Аналитическая традиция обязательного давания определения вещам никогда не представлялась мне столь уж обязательной. И называя эту традицию «аналитической», я, возможно, даже не совсем справедлив к античным мыслителям, потому что первые серьёзные шаги в сторону систематического определения понятий сделал именно Сократ, а затем Платон. Но суть здесь не в том, кто начал, а в смысле самого занятия - в том, что происходит с мыслью, когда она пытается задать предел тому или иному феномену.

Когда мы задаём предел, мы, конечно, отчерчиваем границу явления, отделяем его от всеобщего, делаем его устойчивым и различимым. Но стоит взглянуть глубже, и становится видно: внутри каждого определения скрыты сущности, ещё не оформленные, ещё не имеющие собственных пределов. Им также надлежало бы присвоить границу, иначе они немедленно сливаются с всеобщим, размазывая смысл и возвращая нас к неопределённости.

Возьмём простой пример.
«Сомнение - это внутренний жест сознания, в котором прежняя очевидность распускается, чтобы дать место новому взгляду».

Но что здесь значит внутреннее пространство сознания?
Что такое время, в котором возможен «жест»?
Что означает «распускается»?
И что такое «очевидность», о распускании которой идёт речь?

Если пытаться тщательно ответить на каждый из этих вопросов и честно задавать пределы каждому новому слову, мы всё дальше и дальше отдаляемся от первоначального понятия, которое и пытались определить. Мы пытаемся уточнить сомнение - и внезапно начинаем обсуждать природу времени, структуру внутреннего пространства и механику становления смыслов.

Точно так же обстоит дело и с определением времени:
«Время — это способ, которым сознание переживает становление мира, переход от одного состояния опыта к другому, сдвиг горизонтов, где прошлое удерживается в памяти, будущее — в ожидании, а настоящее — в акте присутствия».

Но тут вновь встают те же вопросы:
что такое опыт?
что такое память?
что означает «переход»?
и что скрывается за словом «становление»?

Каждое определение рождает новые слова, требующие своего определения. Каждое уточнение множит новые узлы смысла. И в этой бесконечной майевтике определения постепенно перестают прояснять вещь и начинают отдалять нас от неё, затягивая в сеть всё более тонких различений.

Получается странная вещь: давая определение, мы одновременно пытаемся прояснить феномен и усложняем само понимание, потому что любое ясное слово оборачивается глубиной. Но всё же определения появились и закрепились не просто так — они согласуют понимание между собеседниками. Можно часами спорить о каком-то феномене, а затем внезапно обнаружить, что участники разговора имеют в виду радикально разные вещи. Сократ, человек исключительно умный и наблюдательный, увидел эту проблему сразу, поэтому и стал вводить определения, уточнять, переспрашивать, сводить слова к их ядру. Но когда он попытался через вопрошание — через майевтику — оформить определения всего подряд, оказалось, что каждое из них при более внимательном рассмотрении рассыпается и не выдерживает натиска внутренних противоречий.

К этому добавляется и позиция аналитиков: слова, мол, не зависят от определений.
Этот тезис, как и многое аналитическое, звучит уверенно, но в нём есть оттенок капитуляции перед практикой. Слова живут в употреблении, а не в пределе.
На другом полюсе - чувственный подход, где согласование происходит через непосредственное переживание: через чувства, впечатления, молчаливые интуиции. Там тоже возможны споры и разногласия, но и в строгих аналитических рамках споры ничуть не реже.