой образ, попадающий в канал приоритетного внимания, уже несёт в себе зачаток действия, даже если тело остаётся неподвижным. В этом и состоит глубокая связь восприятия и поведения: психика строилась для того, чтобы система могла определить, что происходит и что с этим делать.

Переживание - это абстракция с адаптивной значимостью, и в каждом осознанном шаге мы имеем дело именно с ней. Дальше свяжем все это с сознанием 😎

Продолжаем тему абстракций. Мы уже знаем, что такое сознание, как эволюционный механизм приспособления к новизне, а также это работающий информационный процесс, который существует ровно постольку, поскольку психика умеет удерживать актуальное, вытаскивать контекст из памяти, связывать это с системой значимости и на этом основании перестраивать поведение, то есть сознание - это цикл, а не состояние, и именно поэтому оно всегда избирательно, узкофокусно и экономно, потому что мозг не создан для того, чтобы одновременно осознавать всё, что происходит, он создан для того, чтобы выделять то, что имеет значение для выживания, выбора и адаптации.

В каждый момент времени вокруг тебя есть сенсорная каша, фоновые мысли, телесные сигналы, шум среды, внутренние импульсы, и если бы всё это одинаково поднималось в осознанность, система бы просто утонула, поэтому эволюционно появилось ключевое улучшение по сравнению с голыми рефлексами - механизм приоритетного выделения и удержания того, что сейчас важно, странно, новое или опасное, то есть сначала среди множества активных образов восприятия и действия происходит конкуренция за приоритет, и побеждает тот образ, который одновременно обладает достаточной новизной и высокой значимостью, а значимость, как мы уже разбирали, сидит не в «эмоциях» как в стихии, а в строгой шкале потребностей и отклонений гомеостаза, где нехватка воздуха объективно перекрывает жажду, жажда перекрывает голод, а всё остальное пляшет вокруг этой иерархии выживания.

Дальше начинается собственно то, что люди переживают как «я осознал»: выбранный стимул недостаточно просто мельком заметить, его нужно удержать, потому что без удержания нет времени на осмысление, и вот это удержание - центральная точка всей архитектуры, потому что именно оно превращает реакцию в понимание к действию. Помните мой пример, как хищник удерживает взгляд на жертве? Вот это уже содержательно эволюционировавшие гиппокамп и кора. Удержание делает стимул актуальным, актуальность запускает запрос к памяти, и память здесь работает как поставщик контекстов, потому что мозгу никогда не нужны голые данные, ему нужна история взаимодействия, то есть «где я это видел, чем это закончилось, какой ценой, что было перед этим, что было после этого», и в этот момент в игру вступает эпизодическая память, гиппокамп как механизм привязки к ситуации и времени, ассоциативные зоны коры как карта признаков и связей, префронтальная кора как интегратор и компоновщик смысла, а система значимости как маркировщик того, что из всего этого действительно важно поднимать наверх.

И вот здесь появляется то, что можно назвать минимальной единицей осознанного переживания: абстракция, то есть информационно нагруженный образ, в котором восприятие уже связано со значимостью и потенциальным действием, потому что сознание в принципе предназначено для выбора из альтернатив привычному. Ты слышишь звук, но сознание возникает не в момент «звук есть», не все звуки вокруг доходят до нас, а в момент «звук связан с тем опытом, где после такого звука было опасно», или «этот запах связан с аллергией», или «в этой интонации есть сигнал угрозы», и пока восприятие не связалось со значимостью, то условный звук кофемашины из кухни - остаётся сенсорным фоном, который можно зарегистрировать, но невозможно пережить как смысл.

После появления такой абстракции обновляется информированность, то есть субъективная модель мира в данный момент становится другой, глобальная информационная картина меняется, и это обновление и ощущается как переживание, потому что переживание - это то, что система знает о себе и о мире прямо сейчас с учётом цены, риска и гомеостатической полезности, а дальше эта новая информированность превращается в смысл, как осознанную значимость образа, и прогноз (где смысл - это ответ на вопрос «зачем это важно сейчас и что это меняет для поведения», а прогноз - это уже подготовка к следующему шагу, потому что как только смысл найден, он становится новым контекстом, и цикл повторяется: уточнение прежнего, поиск альтернативы, переключение на новый стимул, сборка следующей абстракции.

Поэтому сознание - это как поток шагов, а не единый акт, и именно в этой динамике появляется ощущение «мне стало ясно», «я понял», «теперь я вижу иначе», потому что каждый шаг добавляет порцию смысла и перестраивает карту возможных действий, а любая остановка этого процесса оставляет тебя на уровне автоматизма, где поведение запускается без обновления модели, просто потому что так уже закреплено.

Возьмём бытовую сцену, знакомую почти каждому - вождение автомобиля в плотном городском потоке. Ты едешь по привычному маршруту, и большая часть движений выполняется автоматически: педали, руль, зеркала, дистанция (всё это уже давно свернуто в моторные и перцептивные автоматизмы, которые работают быстрее всякого размышления). Но вдруг впереди машина в соседнем ряду начинает слегка смещаться в твою сторону, без включённого поворотника, с характерной микродинамикой, которую ты уже когда-то видел. Само смещение - это стимул, и на уровне ориентировочного рефлекса система уже повышает тонус, внимание сужается, тело готовится к реакции, но в этот момент включается нечто большее, чем просто сенсорная регистрация, работа сознания: фокус удерживает ситуацию, гиппокамп подгружает эпизоды прошлого опыта, в которых такое же «плавное смещение» заканчивалось резким перестроением без предупреждения, и из этого соединения текущего восприятия с памятью формируется абстракция - «он сейчас полезет в мой ряд, не глядя». Это уже не про образ машины, схему тела, загруженную в базальных ганглиях, мозжечке и теменных областях, и не траектория движения, это уже смысловая конструкция, нагруженная значимостью, потому что она связана с угрозой, с опытом аварийных ситуаций, с телесным напряжением, которое уже знакомо системе.

И дальше происходит принципиальный переход: ты больше не просто реагируешь на движение объекта, ты действуешь из понимания. Ты заранее сбрасываешь скорость, смещаешься влево, увеличиваешь дистанцию, даже если формально ещё ничего не произошло, хотя снаружи это выглядит как спокойная, плавная коррекция, а внутри это результат работы цикла осмысления, где внимание выделило момент, удержало его, связало с прошлым опытом, собрало абстракцию «опасное перестроение» и превратило её в решение. Это поведение уже не сводится к рефлексу торможения или к автоматическому удержанию полосы, потому что ты действуешь не по сигналу, а по смыслу, который система построила сама.

Именно здесь возникает сознание в функциональном смысле: не как ощущение «я думаю», а как момент, когда модель реальности становится богаче, чем просто поток стимулов, когда глобальная информационная картина меняется в ответ на новизну, когда текущая ситуация вписывается в более широкий контекст, и следующий шаг поведения определяется не только тем, что происходит сейчас, но и тем, что система уже знает о мире, как образ действия. Понимание в психике всегда оформляется как абстракция, то есть как образ, связанный со значимостью и прогнозом, как образ восприятия и образ действия, и в нейрофизиологии этот момент описывается как «ага-реакция» или «ага-стимул», как вспышка узнавания смысла, которая меняет конфигурацию всей дальнейшей обработки.

Большинство людей не осознают этот процесс, потому что он работает на высоких скоростях и часто сворачивается в навык, но каждый такой навык когда-то формировался именно так: через удержание, сопоставление, ошибку, уточнение, новый проход цикла. Сознательное поведение - это не альтернатива автоматизмам, а их источник, потому что каждый автоматизм сначала был осмысленным, прежде чем стал быстрым.

В итоге всё сводится к простой, но неприятной для моих любимых мистиков формуле: сознание существует только там, где есть удержание актуального, запрос к памяти, сборка абстракции со значимостью, обновление информированности, построение смысла и прогноза, а затем следующий итерационный шаг, и если из этой цепочки выпадает удержание или выпадает значимость, ты получаешь либо поток фона, либо поток автоматизмов, либо пустую сенсорику без осознания, поэтому вопрос «почему я как будто не осознаю» почти всегда вопрос про то, что не удерживается, не связывается, не получает значимость, не превращается в абстракцию, а значит, не становится переживанием. Готовы подумать над этим хотя бы полчаса без телефона и отвлекающих факторов? или времени нет?)

И если ты хочешь дальше идти глубже, вот почему абстракции как механизм так важны и именно здесь мы упираемся в главное эволюционное совершенствование, которое дополнило рефлекторный уровень: способность удерживать в фокусе внимания значимую новизну достаточно долго, чтобы система успела превратить сигнал в смысл, как осознанную необходимость, потом этот смысл в прогноз, а прогноз в обучаемое поведение, то есть в действие, потому что из этой линии и рождается всё остальное - обучение, закрепление, автоматизм, усложнение психики и то самое субъективное «Я», как актуализированная память, точно такой же нагруженный значимостью абстрактный образ, как и все остальные. Правда который люди потом перепродают под видом разного рода магии, хотя это всего лишь строгая архитектура работы живой системы. Но об мистификации того, что мы называем своим "Я" с точки зрения системной научной методологии - потом 😏

Когда мы произносим слово «интеллект», каждый вкладывает в него своё значение (кто-то видит IQ-тест, кто-то академические достижения, кто-то креативность, кто-то способность манипулировать людьми, философы говорят о разуме как о сущности, когнитивисты - о вычислительных операциях, нейробиологи - о нейронных сетях, популярная культура - о гениальности), и в результате вместо научного понятия мы получаем размытый символ, который удобно использовать, но невозможно проверить.

Если подходить строго методологически, то первое, что необходимо сделать, это перестать множить сущности и отделить уровни описания, потому что интеллект нельзя определять через мораль, через культуру или через социальный успех, точно так же как его нельзя сводить к объёму серого вещества или к скорости синаптической передачи, поскольку всё это разные плоскости анализа, и смешивание их создаёт иллюзию объяснения без реального механизма.

Поэтому начнём с того, что известно достоверно и воспроизводимо: живой организм существует как система, поддерживающая свою устойчивость в изменяющейся среде, и эта логика, начиная еще со времен Бернарда, описана в физиологии Уолтером Кенноном через гомеостаз, в теории функциональных систем Петром Анохиным через принцип прогноза результата действия, в общей теории систем Людввигом фон Берталанфи через открытые системы, а в современной математизированной нейронауке Карлом Фристоном через минимизацию ошибки предсказания, и если двигаться от этого фундамента малыми шагами, становится видно, что психика - это функциональный уровень регуляции поведения, а интеллект - один из её режимов.

Интеллект в системном смысле это режим переработки неопределённости, включающийся тогда, когда привычные автоматизмы не дают устойчивого результата и система вынуждена перестраивать модель ситуации ради сохранения адаптивности.

Формально можно сказать так: интеллект - это совокупность произвольных, рефлексивных и прогностических механизмов психики, активирующихся при нарушении устойчивости текущей модели мира и направленных на построение новой стратегии поведения. То есть это поиск решений при новизне.

Здесь важно не перепутать уровни: автоматизм - это закреплённая реакция с высокой уверенностью и предсказуемым эффектом, эмоция - быстрый регулятор значимости для смены стратегии, сознание - интегративное пространство удержания актуального стимула при значимой новизне, произвольность (по Выготскому и Лурии): умение управлять вниманием и действием. а интеллект возникает как надстройка над этими механизмами в момент, когда необходимо альтернативное решение, и именно поэтому он всегда связан с новизной, неопределённостью и ошибкой прогноза.

Исторически разные школы давали частичные описания этого явления, Павлов рассматривал высшую нервную деятельность как систему условных связей, Анохин показал, что поведение организуется через прогнозируемый результат, Даниэль Канеман развёл быстрые и медленные режимы обработки информации, Бернард Баарс описал глобальное рабочее пространство как механизм интеграции, Антонио Дамасио продемонстрировал, что без эмоциональной оценки интеллект теряет направленность, а Фристон связал адаптацию с формальным принципом снижения неопределённости, и все эти линии сходятся в одном: интеллект - это способ перестройки модели при сбое.

Популярные трактовки здесь чаще всего уходят в крайности, либо редуцируя интеллект к вычислительной мощности, как в сильных версиях когнитивизма, либо отождествляя его с языком и культурой, либо объявляя его универсальной мерой ценности человека, либо, наоборот, романтизируя как мистическую искру сознания, и каждая из этих интерпретаций страдает от методологической ошибки - они либо путают механизм с проявлением, либо описывают феномен без функционального основания.

Если исходить из методологического принципа Оккама и двигаться от хорошо известного к менее очевидному, то интеллект не нужно наделять автономным статусом, он не является самостоятельной субстанцией, он не живёт «в префронтальной коре» как отдельный модуль и не сводится к тестовым показателям, он представляет собой режим работы системы, который активируется при нарушении равновесия между средой и внутренней моделью.

Эволюционно это выглядит логично: у организмов с жёсткими инстинктивными программами поведение детерминировано узким диапазоном условий, с усложнением среды возникает потребность в гибкости, гибкость требует удержания альтернатив, удержание альтернатив требует произвольного контроля, произвольный контроль требует рефлексии, и на этом этапе появляется то, что мы называем интеллектом, как способ временно приостановить автоматизм и пересобрать схему действия.

Интеллект в этом смысле - инструмент термостатирования неопределённости, он снижает расхождение между ожиданием и реальностью путём обновления внутренней модели, и чем сложнее среда, тем чаще требуется этот режим, но при стабильных условиях он отступает на задний план, уступая место автоматизмам, поскольку постоянное включение произвольного анализа энергетически затратно и снижает скорость реакции.

Отсюда следует важный вывод: интеллект не является высшей и постоянной функцией психики, он эпизодичен и контекстуален, он не определяет личность целиком, а обслуживает процесс адаптации в точках сбоя, и оценивать человека исключительно через призму «уровня интеллекта» методологически некорректно, потому что интеллект - это не статус, а режим.

И в этой конструкции нет ни мистики, ни романтики, ни обожествления разума, есть только системная динамика, где интеллект - не венец эволюции, а рабочий инструмент, включающийся тогда, когда система сталкивается с неопределённостью и должна шаг за шагом пересчитать собственную модель реальности. Следим за собственной автоматизацией, друзья 😎

«Мозг - это орган, который создает поведение. Интеллект - лишь его пластырь на месте разрыва.»
- Дж. Эдельман

Когда мы произносим слово «мышление», большинство людей сразу представляют что-то типа разговора в голове, поток слов, цепочку рассуждений, короче некий внутренний диалог, который якобы и составляет сущность интеллекта, однако такая картина относится скорее к культурной привычке описывать собственный опыт, чем к реальному механизму работы психики, потому что язык является лишь одним из инструментов обработки информации, а мышление возникает на более базовом уровне организации адаптивной системы.

В системных терминах мышление это управляемая перестройка глобальной информационной картины, направленная на снижение неопределённости и построение прогноза, то есть такой режим работы психики, при котором система удерживает значимый образ, активирует связанные с ним абстракции и память, моделирует возможные исходы и формирует стратегию поведения, благодаря чему действие сначала происходит в пространстве моделей, а уже затем переносится в пространство реальности.

Если рассматривать этот механизм на уровне функциональной организации психики, то мышление проявляется как внутреннее моделирование поведения до его реализации, поскольку система удерживает актуальный стимул в поле внимания, разворачивает вокруг него сеть ассоциаций, достраивает недостающие элементы ситуации и просчитывает последствия возможных действий, тем самым позволяя организму действовать точнее и безопаснее, чем это было бы возможно в режиме мгновенной реакции.

С эволюционной точки зрения мышление представляет собой продолжение ориентировочного рефлекса в усложнённой форме, поскольку базовый вопрос (условно) любого живого организма начиная с рефлекторного уровня - «что это такое и что с этим делать», однако если ориентировочный рефлекс запускает исследование среды через непосредственное взаимодействие, то мышление переносит этот процесс в виртуальное пространство внутренней модели, позволяя системе исследовать ситуацию без прямого действия, экономя энергию и снижая риск. То есть исследование среды происходит виртуально, без реального действия.
Такой режим включается не постоянно, а в строго определённых условиях, когда система сталкивается со значимой новизной, когда прогноз сталкивается с ошибкой, или когда автоматические поведенческие программы оказываются недостаточными для решения задачи, и тогда запускается перебор возможных моделей, позволяющий системе перестроить стратегию поведения в изменившихся условиях.

На уровне нейрофизиологии мышление представляет собой координацию распределённых сетей мозга, в которой участвуют механизмы рабочей памяти, префронтальная регуляция, ассоциативные зоны коры, сети внутреннего моделирования и системы оценки значимости, формируя динамическую конфигурацию активности, благодаря которой ни один участок мозга не может быть назван «центром мышления», поскольку сама функция возникает из взаимодействия множества ансамблей.

Здесь важно провести различие между автоматизмом и мышлением, поскольку автоматизм представляет собой свёрнутый результат прошлого мышления, закреплённый через пластичность и многократное повторение, тогда как мышление разворачивает этот процесс заново, когда существующие программы поведения оказываются недостаточными для новой ситуации.
Иными словами, мышление можно рассматривать как инструмент временной отсрочки действия ради более точного прогноза, поскольку система получает возможность удерживать ситуацию, моделировать альтернативы и выбирать решение до того, как тело совершит движение.

Если разделить процессы внутри этой архитектуры ещё точнее, становится очевидным различие между мышлением и осмыслением, потому что мышление создаёт варианты, перебирает комбинации и строит прогнозы, тогда как осмысление интегрирует результат в систему значимости и перестраивает внутреннюю карту целей и приоритетов.
Мышление отвечает на вопрос о возможных исходах действия, тогда как осмысление отвечает на вопрос о значении этих исходов для системы, и именно поэтому мышление может протекать в холодной аналитической форме, тогда как осмысление всегда связано с переживанием и изменением структуры значимости.

Из этого следует простой системный вывод: мыслить возможно без последующего осмысления, однако осмысление всегда требует предварительного этапа мышления, потому что интегрировать можно лишь то, что уже было смоделировано.

Ещё одна важная точность касается популярной формулы о том, что мышление является «свойством мозга», ну так то да, но иногда такая формулировка слишком легко скатывается в редукционизм, создавая впечатление, будто мышление можно локализовать в определённой структуре.
Более корректно говорить, что мышление является эмерджентным режимом работы функциональной системы адаптации, реализованным через нейродинамику мозга, поскольку сама функция возникает из нелинейной динамики сетей, рекуррентных связей, пластичности и интеграции памяти с прогнозированием. Эпифеномен короче. То есть некое побочное, второстепенное явление, которое может сопутствовать основным явлениями, а может и нет, в зависимости от обстоятельств.

Такое уточнение позволяет сохранить различие между уровнями описания, где мозг выступает как субстрат процессов, психика - как функциональная организация адаптивных механизмов, а мышление - как один из режимов работы этой организации, возникающий в условиях неопределённости и направленный на построение прогноза.

Поэтому точная формулировка звучит следующим образом: мышление является режимом организации процессов мозга, в котором система удерживает модель ситуации, перебирает варианты поведения и выбирает стратегию, позволяющую снизить неопределённость и повысить точность адаптации. А если проще, в одну строку, так сказать, то это процесс внутреннего моделирования поведения при неопределенности. Продолжим 😎

Продолжая говорить о мышлении, полезно один раз спокойно и без культурной истерики признать довольно неприятную для самолюбия вещь: речь, внутренняя речь, рассудочная сборка фраз, привычка проговаривать мир внутри себя, вся эта театральная сцена «я думаю словами» в эволюционном смысле выглядит не фундаментом мозга, а поздним, хрупким и во многом побочным режимом его работы, потому что основной труд нервной системы на протяжении сотен миллионов лет заключался в куда более приземлённых задачах - удерживать организм в живых, поддерживать обмен, координировать движение, распределять внимание к угрозам, регулировать голод, боль, половое поведение, температуру, сосудистый тонус, дыхание, сердечный ритм и рефлекторные ответы, а уже на этом древнем, надёжном, много раз отшлифованном фундаменте постепенно возникли более поздние формы переработки неопределённости, одной из которых и стало мышление как внутреннее моделирование поведения.

Когда мы говорим о мышлении, особенно в гуманитарной традиции, создаётся ощущение, будто это главная функция мозга, будто весь этот огромный по отношению к телу орган, вспоминая рубикон Валуа, существует ради рассуждений, идей, философии и логических построений, однако если начать с методологии и двигаться от хорошо установленного к менее очевидному, при этом раскапывая хорошо известное до своей первоначальной точки, которая есть у всего, то картина оказывается почти противоположной.

Фундаментальная задача мозга - вовсе не мышление, его базовая функция - обеспечение жизнеспособности организма, поддержание физиологического равновесия и управление рефлекторными реакциями, благодаря которым тело продолжает существовать в изменяющейся среде.

С эволюционной точки зрения нервная система возникла как механизм координации поведения и внутренней регуляции, и миллионы лет она выполняла именно эту задачу: поддерживала дыхание, кровообращение, обмен веществ, терморегуляцию, обеспечивала реакцию на боль, голод, угрозу, контролировала движения, управляла гормональными системами и всё это - фундамент адаптации, без которого ни один организм не может прожить даже несколько минут.

Именно поэтому большая часть нейронов мозга занята вовсе не тем, что мы называем «мышлением». В человеческом мозге примерно девяносто миллиардов нейронов (плюс-минус по разным оценкам), и значительная доля этой архитектуры обслуживает глубинные структуры регуляции - в первую очередь стволовые структуры, мозжечок, подкорковые системы, сенсомоторные и тд. Эти сети обеспечивают дыхание, сердечный ритм, сосудистый тонус, рефлекторные реакции, баланс, координацию движений, гормональную регуляцию, переработку сенсорных сигналов и поддержание внутреннего гомеостаза. Другими словами, подавляющая часть нервной системы занята тем, что организм просто продолжает жить.

На этом фоне мышление выглядит как относительно поздняя и вторичная надстройка, возникшая значительно позже основных регуляторных функций. И речь даже не про кору. Миллионы лет эволюции позвоночных прошли без того, что мы называем рассудочным мышлением: организмы ориентировались в среде через рефлексы, автоматизмы, сенсорные карты и простые формы обучения, и этого оказалось достаточно для выживания.

Именно поэтому слово «эпифеномен» здесь звучит полезно, если пользоваться им аккуратно, так как эпифеномен - это сопутствующее, вторичное, производное явление, возникающее на базе более фундаментальных процессов, и в этом смысле внутренняя речь действительно является поздним побочным продуктом огромной регуляторной машины, которой мозг являлся задолго до появления разума именно в культурном понимании этого слова (хотя разум является фундаментальным свойством природы, начиная с микроорганизмов). Сначала эволюции понадобилась система, способная выживать, потом система, способная ориентироваться, потом система, способная учиться, и лишь значительно позже - система, которая может удерживать модель, прокручивать варианты, собирать причинно-следственные конструкции и сопровождать всё это внутренней речью, то есть языковым интерфейсом к уже работающим механизмам переработки значимости.

Отсюда и возникает важная системная мысль, которую многие пропускают, потому что слишком очарованы культурой, школой, сериалами, литературой и собственным внутренним монологом, а также всеми мифами о человеке: мышление, речь и интеллект в строгом биологическом смысле не закрепились в геноме как готовые содержательные конструкции, и именно поэтому каждое новое поколение не наследует язык, логику, науку, математику, унитаз, мораль и правила доказательства в виде врождённого знания, а вынуждено собирать всё это заново через обучение, через погружение в среду, через подражание, коррекцию, ошибки, повторение, потому что гены закрепляют не содержание культуры, а архитектуру обучаемости, не готовую мысль, а способность перестраивать связи, не знание, а возможность его усвоить.

В этом смысле человек действительно каждый раз рождается биологической заготовкой с огромным потенциалом пластичности, но без языка родителей, без доказательной методологии, без понимания причинности, без встроенного навыка системного мышления, и это обстоятельство принципиально отрезает каждого отдельного человека от прямого наследования культурного опыта предыдущих поколений, оставляя только один путь - заново пройти через обучение, заново собрать в коре и подкорковых системах рабочие конфигурации, заново нарастить автоматизмы, заново построить внутренние абстракции и заново научиться отличать шум от структуры, миф от модели, совпадение от причинности. Дать трезвость мышления может только наука.

И здесь очень к месту Декарт, которого в школьной традиции часто превращают в памятник из цитат, хотя в реальности он был одним из реальных системщиков своего времени, ученый!, хотя к академической науке отношения не имел, и потому его мысль о том, что науки настолько связаны между собой, что легче изучать их вместе, чем одну отдельно от всех прочих, как раз и бьёт в самую точку нашего разговора, ведь мышление невозможно понять внутри одной дисциплины, его нельзя честно описать, сидя только в нейрофизиологии, нейробиологии, а тем болеее в психологии или, упаси боже, философии, потому что мышление находится на пересечении эволюции, биологии адаптации, палеоантропологии, теории систем, физиологии памяти, языка, культуры и обучения и системном понимании нейродинамики, а также функций и механизмов мозга, его эволюционной истории, в общем там, где есть хорошо известные и перепроверенные научные постулаты, не говоря уже о квантовых механиках и тд, а значит любой, кто пытается вырвать его из этой сети связей, получает не объяснение и описание, а карикатуру.

Когда я говорю, что нас интересует механика мышления, я имею в виду не красивые рассуждения о «глубине» и не интеллектуальный макияж из сложных слов, а способность системы удерживать образ, не давать ему распасться в фоне, сцеплять его с контекстом, строить вокруг него точные причинно-следственные связи, выдвигать рабочие гипотезы и затем безошибочно или хотя бы с минимальным числом ошибок обобщать, то есть поднимать частный случай на уровень структуры, где он становится переносимым на другие ситуации. Именно здесь и лежит настоящее различие между просто умением говорить и умением мыслить, потому что говорить можно автоматически, культурно, по шаблону, а мышление начинается там, где система перестаёт просто воспроизводить заученное и начинает собирать новую конфигурацию понимания.

И вот тут появляется крайне практичный и, на мой взгляд, очень красивый с точки зрения реальной жизни момент: научное системное мышление в быту не живёт в виде пафосной таблички «я рационален» и все такое, оно проявляется через вполне конкретные навыки, которым обучаешься и которые выглядят почти скучно, пока не начинаешь реально понимать, что именно в них и обнажается работа мозга. Все как у хорошего врача)

Первый такой навык - это способность внимательно и сосредоточенно слушать, а в наших терминах - способность удерживать образ, потому что без удержания сведений, без временной стабилизации информации в поле внимания никакой цикл осмысления просто не запускается, сигнал проходит фоном, не встраивается в ГИК и не становится материалом для построения модели. И стать в этом профи.
Второй навык - это умение задавать точные вопросы, причём вопросы не ради демонстрации эрудиции и не ради давления, а такие, которые заводят человека в точку остановки, где он вынужден затормозить автоматизм, столкнуться с пробелом, несостыковкой, ошибкой прогноза (что и есть новизна) и впервые по-настоящему начать думать, потому что хорошо поставленный вопрос или ряд последовательных - это не украшение разговора, а инструмент запуска цикла осмысления.

Именно в такие моменты мышление и обнажается, хотя зачастую в защитной форме, привыкайте, потому что до вопроса человек может двигаться на готовых словах, на привычной риторике, на социальных ролях, на цитатах, на культурном кэше, на мнении своей группы, на заученных конструкциях, а после точного вопроса становится видно, удерживает ли он образ, видит ли причинность, способен ли переносить модель на новый материал, может ли вынести внутреннее напряжение неопределённости (что и вызывает желание защититься), может ли перестроить своё понимание, есть там вообще в его чертогах наука, на которую можно опереться в рамках своего мышления или нет, что очень важно, или же система моментально срывается в эмоцию, авторитет, защиту, сарказм, смену темы и другие формы бегства от реального мышления.

Поэтому, если говорить предметно, мышление (научное, системное и ДАЖЕ бытовое) - штука редкая. И вовсе не потому, что люди глупые, а потому, что это энергозатратный, поздний, хрупкий, плохо наследуемый в содержании навык, который приходится выращивать заново в каждом поколении и заново в каждом человеке, а внутренняя речь, которой так очарована культура, является лишь одним из интерфейсов этого процесса, иногда полезным, иногда шумным, иногда гениальным (хотя гениальность по своей сути это тоже приобретаемая штука), а иногда эта речь является просто бесполезным фоном, который создаёт иллюзию мысли там, где идёт только проговаривание привычного. А как мы помним автоматизм не требует сознания.

И если свести всё опять к одной формуле, то получится примерно следующее, на научпоп языке так: мозг возник ради жизнеобеспечения, психика - ради адаптации поведения, мышление - ради работы с неопределённостью при приспособлении к новизне, внутренняя речь - ради обслуживания и упаковки части этих процессов, а системное научное мышление в быту проявляется там, где человек имеет методологическую базу естествознания, умеет удерживать образ, выдерживать паузу, строить причинно-следственные связи и задавать такие вопросы, даже самому себе, после которых становится видно, где заканчивается автоматизм и начинается реальная работа, так сказать, ума. А уже вопрос дальнейшего использования и применения мышления совсем другая тема. Думайте 😎

Помним посты про память? 1 и 2. Добавим, что с памятью в современной культуре произошёл тот же самый интеллектуальный крах, что и с эмоциями, только здесь всё прошло гораздо тише, аккуратнее и потому укрепилось глубже, потому что вместо попытки построить внятную, уровневую модель механизма была принята удобная бытовая легенда, и эта легенда настолько плотно въелась в язык, что перестала ощущаться как упрощение и превратилась в якобы самоочевидное знание, из которого вырос весь нынешний словарь («воспоминания», «хранится в голове», «достать из памяти», «переписать себя», «стереть прошлое»), и именно язык здесь сыграл роль главного диверсанта, потому что он не просто описывает процесс, он его подменяет, создавая у человека ощущение, будто он имеет дело с объектами, тогда как на уровне механизма никаких объектов нет, есть только изменение состояния системы (и проблема не в самих словах, а в буквальном их понимании)

Вот этот культурный кэш и есть основная проблема, потому что пока человек говорит словами «в голове лежит», «я достал из памяти», «я сохранил», он уже мыслит в модели склада, в модели архива, в модели библиотеки, где якобы существуют аккуратно разложенные фрагменты прошлого, и дальше всё мышление автоматически и не заметно начинает строиться вокруг этой ложной географии, где есть «внутри», есть «содержимое», есть «доступ», и из этого вырастает весь рынок псевдодействий с памятью, где человек пытается редактировать несуществующие файлы, вместо того чтобы понимать, что он имеет дело с динамической системой, которая никогда ничего не хранит в том виде, в котором это описывает язык.

Потому что память это функция, причём функция не про прошлое, а про будущее. Сейчас остановочка. Еще раз. Это контринтуитивно. Не про прошлое, а про будущее. Это механизм, который меняет вероятность поведения системы в будущем на основе прошлого опыта, то есть под давлением значимого опыта, и если эту точку не зафиксировать, всё остальное автоматически превращается в культурную бутафорию, где человек занят обслуживанием метафор вместо понимания процессов, потому что в память в привычном смысле ничего не записывается и ничего в ней не лежит, система меняет конфигурацию связей, ансамблей, вероятностей активации, и именно эта изменённая конфигурация потом переживается как «мой опыт», «моя история», «моя память», хотя на деле речь идёт о текущем состоянии системы, а не о доступе к прошлому.

То, что принято называть «воспоминанием» - это не извлечение, а сборка, причём сборка, происходящая здесь и сейчас, из разнородных компонентов: сенсорных следов, эмоциональных маркеров, контекста, ожиданий, текущего физиологического состояния, и именно поэтому память по своей природе пластична и подвижна, и именно поэтому память по определению не может быть точной, потому что она не воспроизводит, она реконструирует, потому что каждый акт «вспоминания» - это не возврат к оригиналу, а новая конфигурация, что экспериментально было показано, в том числе, в работах Элизабет Лофтус, где демонстрировалось, насколько легко система принимает внедрённые элементы как часть собственного прошлого. Более того я сам лично это делал и создавал людям ложные воспоминания, которых никогда в их жизни не было. Это не сложно. И забавно от того, что понимаешь глубже как эти механизмы устроены на самом деле. Я и сам долгое время жил тоже с очень ярким ложным воспоминанием из детства, которого, как оказалось, никогда и не было. Потом расскажу все это.

Но вот здесь то культурная матрица начинает трещать, потому что память в реальности фиксирует не истину, иначе бы феномена ложных воспоминаний не было, а фиксирует значимость, а значимость определяется не соответствием фактам, а влиянием на поведение системы, и именно поэтому ложь, если она еще и эмоционально заряжена, социально подкреплена или встроена в уже существующую модель, закрепляется так же уверенно, как и любое реальное событие, и в этом смысле вся культурная надстройка (от личных историй до коллективных мифов) оказывается продуктом не «хранения фактов», а стабилизации интерпретаций, прошедших через фильтр значимости.

Если развернуть это на уровне эволюционного механизма, что мы уже делали в посте про уровень нейронной реализации, то тут память начинается с отбора, где сигнал сначала удерживается через реверберацию, затем через совместную нейронную активацию, описанную Дональдом Хеббом, усиливаются связи, формируется нейронный ансамбль как распределённую конфигурацию активности, и только после этого, при достаточной значимости и повторении, включается уровень физической фиксации, где, как показал Эрик Кандел за что получил Нобелевку, происходят изменения на уровне синапсов, запускаются биохимические каскады и синтез белков, превращая временную активность в устойчивую структуру, и здесь окончательно исчезает иллюзия «информации в голове», потому что речь идёт о перестроенной самой ткани системы.

И в этот момент становится очевидно, что память так то вообще не про накопление, а про перераспределение, потому что одновременно с усилением одних связей происходит ослабление других (LTP и LTD), и забывание выступает как обязательная функция очистки и оптимизации, без которой система быстро теряет способность различать и реагировать, ибо система, которая не удаляет, перестаёт работать, потому что всё начинает значить всё, и возникает хаос, поэтому связи ослабляются, удаляются, перераспределяются, в том числе с участием глии, то есть память это не то, что ты сохранил, а то, что выжило после отбора в условиях ограниченных ресурсов.

Но даже на этом уровне культурная интуиция пытается удержаться за последнюю опору, за идею стабильного прошлого, точнее за его иллюзию, к которому можно «вернуться», и здесь её окончательно сносит, как удар Майка Тайсона, механизм реконсолидации, потому что каждый акт активации нейронного ансамбля делает его уязвимым для изменения, и в него встраиваются новые элементы, после чего он снова фиксируется уже в другой форме, а значит никакого неизменного «оригинала» в доступе нет, есть только текущая версия, только сейчас! и вся уверенность человека в том, что он реально «помнит, как было», оказывается уверенностью в актуальной конфигурации системы, а не в самом факте. Так и помнит, получается, как нокаутированный этим ударом. К слову, удар, действительно может сильно влиять на процесс запоминания, как и некоторые препараты, так и вообще еще много чего.

На этом фоне особенно показательна судьба понятия «личность», которое продолжает использоваться как будто это некий строгий термин, мне самому приходиться его использовать, хоть и с уточнениями и оговорками, хотя по происхождению это продукт еще донаучных философско-религиозных рассуждений, плохо операционализируемый и по сути литературный, а не научный, тогда как куда точнее звучит концепция биологической индивидуальности, предложенная Чарльзом Шеррингтоном (тот самый СЭР, что открыл синапс), где речь идёт о функции системы, формирующейся эволюционно и позволяющей организму выстраивать отношение к собственному телу как к безусловной точке отсчёта, создавая биологический эгоцентризм, из которого затем вырастают все культурные конструкции «я», «моя история» и «моя память».

И если попробовать убрать языковые иллюзии и культурные привычные костыли, то память предстаёт (помимо того, что это фундаментальное СВОЙСТВО природы и всей материи, ибо любая структура, которая сохраняет устойчивую форму после воздействия, уже обладает свойствами памяти. Как никелид титана или кристалл.
Это фундаментальный принцип самоорганизации). Помимо этого память может быть генетической, молекулярной, иммунологической, эпигенетической, нейронной, мышечной, психической, социально-культурной, короче всякой, все подробности потом, но сегодня нас интересует память как эволюционно сформированная функция именно адаптивной системы, которая через отбор значимого опыта, изменение структуры связей и постоянную реконструкцию формирует текущую конфигурацию поведения, а всё остальное - все эти «достать», «сохранить», «переписать», «стереть» - остаётся на уровне удобных языковых игр, которые создают ощущение контроля, но уводят от понимания самого механизма. Дальше я глубже раскрою, что имею ввиду. Думаем 😎

Итак, мы помним, как на примере памяти стало видно, что язык способен не просто описывать механизм, а подменять его удобными бытовыми словами,, превращая функцию в якобы «объект», «содержимое», «архив», и как из этого вырастает целая индустрия псевдопонимания, где человек живёт в этих словах, а не в процессах, и вот если этот принцип наблюдать дальше, то становится видно, что та же самая подмена лежит вообще в основе всей современной культурной картины психики, потому что ровно таким же образом язык исказил понимание внимания, мышления, сознания, мотивации, и особенно показательно - так называемого «удовольствия», которое в массовом и даже частично научпоповом и научном дискурсе давно превратилось в самостоятельную сущность, в некий внутренний объект, в «центр», в «цель», в «двигатель поведения», тогда как на уровне реального механизма речь идёт о совершенно другой архитектуре.

Потому что как только ты произносишь слово «удовольствие», ты уже оказываешься внутри готовой интерпретации, внутри привычной культурной картинки, где есть субъект, который «испытывает», есть некое состояние, которое «возникает», и есть якобы «центр», который это производит, и дальше всё мышление автоматически строится вокруг этой конструкции, хотя на уровне нейрофизиологии никакого «удовольствия» как отдельного процесса не существует, и именно здесь язык становится не инструментом, а опять же диверсантом, потому что он побуждает воспринимать эффект как причину.

И это особенно хорошо видно на классическом эксперименте Олдса и Милнера, шо они делали в лаборатории Хебба, который десятилетиями пересказывался через формулировки вроде «у крысы нашли центр удовольствия» или «животное стимулирует себя получая удовольствие» и тд, и вот здесь как раз и происходит та самая подмена, потому что как только в описание вводится это слово, механизм исчезает, а на его месте возникает понятная, но ложная картинка, удобная для восприятия, но бесполезная для объяснения, а точнее научного описания.

Потому что если смотреть на этот эксперимент без языкового мусора, строго системно, то там вообще нет никакого «удовольствия» как причины поведения, там есть изменение сигналов значимости, и это принципиально, потому что значимость - это древнейший эволюционный механизм, который существовал задолго до коры, задолго до мышления, задолго до любой символизации, и именно он определяет, что система будет усиливать, удерживать и воспроизводить, а что будет игнорировать или подавлять.

И если спуститься на уровень реальной архитектуры, то базовая генерация этой значимости происходит не в коре, не в «центрах мышления», а в стволе мозга, в ретикулярной формации, куда и тыкали электродики, в той самой системе неспецифической активации, которая задаёт общий уровень возбуждения, тот самый фундаментальный режим «ищи различия», без которого никакая высшая психика просто не включается, и именно поэтому кора - это не источник, а инструмент, это прицел, это уточняющий слой, который позволяет более точно различать и моделировать, но не создаёт саму потребность в возбуждении.

И вот если теперь снова вернуться к эксперименту, то электрическое раздражение затрагивало именно древние структуры, связанные с этой системой активации, и что происходило дальше - система получала искажённый сигнал значимости, искусственно завышенный, и начинала зацикливаться на одном действии, потому что для неё это действие становилось «максимально значимым», и всё поведение перестраивалось под этот ложный приоритет, игнорируя еду, воду и базовые потребности (хотя не всегда). Ибо повторялось это и на собаках, дельфинах, людях и тд.

То есть язык нам имплицитно искажает, потому что как только ты называешь это «удовольствием», ты перестаёшь видеть механизм и начинаешь видеть цель, но не как психический механизм, тогда как в реальности нет никакой цели «получить удовольствие», есть система, которая реагирует на сигналы значимости, усиливая определённые паттерны поведения, и если эти сигналы искажены, поведение становится патологически зафиксированным. Помним что удовольствие это вообще продукт мышления?

То есть ещё раз, максимально трезво: крыса не «получает удовольствие», крыса воспроизводит действие, потому что система оценки значимости сигналит ей, что это действие приоритетно, и вся остальная интерпретация - это уже культурная надстройка, попытка объяснить механизм через привычные человеческие слова, чем и занимались психологи и философы.

И именно здесь становится видно, насколько глубоко язык формирует иллюзию понимания, потому что вместо того чтобы сказать условное «искажение сигнала значимости в системе неспецифической активации приводит к зацикливанию поведенческого паттерна», ну либо любыми другими точными словами, как это делали в академической науке, избегая любых слов по типу «удовольствие» или «поощрение», а человек, тем более когда информация доходит до масс, начинает говорить привычные «центр удовольствия», когда и ему кажется, что он понял, хотя он просто заменил процесс словом, точнее ему заменили. Вот до нас это и доходит в таком искаженном виде.

И отсюда дальше вырастает всё остальное, потому что если ты принимаешь эту подмену, то ты начинаешь строить модели психики вокруг несуществующих сущностей, вокруг «удовольствия», «мотивации», «желания», «силы воли», и дальше неизбежно приходишь к псевдопроблемам типа «как управлять мотивацией», «как усилить удовольствие», «как избавиться от зависимости», не понимая, что ты работаешь не с механизмом, а с языковой тенью механизма.

И вот здесь становится видно, что та же самая ошибка, которую мы уже разобрали на памяти, повторяется на более глубоком уровне, потому что и память, и значимость, и внимание, и сознание, и мышление - это не отдельные сущности, а разные режимы одной системы, которая через возбуждение, отбор и перестройку формирует поведение, и если ты описываешь её через бытовые слова, без «излишней» строгости, ты неизбежно теряешь эту целостность, к сожалению.

И если довести это до конца, то значимость - это базовый уровень, древний, стволовой, из которого уже надстраиваются более сложные формы обработки, включая корковые сети, включая то, что сегодня называют salience network, включая полосатое тело и то самое прилежащее ядро, но важно понимать, что это не «новая функция», а развитие того же самого принципа отбора, просто на более сложном уровне организации.

И в этом смысле «удовольствие» - это не фундамент, а вторичный эффект, продукт более сложной обработки, в том числе связанной с мышлением, с интерпретацией, с символами, и когда мы переносим это слово на уровень базовых механизмов, мы просто проецируем человеческую модель на систему, в которой её изначально не было.

И вот отсюда рождается главный вывод, который культура по понятным причинам системно игнорирует: язык создаёт иллюзию понимания, потому что даёт готовые слова вместо анализа процессов, и чем сложнее становится система, тем опаснее становится эта подмена, потому что слово начинает жить своей жизнью и замещать механизм.

И если на примере памяти это выглядело как «файлы в голове», то на примере значимости это выглядит как «удовольствие» крыски Олдса, и в обоих случаях проблема одна и та же - номинация превращается в сущность, а человек перестаёт видеть, что он имеет дело с динамической системой, а не с набором объектов.

И вот поэтому главный шаг вперёд здесь не в том, чтобы добавить ещё одно научное слово себе в лексикон, а в том, чтобы перестать верить словам как объяснениям, если еще не избавлены от этого концепта полностью, потому что пока ты говоришь «удовольствие», «мотивация», «поощрение», «вознаграждение», ты уже внутри модели, которая изначально уводит от механизма, и никакие дополнительные знания это не исправят. Либо это всегда требует уточнения значения и взаимоопределения.

Потому что проблема не в нехватке знаний. Проблема в том, что человек думает словами, которые изначально созданы не для науки либо наукой не используются. И пока это не разобрано - никакого понимания психики в принципе быть не может.

Взаимоопределяйте, друзья, не стесняясь лишний раз задать уточняющий вопрос: а шо ты, друг, вообще имеешь ввиду под этим словом…)
Думаем 😎

Итак, продолжая тему взаимоопределения понятий и всей этой культурной бутафории и болтологии, трезвым научным взглядом становится видно, что проблема оказывается гораздо глубже памяти, удовольствия или даже сознания, потому что речь идёт уже о самом способе, которым культура учит человека смотреть на реальность, а точнее - не смотреть на неё вовсе, подменяя анализ процессов набором красивых слов, удобных ярлыков и готовых историй, создающих иллюзию понимания там, где понимания никогда и не было.

На примере памяти мы уже увидели, как язык способен превратить динамическую функцию в склад воспоминаний, архив или библиотеку прошлого, на примере удовольствия разобрали, как субъективное переживание начинают выдавать за объяснение механизма, хотя описание эффекта и объяснение процесса находятся примерно на таком же расстоянии друг от друга, как рассказ о том, что двигатель просто «рычит», от реального понимания устройства двигателя внутреннего сгорания, и вот если двигаться дальше, что я и делаю, начиная с самого первого поста, распутывая этот клубок, то становится видно, что вся гуманитарная культура буквально пропитана подобными подменами, где слова давно перестали быть инструментами описания реальности и превратились в самостоятельных персонажей, живущих собственной жизнью и заслоняющих реальные процессы.

Именно поэтому меня всегда забавляет распространённый тезис о том, что художественная литература якобы помогает глубже понимать человека, потому что за этой фразой обычно скрывается удивительное смешение совершенно разных вещей, где эмоциональная вовлечённость, словарный запас, способность сопереживать персонажу и понимание психического механизма складываются в одну корзину и начинают продаваться под общим названием «понимание человека», хотя между этими явлениями лежит дистанция размером примерно с пропасть между алхимией и биохимией. Ибо потому что роман способен развлечь, взволновать, вызвать сочувствие, удержать внимание, заставить переживать за судьбу персонажа, может даже подтолкнуть к каким-то личным выводам, но всё это остаётся работой с впечатлениями и впечатлительностью, а впечатление - это ещё не знание, точно так же как ощущение глубины ещё не является глубиной, а ощущение понимания ещё не является пониманием.

Если посмотреть на это глазами этологии, нейрофизиологии и эволюционной биологии, то обнаружится довольно забавная картина, потому что подавляющее большинство сюжетов, которыми человечество кормит себя уже тысячи лет, вращаются вокруг крайне ограниченного набора тем: секс, статус, власть, собственность, принадлежность к группе, предательство, конкуренция, опасность, успех, доминирование, ресурс и размножение, то есть вокруг того самого набора значимостей, который прекрасно работал ещё задолго до появления человека как вида. Именно поэтому чтение романа или просмотр сериала с точки зрения работы нервной системы оказывается гораздо ближе к поиску запаха текущей сучки самцом собаки, чем хотелось бы думать любителям разговоров о «высоких смыслах», потому что и там и здесь система просто получает раздражители, активирующие древние контуры значимости, только в одном случае раздражитель приходит из внешней среды напрямую, а в другом - через символическую симуляцию. Про порно я вообще молчу.

Если животное удовлетворяет свои интересы в реальности, преследуя добычу, конкурируя за территорию или полового партнёра, то человек научился делать то же самое ещё и виртуально, создавая огромные миры из слов, образов, сериалов, романов, легенд и мифов, внутри которых можно переживать власть, богатство, секс, конфликт, риск и победу, фактически не покидая диван. И в этом нет трагедии. Наверное. В этом нет преступления. Вероятно. В этом нет культурной катастрофы. Или есть? Но проблема начинается ровно в тот момент, когда этот способ развлечения начинают выдавать за способ познания человека, потому что здесь происходит ровно тот же самый трюк, который мы уже разобрали на памяти и удовольствии: описание подменяет объяснение. Условная литература показывает, как персонаж переживает ревность. При этом наука объясняет, каким образом формируются механизмы значимости, оценки угрозы, социального ранга и прогнозирования поведения. Та же литература показывает какую нить драму любви. При этом наука показывает механизмы привязанности, обучения, отбора и социальной адаптации. Литература показывает трагедию личности, а наука вообще начинает с вопроса, что именно подразумевается под словом «личность» и существует ли этот объект как научная категория или перед нами очередной литературный призрак, переживший свою эпоху.

Именно поэтому для понимания психики, то бишь ЧЕЛОВЕКА - роман или сериал относится к научной модели примерно так же, как молитва относится к антибиотикам, а гомеопатия - к фармакологии, потому что и там и там можно получить субъективный эффект, эмоциональный опыт и даже временное облегчение, но объяснение механизма находится совсем в другом месте, что уж говорить о лечении или в целом психическом здоровье без реального понимания.

Для того чтобы сказки, загадки и подобное закончилось - нужно повзрослеть.
Но взрослеют не возрастом, а знаниями. Поэтому люди продолжают жить во взрослых сказках, все одно и тоже, принципы дрессировки не меняются.

И вот это, пожалуй, самая неприятная мысль для всей культуры развлечений, потому что оказывается, что жажда познания (любопытство как доминанта нерешенной проблемы, то есть интеллектуальный навык) и рефлекторный интерес - это разные вещи, хотя внешне они часто выглядят одинаково, ведь человек способен годами потреблять романы, сериалы, подкасты, истории успеха, биографии великих людей и бесконечные культурные нарративы, искренне считая, что занимается познанием мира, хотя на уровне механизмов он просто продолжает стимулировать древние системы значимости всё теми же сюжетами про власть, имущество, секс, статус и выживание.

Любопытство начинается там, где человека начинает интересовать уже сам механизм, функции, системы. Когда вместо вопроса «что произошло?» появляется вопрос «почему произошло и как?». Когда вместо персонажа появляется функция, когда вместо истории появляется система, когда вместо красивого слова появляется требование дать определение, а вместо восхищения возникает анализ.

Именно поэтому Павлов говорил о ясновидении действительности, потому что задача науки состоит не в создании новых сказок, а в последовательном уничтожении старых, причём уничтожении настолько полном, чтобы между человеком и реальностью оставалось как можно меньше культурного мусора, метафизики, литературщины и словесной пыли, накопленной за тысячи лет существования цивилизации. И чем глубже человек начинает понимать устройство психики, тем отчётливее становится видно, что огромное количество «глубоких смыслов», «тайн человека», «загадок сознания» и «вечных философских вопросов» существуют главным образом потому, что поколения людей столетиями путали слова с механизмами, а метафоры с объяснениями, после чего начинали искать ответы внутри собственных языковых иллюзий, словно человек, потерявший ключи в одной комнате, ищет их вообще в другой просто потому, что во второй комнате светлее. ЛОГИКА, мать ее.

Короче вопрос здесь никогда не стоял в выборе между романом и учебником, между сериалом и научной статьёй или между развлечением и знанием, потому что каждый волен развлекаться так, как ему нравится, вопрос всегда был в другом: хочешь получать впечатления - культура прекрасно справляется с этой задачей, но если хочешь понимать реальность - придётся идти туда, где заканчиваются персонажи, архетипы, судьбы, предназначения, энергии, мотивации, внутренние дети и прочая гуманитарная мифология и чушь (я пока целенаправленно не говорю о сдвг, депрессиях, птср и тд, ибо это отдельные разговоры), а идти туда, где начинается разговор о функциях, механизмах, причинно-следственных связях и уровнях организации системы. Потому что только там заканчиваются сказки и только там начинается взросление. Продолжим 😎

P.S. А глубже о последствиях для психики чтения той же художественной литературы - как нибудь потом...)

Смотри, продолжая эту темы, но собственно уже и заканчивая этот цикл, пока что подводя итоги, мы упираемся в еще одно культурное убеждение, которое повторяется настолько часто, что превратилось в имплицитный и практически не замечаемый культурологический фон: типа чем больше человек читает (особенно художественную литературу, философию, популярную психологию и прочие культурно встраиваемые в людей тексты) - тем он якобы становится «умнее», его речь богаче, словарный запас шире, а мышление глубже. Эта очередная формула про словарный запас и прочую ерунду звучит как всегда наивно, и её любят повторять учителя, гуманитарии и люди, не имеющие глубоких научных знаний, которые привыкли измерять «интеллект» или «мышление» количеством слов или разного рода тестами, однако если рассматривать это спокойно, системно и с опорой на реальную архитектуру мышления, эта модель начинает разваливаться почти сразу.

Проблема в том, что количество слов и количество понятий - это ваще разные вещи. Более того, огромное количество слов в лексиконе может не только не помогать мышлению, но и серьёзно его тормозить, потому что мышление оперирует не словами, а структурированными моделями реальности, а слова - это лишь ярлыки на этих моделях. Если за словом не стоит чётко определённая структура, проверяемое содержание и согласованность с другими понятиями, то слово остаётся пустым контейнером, который создаёт иллюзию понимания. Научный язык устроен иначе (в нём слова не существуют изолированно), каждое понятие определяется через другие понятия, которые в свою очередь имеют строгие определения, экспериментальные опоры, операциональные критерии и логические связи. Именно поэтому в науке слова редко бывают многочисленными, зато они обладают высокой плотностью смысла: одно точное понятие может заменить десятки культурных описаний.

Чтобы понять разницу, представим себе метафору рабочего стола компьютера. Представили?
Воображаем человека, который много лет читает художественные тексты, популярную психологию, философские размышления, мотивационные книги, духовные трактаты и подобный культурный поток бред. Его лексикон постепенно наполняется «красивыми» словами: «смысл», «осознанность», «энергия», «глубина», «природа человека», «архетип», «истинное я», «внутренний ребёнок», «ресурс», «духовность», «гармония», «поток», «реализация», «ценности», «высшее предназначение» и сотни других. Снаружи это выглядит впечатляюще. Наверное. Речь становится длиннее, эмоциональнее, насыщеннее, особенно если человек владеет этим навыком в достаточной степени.

Но если перевести эту ситуацию в компьютерную метафору, происходит примерно следующее. На рабочем столе появляются тысячи папок. Каждая папка подписана каким-то красивым словом типа:«Осознанность». «Смысл». «Энергия». «Душа». «Родовые программы»«Самореализация» и тд. Открываешь папку - внутри ещё папки. Открываешь их - снова папки. Начинаешь спрашивать человека: что именно ты имеешь в виду под этим словом?
Он открывает одну папку, затем другую, затем третью, начинает объяснять через новые слова, которые тоже требуют пояснения, и в какой-то момент становится очевидно, что мы движемся по бесконечной цепочке ярлыков, которые объясняют друг друга, но ни один из них не содержит файла - того самого базового содержания, на котором можно было бы остановиться и сказать: вот операциональное определение, вот критерии, вот механизм. Фундамент. Если продолжать открывать папки, в конце оказывается пустота. Файл отсутствует. Получается огромная файловая система без содержимого. Иллюзия наполненности при отсутствии того самого фундамента.

Именно так выглядит культурный псевдоязык, который создаёт ощущение глубины за счёт количества терминов, но не содержит проверяемого содержания, где он напоминает бесконечную систему ссылок, где каждое слово указывает на другое слово, а не на структуру реальности.

Теперь для контраста возьмём простое слово, например, «стол».
Папка «стол» действительно содержит файл, потому что за этим словом стоит конкретный объект: поверхность, ножки, функция опоры для предметов или ягодиц.

Даже ребёнок может указать на него пальцем, однако даже здесь возникает интересная деталь: файл «стол» у каждого человека немного отличается, потому что его представление сформировано собственным опытом (у одного это кухонный стол, у другого письменный, у третьего лабораторный, у одного круглый, у другого квадратный и тд и тп). Содержание папки пересекается, но полностью совпасть не может, потому что субъективный опыт не передаётся телепатически. Если даже конкретный предмет содержит вариации, то представь, что происходит со словами абстрактными. Когда мы открываем папку «смысл жизни», «внутренняя энергия», «духовная глубина», «поток сознания», «высшая реализация», «духовная сила» - внутри нет файла. Там лежат только другие папки, которые снова открываются в новые слова.

Именно поэтому огромное количество культурно навязанного чтения часто производит странный эффект: человек начинает говорить больше, но понимать меньше. Его речь становится насыщенной, но не точной, он оперирует десятками терминов, однако если попросить его определить хотя бы один из них операционально (через механизм, критерий и границы применения) - разговор быстро превращается в круговую игру слов. Словарный запас сам по себе не делает человека умнее примерно так же, как количество инструментов в гараже не делает человека инженером. Более того, тысяча инструментов без понимания их назначения создаёт больше проблем, чем десять хорошо изученных, потому что человек начинает путать наличие инструмента с пониманием задачи.

Фундаментально и глобально научный язык устроен противоположным образом.
В нём каждое понятие связано с механизмом, измерением или моделью. Например, слово «память» в нейронауке связано с конкретными процессами: синаптической пластичностью, долговременным потенцированием, консолидацией энграмм, работой гиппокампа и стволовых структур, реверберацией нейронных ансамблей и тд. Если ты открываешь папку «память» в научной системе, внутри лежат файлы: эксперименты, модели, механизмы, параметры. Именно это отличает научный язык от культурного тумана: взаимно определённые понятия, образующие плотную сеть, где каждое слово опирается на структуру.

Поэтому количество прочитанных книг само по себе ничего не говорит о качестве мышления. Можно прочитать тысячу романов, сотни философских трактатов и десятки психологических бестселлеров и при этом не получить ни одного чётко структурированного понятия. Рабочий стол будет заполнен папками, но ни одна из них не будет содержать реального файла, а это создаёт очень опасную иллюзию интеллектуальной насыщенности, где человек «чувствует», что он много знает, потому что в его речи присутствуют всякие якобы сложные слова, однако на уровне когнитивной архитектуры его система понятий остаётся рыхлой и плохо связанной.

Научное мышление начинается не с накопления слов, а с обратной процедуры - с расчистки рабочего стола.
Да, это болезненная работа, она требует открывать папки, проверять их содержимое и честно признавать, что многие из них пусты. Папку «энергия вселенной» - в корзину. Папку «глубинная гармония личности» - в корзину. Можно вместе с самой личностью. Папку «кармическое предназначение» - в корзину. «Духовность» - туда же. Иногда в корзину отправляются и более культурно респектабельные папки, потому что за ними тоже нет механизма, а только литературное описание, но о них я пока умолчу.

На первый взгляд кажется, что мы обедняем язык. На самом деле происходит противоположное: система начинает очищаться от шумовых ярлыков и постепенно заполняется небольшим количеством понятий, но каждое из них становится тяжёлым, плотным, связанным с реальностью. Рабочий стол, на котором раньше лежали тысячи пустых папок, постепенно превращается в рабочую систему, где каждая папка содержит файл, а каждый файл связан с другими через понятную структуру,и вот здесь происходит парадокс, который редко замечают гуманитарные традиции: чем меньше невзаимоопределенных слов остаётся в системе, тем мощнее становится мышление, потому что мышление работает не количеством ярлыков, а плотностью понятийной сети, содержательностью.