Прошло немало времени и вереск на холмах успел уснуть и проснуться множество раз, прежде чем зеленые глаза Айвина стали серыми, а рыжие волосы потускнели. Будто бы с него опадала позолота и проявлялось то самое настоящее, его каркас. Он чувствовал, как магия леса, холмов и моря постепенно покидает его. Поэтому его зеленые глаза переставали быть зелеными, рыжина ушла, и даже часть татуировок исчезла.
Когда они оба все поняли, Айвин уже успел сильно измениться. Он не до конца превратился в человека с человеческими мыслями и противоречиями, но уже не принадлежал ни народу холмов, ни народу света и пустот.
И сколько бы раз он ни пытался найти путь в свой мир, где низкие тучи над холодным морем, где у болот танцуют дрожащие огоньки, сколько бы раз ни пытался призвать свой народ, ничего не происходило. Они покинули его. А потом его покинула и Анна.
Он похоронил ее под эбеновым деревом, из тех, что запоминают разговоры о любви. Попрощался с друзьями и отправился вперед.
Его ждала долгая-долгая жизнь.

Она шагала из одного мира в другой, и жизни становилось все меньше. Желтые осенние миры, миры умирающих морей и океанов, оставленные разумной жизнью миры, целые брошенные планеты. Чем ближе подступала пустота, тем больше покинутых миров она видела.
Ревущая тишина усиливалась. Она чувствовала чье-то присутствие. Все ближе и ближе. Присутствие кого-то/чего-то громадного.
Чем дальше они продвигались, тем сложнее было дышать, тем тяжелее давался каждый шаг, тем медленнее она соображала. Как будто поднималась на гору, где было все меньше и меньше кислорода.
Аннабель задавалась вопросом, зачем она здесь, и ничего не могла ответить. Вселенная танцевала перед глазами, сжималась, растягивалась, скручивалась, миры наваливались, наслаивались друг на друга, разрушались, превращались в месиво форм и искажений. Бескрайние пустыни, обрывающиеся в звездную бездну, круговерти искривленных, деформированных пространств, россыпи разорванных на части планет проплывали рядом, вихрились вокруг, прорастали внутри ледяными ветвящимися фракталами.
Она видела, что Вселенная умирает. Вселенная уже умерла. Много-много раз.
Магия? Кому нужна магия, когда существует математика?
Но теперь она понимала, что разницы нет.

Йонас подсел ко мне, когда я сидел в библиотеке и пялился в окно. Пялился так долго, что перед глазами заплясали фосфеновые узоры, и мне пришлось проморгаться, чтобы снова сфокусироваться.
— Знаешь, что самое страшное в бездне, когда в нее вглядываешься? — спросил я.
— То, что бездна в тебя не вглядывается, — криво улыбнулся Йонас. — Ей плевать.
Если бы мы находились в библиотеке одни, то я бы разложил его прямо на этом столе. Но мы были не одни.

Рин вешает трубку и складывает пожелтевшую бумажку с номерами в карман куртки. Она и не думала, что трое из четырех детей злой старухи из дома №5 согласятся приехать.
Выходит из когда-то прозрачной, а теперь грязной стеклянной будки, одиноко стоящей в одуванчиковом поле. С одной стороны к автомату была протоптана тропинка, которая уже почти заросла, но Рин надо в другую сторону.
Вдалеке стоят ЛЭП, похожие на скелеты древних исполинских животных. Она слышит, как движутся электрически заряженные частицы. Она может даже увидеть, если постарается. Но это не то, чего Рин сейчас хочется.
 
Она стоит и слушает пение сверчков. Вдыхает сладкий запах цветов. Затем садится на велосипед, чтобы поехать домой.
Призрачные парашютики отрываются от семянок и разлетаются по обе стороны от велосипеда, как ажурные белые брызги.
Вечерний воздух пропитан влагой. Вкрадчивый холод уже пробирается к сердцу, и невозможно остановить разливающуюся по венам осеннюю грусть.
Лето заканчивается. Как всегда, лето кажется целой жизнью.