Любая мысль, касающаяся денег, натыкается на одно ключевое несоответствие, которое в силу своей обыденности давно перестало кого-либо удивлять. Это несоответствие заключается в том, что (теоретически) деньги – это инструмент, реализующий частную экономическую функцию (деньги как самый ликвидный товар и эквивалент обмена), но при этом их значимость распространяется на едва ли не все сферы жизни…

Почему деньги как заменитель других вещей становятся заменителем всего и более того самой значительной вещью?…

В ответ на это издавна существуют два традиционных (псевдо)решения. Первое состоит в том, что деньги – лишь инструмент, а их интервенция в другие сферы (например, личных отношений) незаконна и совершается людьми по неразумию. Отсюда логично вытекает тезис «деньги – зло» и последующее моралистическое ограничение (которое никогда не действует). Вопрос о том, что же такое деньги, если им удается подобная интервенция, здесь не ставится принципиально, т.к. суть этого подхода в оценке и осуждении. Второе решение заключается в прямо противоположном ходе: если деньгам легко удается встриваться и решать самые разные вопросы – значит, они объективное мерило людей и мира. В таком подходе унылая прагматика денег принимается за саму суть, и лишь остается подогнать к ней человека, приписав его природе «поиск наживы» как базовое устремление. Итог подобного утилитаризма – упрощение человека до потребностей, в свете чего совершенно неясно почему нам все это представляется противоречием.

Перед всяким интеллектуалом данный вопрос встает и не столько теоретически, сколько практически – в собственной жизни. Проблема состоит в том, что как субъект мыслящий и как субъект хабитуальный (т.е. существующий и действующий в рамках своих условий) интеллектуал также оказывается разорван. Первое (псевдо)решение превращает его в идеалистического интеллигента-чистоплюя, второе – на выходе дает циничного редукциониста с социал-дарвинистскими замашками. Очевидно, что оба решения не верны, и в то же время оба несут какую часть истины. Здесь следует обратиться к несоответствию и признать, что само противоречие и есть истина, но истина двусмысленная (если позволено будет такое словосочетание), т.к. это не истина денег, а истина нас самих. В некотором смысле эту мысль уже высказал Гегель в «Феноменологии духа», а именно в спекулятивном суждении «Богатство это самость».

Деньги – это средство обмена, они участвуют во взаимодействии конкретных людей, т.е. являются медиатором (посредником) связи двух частных сознаний (с их мотивами, целями и значениями). Обмен не бывает без цели, а значит, за ним всегда стоит нечто, что требует выражения. Мой первоначальный тезис таков: деньги – это мера смысла. Мерой смысла они являются не в том смысле, что «смысл в деньгах», а в том, что любая заинтересованность зиждется на неком смысле…

Деньги, а точнее, их количество есть мера смысла для того, кто вступает в коммуникацию, причем, мы всегда имеем дело с мерой других. Говоря просто, любой кто за что-то платит – платит за то, что он в этом находит для себя (пусть даже и по чужим лекалам). Здесь важно заметить, что весь этот процесс социален, а значит, проходит под знаком других. Получить определенную сумму денег – значит получить материальное подтверждение признания от другого, а любая конъюнктура в этом смысле является лишь набором общепринятых значений (на коих и возникает конкретный смысл).

В обществе, в языке человек не обладает самим собой, своей самостью – ему необходимо присваивать ее из отчужденных форм. Реальность самости субъекта становится действительной только в опосредованной социальной средой форме: в материальных денежных знаках. Важно понять: сами деньги, их количество никакого субъекта напрямую не выражают, они выражают место субъекта в социальных отношениях господства (поскольку всякое социальное отношение есть отношение частных сознаний оно также и отношение власти). Деньги таким образом – это не только мера смысла, но и мера участия в актуальной жизни общества.

Источник: Livejournal
Шмандерчайзер «Что в кошельке тебе моем?»

Согласно исследованиям, когнитивное понимание шуток при аффективных расстройствах также нарушается, что говорит о неразрывной связи интеллектуальной сферы с аффективной. Причем важно отметить, что в норме в случае неполного понимания шутки его когнитивный и эмоциональный компоненты взаимно компенсируют друг друга, в то время как при психических расстройствах взаимодействие этих компонентов носит скорее декомпенсирующий характер.

Тематические и структурные предпочтения анекдотов у этих пациентов также вписываются в общую клиническую картину аффективных расстройств: пациенты в маниакальном состоянии отдают предпочтение шуткам на тему алкоголизма, наркомании, секса (что может быть объяснено расторможенностью влечений); депрессивные пациенты демонстрируют сниженный интерес к неприличным анекдотам (по всей видимости, связанный со снижением сексуального интереса в целом). У пациентов с аффективными расстройствами также выявляется предпочтение шуток, основанных на совмещении стилей и планов, которые строятся на несоответствии между содержанием и стилем речи, что может соотноситься со сменой противоположных эмоциональных состояний.

В различных исследованиях описывается специфический вид юмора — «цинично-пессимистический», «депрессивный», «с*ицидально-депрессивный», которому больные с депрессивным синдромом отдают особое предпочтение. Интересно отметить, что пациенты в маниакальном состоянии также оценивают этот юмор как более смешной, что согласуется с клиническими представлениями о том, что мания представляет собой обратную сторону депрессии.

Источник: Консультативная психология и психотерапия 2024. Том 32. № 1.
«Изменения чувства юмора
при аффективных расстройствах:
«дефицит», «патологическая
защита», «маска»»
С.А. Говоров, Е.М. Иванова

С целью лучшего понимания феномена ревности учеными разработано несколько подходов: эволюционный, психосоциальный, психоди­намический, системный семейный и когнитивно-бихевиоральный. Лидерами в исследовании ревности следует признать эволюционных психологов, акцентирующих в своих разработках гендерные различия в переживаниях ревности, характеристики социального статуса партнера и самооценки как ее детерминанты.

В обобщенном виде положения этих подходов можно представить следующим образом.

а)    Ревность представляет собой сложный психологический феномен, включающий ряд аффективных, когнитивных и поведенческих переменных;

б)   Существуют разные типы ревности, представления о которых варьируются от подхода к подходу. Большинство авторов выделяют как нормальную ревность, так и ее патологические типы. Если психиатры относят к патологическим типам ревности ее бредовой вариант, то психологи выделяют несколько типов не паранойяльной, но, тем не менее, болезненной ревности. В частности, они выделяют т. н. «проецируемую ревность», связанную с неудачным прохождением Эдиповой фазы в онтогенетическом развитии [Freud 1922, 221; Yates 2000, 77], ревность, сопряженную с ненадежным типом привязанности [Боулби; Sharpsteen and Kirkpatrick 1997, 627; Radecki-Bush and Bush 1991; Guerrero, 1998, 273], «иррациональную ревность», связанную с чрезмерными должен­ствованиями [Ellis 1996, 23] и ревность как форму самостоятельного тревожного расстройства [Leahy and Tirch 2008, 18].

в)    В рамках указанных подходов происхождение ревности связывается с целым комплексом психологических факторов, относящихся как к истории жизни индивида, так и к его актуальному функционированию. К онтогенетическим факторам склонности к переживанию интенсивной ревности во взрослом возрасте авторы теорий относят неудачное прохождение Эдиповой стадии развития, ненадежный тип привязанности, различные стрессогенные обстоятельства жизненной истории, послужившие стимулом к формированию дисфункциональных когнитивных схем (негативных представлений о собственной привлекательности и надежности других людей). К личностным факторам этой склонности относят скрытую и бессознательную гомосексуальность, активизацию примитивных защитных механизмов (проекции), низкую самооценку, непродуктивные копинг- стратегии. К когнитивным факторам ревности относят искаженный стиль переработки текущей межличностной информации и наличие дисфункци­ональных когнитивных схем. Наконец, мощным интерперсональным фактором ревности выступает стиль коммуникаций в супружеской паре.

Источник: Консультативная психология и психотерапия
2013. Том 21. № 1
«Ревность и дисфункциональны когнитивные схемы».
Гаранян Н.Г., Серебрянова А.В.

Комплементарность супружеских ролей – одна из фундаментальных идей семейной психотерапии. Корнями она уходит в аналитические представления о защитных механизмах. Известный швейцарский психотерапевт Йорг Вилли внес в эту идею чрезвычайно плодотворное уточнение. “С первых психоаналитических исследований известно, что у человека существует тенденция проецировать свои вытесненные бессознательные фантазии на другого человека, – пишет он в одной из своих работ.

Однако к понятию проекции следует подходить критично, когда дело касается супружеских пар” (Willi, 1990). В данном случае проецируются и при обретают особое значение в поведении другого – отщепленные или вытесненные аспекты собственного “Я”. Согласно теории коллюзии, разработанной Й.Вилли, “вытесненные в бессознательное способы поведения у одного из партнеров соответствуют способам открытого социального поведения у другого.

Таким образом, существует равновесие между интраиндивидуальным балансом каждого партнера и интериндивидуальным балансом пары. Каждый чувствует нужду в таком поведении другого партнера, к которому он сам бессознательно стремится, и одновременно находит
в этом защиту от опасности вставать в позицию, которую сам он со страхом избегает. Партнер же реализует эту нужду, исходя из собственной мотивации” (там же).

Источник:
МОСКОВСКИЙ ПСИХОТЕРАПЕВТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ, 2002, № 2
«Очарование нарциссизма»
А.ХОЛМОГОРОВА,
Н.ГАРАНЯН

Эпоха снятых ограничений и отвергнутых границ, открывшая невероятные горизонты возможностей для новых беспредельщиков, оказалась эпохой выгорающих супергероев, пожинающих плоды сверхчеловеческих усилий по достижению обещанного экспертами из интернета счастья или успеха. Сгоревшие до тла, уставшие от жизни люди-тени бродят по лабиринтам цифровой реальности в попытках забыться и отвлечься от гнетущего экзистенциального вопрошания: «Что вообще вокруг происходит?».

И самое парадоксальное, что идеология беспредельности становится новым конформизмом с характерной для любой массовой идеологией требовательностью к человеку быть приверженцем ненормального (или вненормального).

Нам выпало бремя жизни наугад в эпоху безграничья и войны с пределами, но несмотря на то, что из каждого цифрового утюга мы слышим призывы к трансгрессивному переходу, остаётся открытым вопрос о том, нужно ли это на самом деле именно тебе и какова экзистенциальная плата за подобные эксперименты. 

Источник: проект INSOLARANCE, «Время беспредельщиков: прощай, нормальность?»
Алексей Соловьев, Иван Кудряшов

Человек-всё-психологизирующий

Появление этой формы субъективации заметил и описал в эссе «Эра пустоты» Жиль Липовецки в конце ХХ века, и с тех пор она усилила свои позиции среди причудливых мутаций нового постразумного человека. Человек психологический любит therapy speak и зациклен на себе, он много «читал по психологии», а его эталоны для самоотождествления — это пси-блогеры, речь которых изобилует словами «токсичный», «газлайтинг» и «абьюз». 

Человек-всё-психологизирующий соткан из психологической болтовни и толков (в хайдеггеровском смысле). Он умеет превращать любое общение в разговор на пси-темы. Он указывает другим на нарушение «своих границ» и трепетно реагирует на любые проявления «психологического насилия», которым для него может стать чей-то «слишком громкий» парфюм или музыка из чужих наушников в общественном транспорте. В терапию человек психологический приходит для подтверждения своей исключительности и грандиозности через грандиозность и исключительность своих проблем, а в его надменном взгляде можно прочитать: «Ни один психолог мне не поможет!». Он психологизирует абсолютно всё и принимает самокопание за желание «быть в контакте со своими чувствами». Собственный внутренний мир является для него «сверхценной идеей», вокруг которой вращается всё остальное. Он требует эмпатичного отношения и активного слушания со стороны других, поскольку «конституционально сверхчувствителен и склонен к перестимуляции». 

Такая форма человеческой жизни принципиально аполитична, так как замкнута на себе и не интересуется кем бы то ни было ещё. При любом обнаружении Другого человек психологический или мгновенно встраивает его в свои внутренние процессы, используя в качестве нарциссической ортопедии, либо ощущает себя «жертвой» чужих интервенций, если «чужак» слишком настойчиво обнаруживает отличия от собственного Я пси-человека. Солидарность, кооперация или коллективная форма протеста вызывают у такого человека лишь ступор и когнитивный диссонанс. «Начните с себя!» и «работайте лучше над собой!». Там, где соприкосновение с Другим возможно — это или сговор, или комменсализм: «Мы сотрапезники, не больше!». 
Погружённый в себя человек психологический соткан из потоков «эмоциональных впечатлений» и навязчивых состояний, лишённых связывания, осмысления или принципиальной позиции. Человек психологический оперирует «пустой речью», которая ничего не способна выражать и может проявлять себя лишь в форме «вторящей речи, не отсылающей к сути вещей» (в хайдеггеровском смысле). Артикуляция используется им, по большей части, в качестве «мускульного усилия» по опорожнению психики от всяких содержаний. Психологический человек избегает реальности своих эмоций, интерсубъективности настоящей психотерапии или истинной встречи с (абсолютно) Другим. Предсказуемость плохого он всегда предпочтет непредсказуемости хорошего, тотально изолируясь от тревоги перед иным.

Источник: проект INSOLARANCE. «Закат человека разумного. Учебник (не) фантастической антропологии.»
Алексей Соловьев, Ольга Календарева.

Проблема «бывшего клиента»

Психологи ближе к госслужащим, чем это кажется на первый взгляд. И те и другие обязуются нести долг работы даже после ее завершения. Только у человека близкого к гос тайнам эти сроки четкие и заранее оговоренные: 5 лет после увольнения, пожизненно. В случае психолога дела обстоят сложнее.

Когда клиент перестает быть клиентом и что такое «завершение терапевтических отношений»?

Сразу возникает вопрос: «Что считать завершением терапевтических отношений?». Это далеко не всегда несколько встреч с обсуждением всего пути и чувств по поводу завершения. В случае «пропажи» клиента отношения считаются завершенными? А в случае, если клиент ходит «по требованию» и записывается раз в год на разовую консультацию, то спустя какой срок он больше не клиент?

Туманность вопросу добавляет та самая «остаточная ответственность», объединяющая психологов и госслужащих. Спустя какое время мы можем встретить клиента при других обстоятельствах и не противостоять возникновению отношений, например рабочих.
Спустя какой срок я могу не избегать клиента, если он стал, скажем моим зятем? А пустя сколько я могу принять клиента на работу или он меня?

Единого ответа нет. Потому что, если вы психоаналитик, то НИКОГДА (но и тут бывают исключения). А если вы, например, КПТ-терапевт, то, взяв средний стандарт организаций лицензирования в Европе или США, где-то 1,5 года с момента завершения.

Но когда начинать отсчет?

Ответ прост до банальности: Клиент перестает быть клиентом, когда одна из сторон отношений (терапевт или пациент) озвучивают решение о завершении работы. В случае попыток взаимодействия другой стороны сроки не обнуляются. Говоря о «опытах взаимодействия» я имею ввиду, например, сталкерство (преследование) клиента за психологом. Такие истории совсем не редкость, как может думаться.

И вот, казалось бы, мы уложились в формулу «1,5 года с момента завершения тер.отношений одной из сторон». Предлагаю не попадать в ловушку подмены «факта обладания» на «факт умение пользоваться/применения». Дело в том, что в голове клиента психолог часто остается достаточно специфичной фигурой. Дело не в невероятности и особых качествах психолога, а в особенности взаимодействия. Моя супервизор назвала «фактором уделенного времени». Это отношения, которые в какой-то степени «парниковые» дабы человек мог исследовать себя. Такие отношения жизнь как правило не предоставляет вне терапевтического часа.

Да, в терапии всегда найдется место хлестким интерпретациям и даже провокации. Но все же отношения «специфичные» и мало похожи на любые другие: дружеские, романтические, рабочие или родительские. И подобно тому, как родитель, отношения с которым мы прервали, остается в нашей памяти родительской фигурой, терапевт также остается фигурой «терапевтичной». Например, одна моя клиента спустя 2 года после завершения работы написала сообщение: «Увидела вас в ресторане и замерла с мыслью: «Ого, он что существует». Она поймала себя на том, что искренне удивлена: я есть вне сеанса. В этом удивлении нет ничего странного, ведь никакого другого взаимодействия не было: она никогда не видела, чтобы я говорил с кем-то кроме нее или делал что-то, кроме как «был терапевтом».

И я сильно не уверен, что этот образ, будь то очные или онлайн встречи, стирается из психики клиентов хоть когда-нибудь. Это единственный опыт в отношении нас, который есть у клиента. Опыт крайне специфичный. Способен ли какой-то другой его «перебивать»? Выведенная выше формула подчиняет себе поведение и задает границу взаимодействия. Но если говорить о том, что может выходить за рамку и существовать вне времени - переживания самого терапевта и клиента?

#мои_размышления

Представим следующую ситуацию: Грег, изрядно подвыпив на вечеринке, решает сесть за руль своей машины и отправиться домой. Рассмотрим два возможных сценария развития дальнейших событий. Первый: Грег просто доезжает домой. Да, он может наутро осмыслить ситуацию и понять, что поступил неподобающе. Если он кому-то расскажет о своем поступке, то его могут осудить. Но, скорее всего, ни внутренняя, ни внешняя оценка поступка Грега не будет состоять в том, что тем вечером случилась трагедия. Второй сценарий: по воле случая на перекресток, который Грег проезжает по дороге домой, выбегает ребенок, и водитель, не справившись с управлением в силу интоксикации, сбивает его, причем насм*рть. Теперь это однозначно трагедия.

Кажется очевидным, что тяжесть морального проступка Грега в этих двух сценариях принципиально различна — во втором случае будет уместным куда более серьезное осуждение, чем в первом. Между тем поведение и намерения Грега в обоих случаях были совершенно одинаковыми: он сел за руль пьяным и, намереваясь добраться домой, поехал по одинаковому маршруту. Единственное различие состоит в том, что в одном случае на перекресток, который он проезжал, выбежал ребенок, а в другом — нет. Но поведение ребенка находится за пределами контроля Грега. Значит, мера моральной ответственности Грега меняется в зависимости от того, что вне его контроля — появление ребенка на дороге. Это нарушает чрезвычайно важный и интуитивно верный принцип нашего морального мышления — принцип контроля, который гласит, что «человек морально ответственен только за то, что контролирует». Нарушение этого принципа является главной чертой всех случаев моральной удачи по Нагелю.

Чтобы подчеркнуть практическую важность таких ситуаций философ приводит похожий случай из области юриспруденции. Нагель предлагает представить снайпера, который хочет уб*ть человека. В одном случае это у него получается, а в другом пуля попадает в птицу, которая случайно оказалась на траектории выстрела. В обоих вариантах развития событий снайпера задерживают, но судят за принципиальном различные преступления — уб*йство и покушение. Кажется более чем абсурдным, что ответственность снайпера может уменьшиться из-за пролетающей мимо птицы….

Можно уравнять два сценария ситуации с пьяным водителем относительно общего правила: следствием этого будет осуждение всех водителей, садящихся пьяными за руль, так будто бы они уже совершили уб*йство (что неадекватно), либо принципиальное невнимание к факту уб*йства теми пьяными водителями, которые его совершили (что ещё и фантасмагорично). Наверно, кто-то может даже согласиться с первым вариантом, но истинная проблема здесь в том, что нет хороших оснований для выбора любого из вариантов.


Источник: проект INSOLARANCE. “Моральная удача. Как случайность влияет на наши этические оценки?”
Алексей Кардаш.

На наш взгляд, оптимальные возможности для эмпирического исследования ревности открывает современная когнитивная теория [Leahy and Tirch 2008, 18]. Авторы отстаивают тезис о том, что интенсивную небредовую ревность можно рассматривать как самостоятельную форму тревожного расстройства, в которой беспокойство сплавлено с гневом (angry worry). Согласно данной теории, ревность активирует ряд поведенческих и когнитивных стратегий, направленных, с одной стороны, на контролирование ситуации, собственных чувств или мыслей, а с другой — на попытки минимизировать угрозу. Теория описывает целый ряд переменных, которые включает синдром ревности, каждая из которых легко трансформируется в мишень терапевтической работы:

1.   Ошибочная переработка текущей информации на основе дисфункцио­нальных когнитивных схем. Поскольку интенсивная ревность в данной модели трактуется как расстройство тревожного спектра, то предполагается, что ее характеризует гиперчувствительность к возможным угрозам. Следовательно, ревнивец может ложно интерпретировать нейтральные события, как угрожающие, с помощью типичных когнитивных ошибок (например, чтения мыслей, персонализации, генерализации и т. д.).

2.   Эмоциональные схемы. Ревнивец попадает в тиски двух собственных убеждений, также типичных для тревожных переживаний. С одной стороны, он склонен путать субъективное переживание и факты реальности, рассуждая следующим образом: если ревность есть, то значит, есть и повод для нее в виде угрозы измены или разрыва отношений. При этом ревнивец полагает, что его переживания отчасти выполняют полезную функцию, так как служат важным сигналом, который может предупредить нежелательное событие — потерю, измену и т. д. С другой стороны, у него одновременно активизируется эмоциональная схема, сообщающая о том, что ревность (или амбивалентность в чувствах по отношению к партнеру) неконтролируема, опасна, является плохим знаком, и, главное, непереносима.

3.   Базовые убеждения. Ревность находится в зависимости от базовых убеждений о себе, таких как уверенность в собственной дефективности, обреченности, или же в собственном превосходстве. Могут играть свою роль и убеждения о том, что другим людям нельзя доверять, они манипуляторы, могут бросить в одиночестве, или же являются второсортными, более низкими по статусу.

4.   Метакогнитивные процессы. Ревнивец боится расслабиться, потерять контроль, и таким образом упустить угрозу. Соответственно, как при любой тревоге, он постоянно предается мыслям о ревности, полагая, что они — его помощники. Одновременно он парадоксальным образом убежден в необходимости контролировать и подавлять их.
5.   Низкая толерантность к неизвестности/неопределенности. Ревнивец предполагает, что незнание о «настоящих» действиях партнера невыносимо, следовательно, предпринимает попытки по заполнению этого незнания (например, с помощью контроля, проверок).

6.   Патологические методы межличностного совладания. Ревнивец всегда предполагает, что он должен знать, что происходит, контролировать ситуацию и что-то по этому поводу предпринимать. Следовательно, он использует патологические способы межличностного совлада­ния с ревностью, которые приводят только к большей неуверенности. Такими способами совладания могут становиться поиск разубеждения и успокоения со стороны партнера, принижение и обесценивание третьих лиц, контролирование или слежение за партнером, угрозы, самозащита с помощью измен, злоупотребление алкоголем или наркотическими веществами.

Источник: Консультативная психология и психотерапия
2013. Том 21. № 1
«Ревность и дисфункциональны когнитивные схемы».
Гаранян Н.Г., Серебрянова А.В.

1. К контртерапевтическим факторам относятся:

- первичное обращение за помощью,
- черты характера,
- свойственные шизоидным личностям,
- низкий уровень субъективного дистресса,
- высокий уровень враждебности,
- закрытый стиль коммуникаций в семье,
- низкий уровень социальной интеграции
- устойчиво низкий терапевтический альянс.

2. К прогностически-благоприятным показателям относятся:

- сравнительно молодой возраст,
- наличие опыта заболевания, - высокий уровень стресса и прежде всего внутренних конфликтов, т.е. способность к их интернализации,
- низкая враждебность
высокая толерантность по отношению к другим людям,
- открытость в описании проблем, в том числе семейных,
- хорошая способность к установлению и развитию рабочего альянса.

Источник: Консультативная психология и психотерапия, 2010, № 2
«Факторы эффективности интегративной психотерапии расстройств аффективного спектра».
А.Б. Холмогорова, О.Д. Пуговкина, С.В. Воликова, Н.Г. Гаранян, Т.В. Довженко, Г.А. Петрова, Т.Ю. Юдеева

P.S. Особенно интересно, что низкий уровень субъективного дистресса относится к факторам «мешающим терапии» или способствующим дропауту (преждевременному выходу из нее). Напоминает Адлера идею/рекомендацию «когда стоит начинать терапию» — когда решение проблемы требует меньше сил, чем ее сдерживание.

Что было раньше: яйцо или психотерапия?

Моё глубокое убеждение: подход, в котором работает психолог — забава психолога. Клиенту же нет никакой разницы — будут проводить реструктуризацию, разбирать цикл контакта или вести к инсайту, главное, чтобы «стало полегче», то есть был результат.

В этой цепочке клиент + метод = результат, как мне кажется, пропущено одно важное звено — действия. Любой подход и метод направлен на то, чтобы клиент совершал принципиально иной набор действий (внешних и внутренних). Попробую пояснить мысль примером.

Представим Кешу. Иннокентию поставили диагноз «депрессивный эпизод средней тяжести», назначили фармакотерапию и настоятельно рекомендовали обратиться к психотерапевту. Кеша парень ответственный, и предписания исполнил. Путём анализа ситуации выяснилось, что его состояние поддерживается регулярным циклом. Скажем грубо:
Действие А: работает на работе за низкую, по его мнению, оплату, но просить повышения не решается.
Действие В: осуждает себя за то, что не может решиться попросить повышение.
Действие С: ищет подтверждения своей несостоятельности и находит их в маленькой зарплате, которая не позволяет ему поехать на отдых с друзьями.
Действие D: осуждает себя за то, что не может предложить компании более бюджетный вариант отдыха, чтобы поехать всем вместе.

Так Иннокентий ходит по кругу, совершая один и тот же цикл действий, которые день ото дня поддерживают состояние апатии и ощущения собственного бессилия.

Именно когда вопрос касается того, что делать с этим циклом, начинаются расхождения между школами психотерапии.
Гештальтист: «Нужно разобраться с ретрофлексированной агрессией, привести клиента к осознанию своей потребности и её реализации».
КПТ-терапевт: «Надо разобраться с глубинными и промежуточными убеждениями, которые поддерживают это поведение».
Психоаналитик: «Нужно работать с защитами, чтобы они срабатывали там, где надо, и не срабатывали там, где не нужно. Восстановить прошлое, отреагировать, где это не было сделано. Где было “Оно”, должно стать “Я”».
Схема-терапевт: «Важно выявить схемы, поддерживающие цикл, и триггеры, которые их запускают».

Но клиенту безразлично, что с ним будут делать — погружать в транс или заставлять говорить с пустыми стульями. Перечисленный набор действий (А, В, С, D) соответствует «грустному Кеше». Уверенному Кеше соответствует принципиально иной набор действий: потребовать повышения зарплаты, реалистично оценить свои навыки, риски и перспективы смены работы; заявлять о своих желаниях доступным для него и понятным друзьям образом; заменить самоуничижение на самосострадание и использовать «мудрый разум».
«Уверенный Кеша» уже находится там, где все эти действия совершены.

Важно не то, каким будет первым шаг, а то, что любой из них приведёт к изменениям. Возможно, он перестанет осуждать себя и заменит это действие на самосострадание, а затем перейдёт к просьбе о повышении зарплаты. Или, наоборот, начнёт с эксперимента: предложит друзьям отдых, который ему по карману. Друзья согласятся, и это заменит внутреннее самоосуждение на внимательное отношение к своим желаниям.

Любому изменению предшествует смена одного действия на другое и получение нового эмоционального опыта.

Это справедливо и в отношении прошлого, на которое мы не можем повлиять, но которое влияет на нас. Бывший эмоциональный опыт сформировал систему действий, которая позволила выжить в условиях стресса, но стала ригидной и непригодной для текущей жизни. Эта система действий день за днём воспроизводит ощущение бессилия, даже если человек не помнит, как она сформировалась.

Любая терапевтическая работа — это попытка подвести человека к принципиально новым действиям, которые дают возможность пережить новый эмоциональный опыт. А уже за новыми действиями и новым опытом приходит новое состояние. Оно не предшествует изменениям, а следует за ними.

«Необходимым условием переосмысления является новый эмоциональный опыт». — А.Б. Холмогорова, о трудах Л.С. Выготского.

Что в профессии тебе моей?

Возможно, пост получится эмоциональным.

Известный пункт этического кодекса: критиковать коллег в публичном пространстве нельзя. В случае нарушения существует хлипкая последовательность действий: персональное замечание, затем обращение в ассоциацию, где этическая комиссия решает судьбу специалиста.

Но этика иногда отрывается от реалий, особенно когда она является результатом Ctrl + C → Ctrl + V из зарубежных источников.

В России нет лицензирования психологов. А значит, этический комитет может максимум исключить специалиста из ассоциации. Что это значит? Одно — человек лишается скидок на мероприятия от ассоциации. Психологи часто вступают в ассоциации только ради этих скидок на дорогущие курсы. Чего уж душой кривить.

Теперь к теме. Кого считать коллегой? Только что наткнулся на видео, где мадам рассказывает о «гомос*ксуальном нарциссизме», приводя примеры публичных людей, которые, по её мнению, подходят под этот концепт. Этакая диагностика бессознательного по аватарке.

Я ах*ел и, надеюсь, к понедельнику вых*ею. Пошёл смотреть дипломы. Оказалось, уважаемая имеет дипломы. Вот только в них значатся «дополнительные курсы» в количестве двух штук, без базового образования.

Делаю глубокий вдох, иду в комментарии. Там всё та же уважаемая под видом благодушия и ссылаясь на ChatGPT, продолжает защищать свои тезисы.

Она уже коллега или ещё нет? Психолог-астролог-таролог с повышением квалификации от ковена Салемских ведьм — коллега? А все те, кто по «призванию»? Это коллеги?

Лежу и думаю: «Саш, ну чего ты взбеленился? Не все, у кого есть молоток, — столяры. Какое твоё дело? Живи спокойно». Дальше ударяюсь в самоанализ: «А может, это меня за что-то своё цепляет? Обсудить это с аналитиком в четверг или не стоит?»

Концентрация п*здеца в социальных сетях сейчас колоссальная. Кашпировский нервно присел в углу и выкурил в две тяги «Приму» без фильтра.

С первого курса университета преподаватели обращались к нам «коллеги». Очевидно, это была игра в психологов: сначала нужно было примерить на себя роль, а затем её интериоризировать. Но что интериоризировал человек, который обещает лечение РПП через диагностику кода матрицы судьбы? Логарифмическую линейку?

Где грань, за которой коллега, рассказывающий про телегонию (память матки) и виновность пострадавшего («Сама виновата, ишь как оделась»), перестаёт быть коллегой? Где граница, за которой можно написать сообщение: «Вызывайте таможню, тут один х*й все границы перешёл»?
И вызывать буду я, а не мне.

P.S.Пока допечатал, отлегло, но все же решил опубликовать)

Предъявляемая нарциссическим пациентом (клиентом) цель «самосовершенствования и личностного роста» нередко является защитной маскировкой аутодеструктивного самоотношения и перфекционизма, свидетельствует о невозможности прямого запроса о помощи, поскольку субъективно ассоциируется с признанием собственной «слабости» (а признание даже частичной слабости и зависимости от другого человека опасны) и вызывает переживание «нарциссической раны» — краха собственного Я перед лицом опасности поглощения о стороны Другого. Иными словами, именно те качества психотерапевтической коммуникации, которым приписывается ответственность за позитивные изменения в терапии, у этих пациентов серьезно повреждены, в силу чего страдает надежность терапевтических отношений, снижается их «лечебный» потенциал и эффективность психологической помощи. Мы имеем в виду неспособность устанавливать и сохранять в течение длительного времени открытые, доверительные, исполненные ответственности и благодарности отношения с терапевтом, несмотря на испытываемые в процессе терапии естественные фрустрации и лишения, обусловленные ее организационными и этическими рамками, равно как и драматическими переживаниями, сопровождающими ее динамику.

Источник: Е.Т. Соколова «Клиническая психология утраты Я»

Выбор психиатра

Итак, эта песня хороша — запевай сначала: как выбрать психиатра или понять, что пора пойти к другому.

1. Если на вопрос о вашем диагнозе психиатр выдаёт что-то вроде «А вам это зачем знать?» — В ПЕКЛО.

2. Если психиатр не объясняет своё назначение (почему именно такие таблетки) — В ПЕКЛО.

3. Если психиатр не слушает ваши собственные предположения о своём состоянии. Например, вы принесли свои заметки, увидели рилс с похожим на вас описанием или что-то ещё, а психиатр отвечает «Оставьте ваши домыслы при себе» — В ПЕКЛО.

4. Если психиатр без диалога и аргументации отвергает ваши предположения, например: «Почему у вас нет СДВГ, которое вы предполагаете, а на самом деле это тревожное расстройство» — В ПЕКЛО.

5. Если назначено больше 5 препаратов сразу (то есть 5 и более), способность предсказать, что и как помогло, стремится к нулю. Такое назначение встречается раз на триллион — к другому психиатру, а уже после этого В ПЕКЛО.

6. Если психиатр открещивается от любого взаимодействия с вашим психологом. Не потому, что времени нет, а под предлогом «Нахера мне этот сизый со своими сепарациями, мне его патообследование — одна сплошная невалидность» — В ПЕКЛО.

7. Если вам рекомендуют купить таблетки в конкретном месте — В ПЕКЛО.

8. Если вас отговаривают от посещения другого врача для второго мнения, аргументируя: «Я вас давно знаю, вижу всё в динамике, мне лучше знать» — В ПЕКЛО.

9. Если вам угрожают (да, и такое бывает) госпитализацией. Не говорят о такой перспективе в случае экстренного сценария, а угрожают — В ПЕКЛО.

10. Если вас осуждают за ваши симптомы. Например, у вас сексуальное ОКР, а вам выдают: «Милочка, вам надо мужа да построже» — В ПЕКЛО.

Вроде всё. Если есть что добавить — велком в комментарии.

Пищевой дневник — зачем моему психологу мои булочки?

Когда человек приходит к психологу с запросом «Хочу разобраться с весом», специалист может предложить вести пищевой дневник. Однако у многих людей это вызывает настороженность: «Почему психолог просит записывать, что я ем, а не занимается моей психикой?»
Сначала с этим столкнулся моя коллега, потом я, а затем подруга спросила: «А на кой черт мне психолог сказал записывать, что я ем? Он думает, я что-то скрываю?» Так и родился этот пост.

Во-первых, вы наверняка знаете, что пищевой дневник часто просит тренер. Ему важно, сколько калорий вы потребляете и каков баланс БЖУ. А вот психологу все равно, потчевали ли вы гречку с куриной грудкой или бахнули «КФС» на завтрак. Тогда что же ему нужно? Переходим ко второму!

Во-вторых, дневник питания помогает психологу отслеживать пищевое поведение. Например, я прошу клиентов фиксировать: где проходил прием пищи и сколько он длился?
Зачем такой сталкинг за едой клиента?

Пример из практики (выдуманный):

Клиенту, руководителю крупного проекта, эндокринолог рекомендовал обратиться к психологу в связи с диабетом на фоне ожирения. Проект был долгожданной целью, к которой клиент шел не один год и не один год уже занят реализацией.
Смотрим дневник питания! В течение дня клиент ест, как птичка — хватает что попало, лишь бы не чувствовать голод и продолжать работать. А вечером начинается сенсешн: первое, второе, третье, десятое и компот. Суббота—воскресенье: 10 приемов пищи, 6 из них — перекусы в кровати.

Самый важный научный вопрос: «И че?»

А то, что есть целая картина определенного поведенческого паттерна. Проще говоря: клиент пренебрегает базовыми необходимостями. Дальше вопросы:
• почему так происходит?
• какие условия (внешние и внутренние) сформировали эту привычку (в каком контексте существует данное поведение)?
• какую функцию выполняет такое пищевое поведение?
• в выходные приемов пищи значительно больше, что соответствует статистике в исследованиях - в выходные мы склонны есть больше, однако, в этих же исследованиях проводилась корреляция - кто в выходные есть сильно больше, находится в хроническом стрессе в будний день. Так ли это в данном случае?

Причины навскидку:
🔹 Профессиональная идентичность
• Как человек видит себя на этом этапе карьеры?
• Какой уровень требований он предъявляет к себе в долгожданном и важном проекте?
🔹 Мотивация и цели
• не съехал ли мотив на цель в деятельности, что вызывает напряжение, ощущение потери смыслов при сочетании с переживаниями «я должен закончить начатое»?
🔹 Баланс сфер жизни
• Успевает ли клиент быть достаточно хорошим отцом (по своим же меркам и что это за мерки)?
🔹 Нарциссическая динамика
• нет ли идеи «я докажу себе, что я — огого!», игнорируя естественные ограничения организма?

За простым «я переедаю по вечерам» стоит целая предыстория, в которой прием пищи — лишь последний акт пьесы. И начать исследование генезиса (происхождения проблемы) очень удобно с дневника питания. Как и любой опросник, тест или отчетная таблица, дневник - это лишь повод для разговора, а не конечная точка.

Неизбежный в обществе риска рост рефлексивности и необходимость сознательного формирования собственного жизненного стиля, который может быть неодинаковым у разных людей, означает также повышение роли и «трансформацию интимности», напряженную потребность в независимых от внешних условий, самоценных «чистых отношениях» (pure relationships) (брак по любви, дружба).
Эти «чистые отношения»:
1) не коренятся во внешних условиях социальной или экономической жизни , а являются делом свободного выбора;
2) самоценны для обоих партнеров;
3) открыты и рефлексированы, предполагают вопрос: «все ли в порядке?»;
4) ведущую роль в их формировании и поддержании играет включенность (commitment), добровольно взятая на себя обязанность;
5) их центральный фокус - поиск и достижение интимности;
6) это зависит от взаимного базового доверия, которое не требует проверки;
7) в этих отношениях индивид не просто «признает» Другого и получает признание с его стороны, но происходит как бы слияние идентичностей (Giddens, 1992).

Если «приложить» эту модель к дружбе, получится нечто весьма похожее на описание идеальной дружбы Аристотелем. Но реальные человеческие отношения никогда не бывают «чистыми», а дружба - идеальной. Каждому человеку хочется, чтобы его любили не за что-то, а ради него самого. Но что такое «ты сам», вне твоих свойств и деяний?


Источник: И.С.Кон «Дружба»

Драпаут как хороший результат терапии

Является ли уход клиента из терапии следствием «терапевтической катастрофы/ошибки»? Надо сказать, что психологи изобрели достаточно оправданий для своих ошибок. Например, называть каждую реакцию клиента против психолога — сопротивлением. Такой подход уходит корнями в махровые годы психоанализа, где согласие клиента — подтверждение верной интерпретации, а несогласие — механизм отрицания и «работаем дальше над осознанием». Сейчас всем понятно, что любая интерпретация психолога без обсуждения с клиентом остается лишь гипотезой.

Более того, само понятие сопротивления достаточно специфично. Не буду пускаться в этимологическое путешествие. Скажу лишь, мне лично кажется, что это понятие лучше бы вообще исключить и признать, что под ним скрывается целая масса феноменов. Ведь звучит так, будто бы амбиция психолога «помочь и исцелить» не вписалась в ресурсы и возможности клиента.

Драпаут — резкое завершение терапии — рассматривается чаще всего как форма сопротивления. Мол, клиент не выдержал чего-то в процессе или использовал привычный для себя паттерн «избегания». Но можно ли рассмотреть драпаут как отличное завершение терапии?

Коротко: Да.
Длинно: Представим, что клиент пришел с запросом научиться выходить из отношений, которые ему не нравятся (романтических, дружеских). В процессе работы терапевтом была допущена ошибка/просчет/промах, что вызвало у клиента злость. Злость, о которой он сообщил и после этого вышел из терапии. То есть человек совершил то действие, которого раньше не делал в такой ситуации. Терапевт стал первым человеком, к которому клиент почувствовал сильное раздражение, отреагировал, сообщил об этом и — вуаля! — вышел из отношений, которые ему не нравятся.

Здесь можно возразить: «Это просто качелька качнулась в другую сторону, и теперь он будет выкидывать людей из жизни, все также не выдерживая контакта (отношений) с ними».

Во-первых, и что? До этого у клиента вообще не было этой внутренней диалектической пары, а теперь есть. Возможно, дальше, со следующим специалистом, случится «синтез».

Во-вторых, почему мы обязательно интерпретируем такое поведение как «клиент не справился»? Чья это амбиция — чтобы он справился с такими переживаниями? Эти переживания для него в новинку. У него есть полное право отказаться от того, чтобы на данный момент их выдерживать. Такой уровень притязаний на клиента, кажется, лучше обсуждать в супервизии.

В-третьих, как сказала моя подруга-коллега, психоаналитический психотерапевт (@onpt4):
«Иногда у пациента нет возможности выкинуть из своей жизни мать, отца и остаток семьи, нет возможности разрешить себе видеть в них плохие объекты. Пускай у него будет такая возможность в терапии: назвать терапевта не только хорошим, но и плохим — и выкинуть к чертовой матери».

Поэтому предлагаю не рассматривать драпаут как тотальный провал терапевта в построении альянса и инфантильность клиента. Все-таки терапевтическая работа предполагает смотреть на человека без домыслов. Так к чему же нам всем эта стигма, повешенная на сам процесс терапии?

Знаменитому мастеру КБТ Дэвиду Бёрнсу принадлежит следующее высказывание: “самая большая проблема, которая есть у психотерапевтов, состоит в том, что, когда пациенты обращаются к нам за помощью, мы изо всех сил стараемся им помочь”.
Как и положено словам мудреца, эта фраза известна от его учеников (Katz, Christensen, Vaz, Rousmaniere, 2023).
Тут не надо ничего добавлять, я считаю. Это прекрасный коан.

#рефлексивный_практикум

Напоминание себе и коллегам

У психологов есть особая забава — пополнять технический арсенал. Одни считают, что это тревога терапевта: он не выдерживает переживаний клиента и пытается подобрать подо всё технику и метод. Другие уверены, что «так закаляется сталь». Но что думает третья сторона — клиенты?

Мне лично, как психологу, непросто завершать терапию и всегда любопытно услышать, что оказалось самым важным в процессе для клиента. Что именно было наиболее исцеляющим или поворотным в нашей работе?

Ещё ни разу никто не вспомнил ни одной из моих мастерски подобранных техник. Никто не вспомнил интерпретации, а уж тем более — рассматриваемые гипотезы. Всё то, что мне самому казалось важным, клиенту оказывалось не важнее моей рубашки на встрече. Но о чём же говорит клиент на последней сессии?

Часто это воспоминания о словах, которые я бросил вскользь и даже не придал им значения. Например, одна клиентка после 1,5 лет работы сказала, что особенно запомнила мои слова: «Вы такая, какая вы есть», она стала повторять себе их постоянно. Другому клиенту оказалась особенно важна история, которую я рассказал в качестве самораскрытия. Ему было нужно услышать, что я пережил нечто похожее — и, пережив такое, можно снова начать радоваться, даже если сейчас в это сложно поверить.

Клиенты всегда вспоминали слова, связанные с признанием, поддержкой, причастностью к их переживаниям. И никто не вспомнил, как пиздато выполнена имагинативная техника или насколько здорово развернут диспут.

Да и мне самому, когда я сидел в кресле клиента и говорил своему психологу то, что боялся произнести даже себе, было глубоко плевать, какую технику он выберет и вспомнит ли вообще хоть одну подходящую. Мне было важнее всего его присутствие и то, что он не отстранялся от моего рассказа.

Не подумайте, я не жалуюсь. Этот пост для того, чтобы коллеги и я вместе с ними не забывали: любая техника и метод — лишь вспомогательные инструменты, а не основной материал, на котором строится работа. Кажется, Роджерс писал: «Какой бы ни была история клиента, ему больше не придётся оставаться с ней один на один — я буду с ним рядом».

P.S. То, что клиенты, подводя итоги, не выделяют техники, не означает, что они не важны. Это лишь напоминание, что любая методика — это дом, построенный вокруг печки. Если нет дома, то что ей отапливать? Если нет печки, то даже самый уютный и технически оснащённый дом будет холодным.

Каждый раз, когда я слышу о «святых родителях», я становлюсь подозрительной. Не то чтобы я целенаправленно искала проблемы, просто таких не существует. Большинство из нас постепенно становится «достаточно хорошими родителями», что Дональд Винникотт, влиятельный британский педиатр и детский психоаналитик, считает подходящим для воспитания хорошо адаптированного ребенка.
Тем не менее поэт Филип Ларкин выразился лучше всех:
«Родители засрут мозги
Тебе, из самых лучших чувств»

Источник: Лори Готтлиб «Вы хотите поговорить об этом?»

ВАШЕ ВРЕМЯ ВЫШЛО!

Пока я болею и впитываюсь в матрас, стал скроллить ролики в сети. Наткнулся на коллегу (психоаналитического психотерапевта), которая говорит, что категорически не продлевает сессию ни на секунду. Угадаете, куда ведёт портал в комментариях?

Разберём!

1. Не со всеми можно.
Есть категория клиентов, к которым правило «никаких продлений» более категорично, чем к другим. Например, клиенту с нарциссическим расстройством личности продлевать время не нужно — он его сам продлит)

2. Не в каждом формате.
Консультации (в общем и целом) могут проходить с небольшой задержкой, нежели терапевтические сессии. Там динамика в отношениях между терапевтом и клиентом не так важна, поэтому небольшие задержки, например, чтобы объяснить ДЗ, допустимы.

3. Не в том подходе.
Есть, например, микропсихоанализ — там можно сидеть значительно дольше 1 или даже 1,5 часа. А сколько? На усмотрение вас и терапевта. Оплата, естественно, осуществляется не за час, а за всё время, что вы там просидели. Почему так долго? Основатель подхода добавил к классическому психоанализу Фрейда исследование перинатального периода жизни. А чтобы докопаться до него, приходится выплёвывать ассоциации часа три.

4. А почему вы соглашались?
Любая рамка терапии заранее оговаривается, и на первых встречах обе стороны информированно соглашаются на работу. Если вы приняли условия, но, когда они вас коснулись, выполнять их не захотели — БРАВО! У ВАС ЦЕННЕЙШИЙ МАТЕРИАЛ ДЛЯ ОБСУЖДЕНИЯ!

Ибо, как завещал Ялом:

проблемы клиента между ним и жизнью станут проблемами между ним и терапией (и терапевтом).

Вы приносите в сессию себя со всем своим багажом. Какой вы на сессии — такой вы и в жизни:

– Игнорирующий потребности других и общие договорённости: «Почему вы не можете пойти мне навстречу?»

– Не выдерживающий открытого диалога и переходящий к манипуляциям: «Это слишком жёстко, я только вам открылся...»

– Не знающий своих собственных границ: «Я вообще не думал, что меня это коснётся, просто пропустил этот пункт правил.»

Нет, так вы поступаете не только с терапевтом — просто у других порой нет шанса переварить ваш аффект и бережно уточнить: что сейчас между вами происходит.

Нет, это не жестоко. Жестоко — это брать с вас деньги, не выполняя свою работу. Работа психолога — быть компетентным и этичным, а не всегда удобным (но при этом бережным).

Нет, это не «фигня». Терапевты, которые регулярно размывают свои границы, начинают потом отыгрывать агрессию: иногда на вас же, иногда на интервизиях и коллегах, иногда на домочадцах.

Да, психолог должен учитывать и выстраивать ход сессии, но он не всемогущ и не может контролировать всё, что делает клиент. И если клиент решил сказать что-то самое уязвимое в конце сеанса, чтобы избежать контакта с переживаниями и не дать психологу «увидеть эту часть», он так и сделает. Например, при пограничном расстройстве личности такой паттерн может быть особенно характерен.

P.S. Перечитал — вроде, писал здравым смыслом, а не температурой. Будет интересно узнать ваше мнение!