Же суи Лев Николаевич, или коротко о жизни в нюёрках:

Я наслаждаюсь двумя вещами, которых я долго был лишен и которые здесь нашел — удобства жизни и умную беседу. — Но, к несчастью, я чувствую, что я уж слишком отстал от них — в гостиной мне хочется развалиться, снять штаны и сморкаться в руку, а в умной беседе хочется соврать глупость.

1855 год, 30 ноября

Вот тут — все тарелочки без постельных фото: https://www.instagram.com/p/B10uCjgngLU/

Потому что Ландан из зэ кэпитал, Настя 🖤

Думаю, что раз наступил декабрь, то соберу на днях список прекрасных арт-подарков (большей или меньшей степени артовости). А также и как ты угадала, дорогая @the_imposter, что со сдачи от Шагала я планирую купить сервиз Hermès? Борщ гарантирую!

#artysmarty_friends

И можно будет делить на ноль:

Ну когда уже Вирджил Абло сделает коллаб с Покрасом Лампасом наконец?

Опа! Опять рубрика #вишлист (маленькая). Выходит новый-умный-модный Вестóй (нет, не вéстож, хватит его так называть) про капитал и все вокруг: финансы, человеческие ресурсы, культуру и социум. Фэшн-академисты и не только — вам сюда. Предзаказ: http://vestoj.com/buy/

Ор!

https://bit.ly/2qwhxHw

Весь день думаю об эстетизации увечий. Ну то есть: случается, что людям, нежданно заимевшим чёрный синяк на пол-ноги или шрам на видном месте, разбитые колени, фингал или другой маркёр недуга — бинт или гипс — сразу охота нарядиться. И часто не с целью прикрыть рану, а, наоборот, как-то ее обыграть, даже подчеркнуть и вписать в какой-нибудь крутой образ. Мне вспомнился Баллард и его «Автокатастрофа» (ну и фильм Кроненберга по книге), где девушка, почти утратившая способность двигаться, одевается в короткие платья, носит чулки в сетку и даже экзоскелет у неё весь такой секси. Более того, ни он, ни одежда не скрывают шрама на ее бедре, который похож на вульву (и тоже используется для пенетрационого секса, все хардкорно). Так вот у неё — крайняя форма сексуализации травмы (но там у всех героев сексуальность завязана на крушениях и переломах), а у меня — не так. Я тоже люблю повыставлять раны и понаряжаться «вопреки», но тут работает другой механизм.

Я пошла обсудить это дело с Яной Рейнолдс, великой (надо сказать, дружба наша началась с двухчасового обсуждения субинцизии под сводами Санта Марии Новеллы, то есть да, мы болтали про ритуальное рассечение пениса, которое нынче — вариант бодимодификации), и она объяснила это желанием восстановить контроль над собственным телом. У слова reclaim кроме значения «исправлять» есть ещё — «окультуривать». То есть эстетизация ран, как приём, вполне подходит. Яна сказала, что женщины, пережившие серьезные травмы, в том числе сексуальные, чаще делают татуировки и прибегают к экстремальным модификациям to exert their own agency over a violated territory. Но я все же продолжаю думать и про сексуализацию увечий. Я где-то читала, что любовь к ранам и небольшим травмам, их лелеянье, разглядывание может быть показателем того, что человек в детстве пережил много травм (в том числе психологических), нанесённых близкими людьми. И может быть сексуализация в таком случае — не только проявление внутренней боли, сколько поиск эротизма. То есть витальности, то есть жизни. И да — установление контроля над собой: внешне и внутренне. Короче, про моду могу думать теперь в только таких форматах и контекстах.