Знаменитому мастеру КБТ Дэвиду Бёрнсу принадлежит следующее высказывание: “самая большая проблема, которая есть у психотерапевтов, состоит в том, что, когда пациенты обращаются к нам за помощью, мы изо всех сил стараемся им помочь”.
Как и положено словам мудреца, эта фраза известна от его учеников (Katz, Christensen, Vaz, Rousmaniere, 2023).
Тут не надо ничего добавлять, я считаю. Это прекрасный коан.

#рефлексивный_практикум

Напоминание себе и коллегам

У психологов есть особая забава — пополнять технический арсенал. Одни считают, что это тревога терапевта: он не выдерживает переживаний клиента и пытается подобрать подо всё технику и метод. Другие уверены, что «так закаляется сталь». Но что думает третья сторона — клиенты?

Мне лично, как психологу, непросто завершать терапию и всегда любопытно услышать, что оказалось самым важным в процессе для клиента. Что именно было наиболее исцеляющим или поворотным в нашей работе?

Ещё ни разу никто не вспомнил ни одной из моих мастерски подобранных техник. Никто не вспомнил интерпретации, а уж тем более — рассматриваемые гипотезы. Всё то, что мне самому казалось важным, клиенту оказывалось не важнее моей рубашки на встрече. Но о чём же говорит клиент на последней сессии?

Часто это воспоминания о словах, которые я бросил вскользь и даже не придал им значения. Например, одна клиентка после 1,5 лет работы сказала, что особенно запомнила мои слова: «Вы такая, какая вы есть», она стала повторять себе их постоянно. Другому клиенту оказалась особенно важна история, которую я рассказал в качестве самораскрытия. Ему было нужно услышать, что я пережил нечто похожее — и, пережив такое, можно снова начать радоваться, даже если сейчас в это сложно поверить.

Клиенты всегда вспоминали слова, связанные с признанием, поддержкой, причастностью к их переживаниям. И никто не вспомнил, как пиздато выполнена имагинативная техника или насколько здорово развернут диспут.

Да и мне самому, когда я сидел в кресле клиента и говорил своему психологу то, что боялся произнести даже себе, было глубоко плевать, какую технику он выберет и вспомнит ли вообще хоть одну подходящую. Мне было важнее всего его присутствие и то, что он не отстранялся от моего рассказа.

Не подумайте, я не жалуюсь. Этот пост для того, чтобы коллеги и я вместе с ними не забывали: любая техника и метод — лишь вспомогательные инструменты, а не основной материал, на котором строится работа. Кажется, Роджерс писал: «Какой бы ни была история клиента, ему больше не придётся оставаться с ней один на один — я буду с ним рядом».

P.S. То, что клиенты, подводя итоги, не выделяют техники, не означает, что они не важны. Это лишь напоминание, что любая методика — это дом, построенный вокруг печки. Если нет дома, то что ей отапливать? Если нет печки, то даже самый уютный и технически оснащённый дом будет холодным.

Каждый раз, когда я слышу о «святых родителях», я становлюсь подозрительной. Не то чтобы я целенаправленно искала проблемы, просто таких не существует. Большинство из нас постепенно становится «достаточно хорошими родителями», что Дональд Винникотт, влиятельный британский педиатр и детский психоаналитик, считает подходящим для воспитания хорошо адаптированного ребенка.
Тем не менее поэт Филип Ларкин выразился лучше всех:
«Родители засрут мозги
Тебе, из самых лучших чувств»

Источник: Лори Готтлиб «Вы хотите поговорить об этом?»

ВАШЕ ВРЕМЯ ВЫШЛО!

Пока я болею и впитываюсь в матрас, стал скроллить ролики в сети. Наткнулся на коллегу (психоаналитического психотерапевта), которая говорит, что категорически не продлевает сессию ни на секунду. Угадаете, куда ведёт портал в комментариях?

Разберём!

1. Не со всеми можно.
Есть категория клиентов, к которым правило «никаких продлений» более категорично, чем к другим. Например, клиенту с нарциссическим расстройством личности продлевать время не нужно — он его сам продлит)

2. Не в каждом формате.
Консультации (в общем и целом) могут проходить с небольшой задержкой, нежели терапевтические сессии. Там динамика в отношениях между терапевтом и клиентом не так важна, поэтому небольшие задержки, например, чтобы объяснить ДЗ, допустимы.

3. Не в том подходе.
Есть, например, микропсихоанализ — там можно сидеть значительно дольше 1 или даже 1,5 часа. А сколько? На усмотрение вас и терапевта. Оплата, естественно, осуществляется не за час, а за всё время, что вы там просидели. Почему так долго? Основатель подхода добавил к классическому психоанализу Фрейда исследование перинатального периода жизни. А чтобы докопаться до него, приходится выплёвывать ассоциации часа три.

4. А почему вы соглашались?
Любая рамка терапии заранее оговаривается, и на первых встречах обе стороны информированно соглашаются на работу. Если вы приняли условия, но, когда они вас коснулись, выполнять их не захотели — БРАВО! У ВАС ЦЕННЕЙШИЙ МАТЕРИАЛ ДЛЯ ОБСУЖДЕНИЯ!

Ибо, как завещал Ялом:

проблемы клиента между ним и жизнью станут проблемами между ним и терапией (и терапевтом).

Вы приносите в сессию себя со всем своим багажом. Какой вы на сессии — такой вы и в жизни:

– Игнорирующий потребности других и общие договорённости: «Почему вы не можете пойти мне навстречу?»

– Не выдерживающий открытого диалога и переходящий к манипуляциям: «Это слишком жёстко, я только вам открылся...»

– Не знающий своих собственных границ: «Я вообще не думал, что меня это коснётся, просто пропустил этот пункт правил.»

Нет, так вы поступаете не только с терапевтом — просто у других порой нет шанса переварить ваш аффект и бережно уточнить: что сейчас между вами происходит.

Нет, это не жестоко. Жестоко — это брать с вас деньги, не выполняя свою работу. Работа психолога — быть компетентным и этичным, а не всегда удобным (но при этом бережным).

Нет, это не «фигня». Терапевты, которые регулярно размывают свои границы, начинают потом отыгрывать агрессию: иногда на вас же, иногда на интервизиях и коллегах, иногда на домочадцах.

Да, психолог должен учитывать и выстраивать ход сессии, но он не всемогущ и не может контролировать всё, что делает клиент. И если клиент решил сказать что-то самое уязвимое в конце сеанса, чтобы избежать контакта с переживаниями и не дать психологу «увидеть эту часть», он так и сделает. Например, при пограничном расстройстве личности такой паттерн может быть особенно характерен.

P.S. Перечитал — вроде, писал здравым смыслом, а не температурой. Будет интересно узнать ваше мнение!

Психолог НЕ должен принимать все

Это тема моих супервизий последние полгода и, пожалуй, самый оголтелый миф: «Психологу ссы в глаза, ему все Божья роса.»

Давайте пойдем от обратного.

⁉️Должен ли я принять, если клиент решил меня ударить? Слишком очевидно — нет.

⁉️Должен ли я принять и спросить «А что вы сейчас имели в виду?», если клиент в меня плюнул? Понимаю, вопрос не простой, но все еще — нет.

⁉️А если он сказал, что я (маты на турецком)? Ответить становится сложно.

Но из этих трех вопросов становится очевидно, что психолог все-таки не должен принимать все. Его задача — не быть мальчиком для битья, а быть на стороне реальности. Взрослой и адаптивной реальности. А в зрелом мире нет места принятию насилия, в чью бы сторону оно ни было.

Это та граница, о существовании которой почему-то не говорят ни на одном обучении или тренинге по отработке навыков. Нас учат развивать эмпатию и проявлять сострадание, но иногда требуется из самых гуманистических целей обозначить клиенту свою рамку. Например, сказать: «Я понимаю, что вас могут охватывать самые разные эмоции, мы обсуждаем не самые простые вещи, но не могу согласиться, что кто-то из участников этого непростого обсуждения должен терпеть прямые оскорбления.»

Дальше можно 100500 раз обсуждать этот инцидент и ощущение клиента от того, что он столкнулся с реальностью, но граница обязана существовать.

Есть большая разница, когда к терапевту приходит, например, человек с НРЛ и начинает «расшатывать» специалиста: нарушает сеттинг (условия работы), ставит под сомнение компетентность (это база НРЛ), дает косвенно понять, что помочь ему не получится. Но совсем другое, когда клиент может переходить к открытой словесной атаке. Между первым и вторым действительно тонкая грань, которую, к сожалению, можно ощутить одним единственным способом — оказаться за ее чертой.

Из этого всего следует единственный вывод — психолог принимает ваши переживания, но не поведение. Вы можете фантазировать о том, как вы хотите отмудохать вашего терапевта и делиться этими фантазиями с ним, но переходить к действиям — нет.

В терапии есть место любым переживаниям, но не любому поведению.

«Ты что, дурак?»

У нас у всех есть предвзятость в отношении людей, которые, по нашему мнению, оказались в неправильном месте: в токсичных отношениях, в секте или на нелюбимой работе.

Каждой из этих категорий мы задаем один и тот же вопрос: «Ты что, дурак? Не видишь, что происходит? Надо бежать!». Мы искренне верим, что человек просто не осознает, в каком ужасе он оказался, и начинаем «сыпать правду в глаза», чтобы он наконец их распахнул.

Но обычно итог один: нам перестают рассказывать, чтобы мы не давили.

❓Что же происходит с человеком на самом деле❓

Люди не вступают в плохие отношения, секту или адскую работу — они неожиданно обнаруживают себя в них.
Никто не начинает отношения с мыслью: «Намечается адский сенсейшн, дай-ка испытаю себя».
Никто не вступает в секту с желанием: «Люблю моральное опустошение и тотальный страх».
И Никто не устраивается на работу, где единственный бонус — кулер, за который надо драться с главбухом.

Эти вещи происходят постепенно, а осознание приходит слишком поздно.

Попробуйте представить себя в такой ситуации

Допустим, вам говорят, что вас окружают инопланетяне, и вся ваша жизнь — это их исследовательский проект. Что с вами будет и как вы поступите?

1. Вы не поверите. Даже если вам предъявят доказательства, сочтете их конспирологией и будете считать говорящего — сумасшедшим.

2. Вы засомневаетесь в себе. Если таких «просветителей» станет больше, вы начнете думать, что с вами что-то не так, сочтете, что ваше видение мира в корне не верное. Но обернете вы это знание против себя, а не в свою пользу. Фраза «Я сам виноват, что так случилось» уже звучит понятнее?

3. Вы застрянете. В голове появятся десятки вопросов: «Я один такой? Кто меня поймет? Можно ли выбраться? Как это вообще случилось?». Это придавит вас бетонной плитой. Ответов нет, поэтому единственная спасительная мысль — «Пока что я как-то в этом аду живу, может, и дальше проживу».

Если этот эксперимент показался вам глупым, попробуйте получше представить детали и свои действия, если эксперимент инопланетная все меньше становится для вас вымыслом и больше правдой жизни.

Это отличное упражнение на эмпатию и постановку себя на место другого человека. Поможет не кричать людям: «Тебе надо выйти из позиции жертвы».

Некоторые нарушения профессиональных границ, приносящие вред клиенту, можно рассматривать как проявления эмоционального насилия. Так, в исследовании Хука и Девро приводится пример нескольких случаев газлайтинга и обвинений клиентов в происходящем [10]. «Неспособность терапевта признать ошибку часто приводила к эскалации и жалобам: пациентка, которая выразила разочарование из-за того, что терапевт заснул во время сеанса, считалась испытывающей переносный гнев из-за хронической невнимательности её матери; терапевт, который ответил на телефонный звонок во время сеанса, интерпретировал гнев пациентки как зависть, потому что она не хотела, чтобы у терапевта были “другие дети”». В таких случаях пациенту требовалось признание ошибки, прежде чем он мог рассмотреть последствия переноса, но в каждом случае терапевт отказывался, даже когда осуществлялась прямая просьба». Опыт такого пренебрежительного отношения специалистов к своим клиентам, находящимся в уязвимом положении, может быть болезненным.

Источник: "Институциональное предательство психологов", Дарья Смородина

Природа человека

С интервалом в неделю я начал курс по клиент-центрированной психотерапии и побывал на конференции АКБТ. И на одном из докладов у меня случилась несостыковка — та, что давно витала в голове, но тут обрела чёткую форму.

Гуманистическая психология в своей основе считает человека «хорошим». Это не просто фон — это краеугольный камень подхода. Карл Роджерс предполагал, что если создать определённые условия — безусловное принятие, эмпатию, конгруэнтность — человек начнёт как бы «оздоравливаться». Начнёт сам счищать с себя защитные оболочки. А среди этих оболочек — в том числе поведение, которое мы маркируем как деструктивное, агрессивное, неприемлемое.

То есть если перевести на русский: дай человеку достаточно тепла — он оттает, поймёт, что не нужно больше махать мачете во все стороны, и превратится в солнечного зайчика. Да, не будет отрицать свою агрессию, но интегрирует ее социально-приемлемым способом.

Конечно, нигде в гуманистической литературе не пишут прямо: «вы должны сделать из человека лапочку». Но между строк — в терапевтических установках, в описаниях кейсов — это читается. Неявное, но устойчивое предположение: под всем этим — добро.
Но вот с чего мы вообще решили, что ядро человеческого Я — это что-то мягкое, миролюбивое и безопасное?

На конференции был доклад Якова Кочеткова про «тёмные потребности». Там ставился вопрос: являются ли базовыми потребностями человека только "светлые потребности": безопасность, принятие, принадлежности? А если у человека есть врождённая, стабильная потребность в доминировании, в иерархии, в контроле?

Вот и мой вопрос — к коллегам и к тем, кто был в терапии как клиент.
Может ли быть так, что мы, в самой сути своей, устроены по-разному?
Что для одного — потребность в достижении, доминировании, автономии и низкой эмпатии — это не защита, а суть? Его стиль, его «норма»?

Мы ведь действительно часто смотрим на клиента-достигатора через линзу нарциссизма. Мол, у него, наверное, эмоциональные потребности не удовлетворены. И теперь он доказывает, компенсирует, защищается.
А что если — нет?
А что если это просто способ быть собой? Не симптом, не проблема — а природа.

Это у вас НЕ травма

Продолжаю серию постов после конференции. Евгений Сапрыкин выступил с потрясающим докладом.

Думаю, лучше сразу привести цитату Сьюзан Клэнси, которую упоминал Евгений:

«Жертвы реконцептуализировали прежде „нелепый и странный опыт“ и понимали его таким, каким он был — сексуальным по своей природе и явно неправильным. Только в этот момент — когда сексуальный абьюз полностью осознается — он начинает наносить вред жертвам».

В шоке? Я тоже.
Это ставит перед терапевтом достаточно сложную задачу. Одна из целей терапии — это в глобальном смысле составление концепта: себя, своего опыта, своих стремлений и т.д. В процессе неизбежно какие-то впечатления могут быть пересмотрены, например, не очень любимая бабушка вдруг осознается как лучик света в тёмном царстве.

В этом «котле» нашего опыта могут встретиться и очень специфические моменты. Например, какие-то действия отчима, которые клиент не то чтобы помнит, и не то чтобы понимает: «Что это вообще было?». А классическая терапия предлагает назвать травматичный опыт «как оно есть» — маркировать.

Но современные исследователи, которых цитировал Евгений, говорят следующее:

* [терапия] вызывает в них чувство, что им причинили вред, чтобы затем смягчать это же чувство…
* [терапия] удерживает жертв «в» травме посредством дискурса о травме «в» них…

Anne-Marie Grondin (2011 a, b), Ph.D., социолог, клиническая практика с жертвами CSA.

Это фактически в очередной раз напоминает нам о том, что в первую очередь важна действительность клиента, его конкретное состояние сейчас.
И даже если мы обнаружили у него опыт, который классически считается травматичным, это не значит, что нам нужно тут же убеждать клиента: «У вас ужасная травма, просто вы её не осознаёте, давайте будем работать 17 лет». Требуется быть крайне деликатным в обсуждении этой тему, дабы «не убеждать клиента в его травме».

«Лечение показано только тогда, когда в настоящее время есть доказанный вред.
Поступать иначе — это то же самое, как если бы врач лечил детей от велосипедных аварий."

Oellerich, Thomas D. (2001), Ph.D., эксперт в области социальной работы и психотерапии.

P.S. И с удовольствием порекомендую канал Евгения — там дикое количество интересного по сексологии и не только :)

Если кто хотел на заставку, вот файлами :)