СВАМИ ШИВАНАНДА
Я — БОЛЬ, ТВОЙ УЧИТЕЛЬ

О человек, ты проклинаешь меня, винишь в несчастьях,
Ненавидишь и смотришь со злобой.
Считаешь меня жестокой и бессердечной.
Пытаешься победить меня анестезией, хлороформом и бромидами,
Нападаешь на меня седативными и опиатами.
Звонишь врачам, бежишь в больницу.
Летишь за тридевять земель.
Шлешь телеграммы друзьям и близким. Мчишься к святым в Гималаи
за чудодейственными травами.
Возносишь молитвы и совершаешь жертвоприношения.
Зажигаешь благовония и свечи,
Молишься учителям, которые приходят на помощь и благословляют.
Я тебе не враг, я — друг,
я — посланник Бога,
Я — ангел небесный, несущий тебе мудрость,
Наполняющий сердце сочувствием и бесстрастностью,
Направляющий твой ум к Богу.
Разрушающий неуемное цепляние
За земное и мирское,
За всё преходящее и иллюзорное.
Я — твой проводник и безмолвный учитель,
Я — боль, лучшее в этом мире.
Я открываю глаза и пробуждаю душу,
Я вдохновляю и ужасаю,
Прихожу напомнить тебе о Боге,
Наставить на божественный путь.
Чтобы ты сошел с пути зла,
Чтобы ты практиковал благое,
Ты неверно меня понял —
Я всего лишь отсутствие удовольствия,
Я сосуществую с удовольствием,
Я — начальная точка философии.
Я — причина усилий человеческих,
Я — причина надежд человеческих,
Я заставляю философов думать,
Йогинов — практиковать ,
Мудрецов — размышлять.
И вот я прихожу к тебе:
исцелять, обучать, наставлять.
Пойми же наконец
Мою благую, но сокрытую природу.

(перевела Наташа Пресс, опустив, впрочем, следующую далее морализаторскую часть про то, как именно надо жить, чтобы боль не приходила, ибо почувствовала в этом фальшь и некоторое высокомерие)

Почти каждый текст терапевта и наставника Мэтта Ликата, глубоко трогает меня. Особенно сейчас, во время ритрита по Дисциплине Аутентичного Движения. Об этой моей основной практике я напишу чуть позже и приглашу желающих познакомиться с ней на встречу оффлайн в Петербурге. Сейчас для меня ДАД — это embodied vipassana, возможность встречаться со страданием из сострадания.

МЭТТ ЛИКАТА

О ГОРЕ

Чувствительные, эмпатичные, ориентированные на отношения люди часто рано учатся проживать горе тихо. Потеря означает утрату опоры.

Кто-то уходит. Что-то заканчивается. Любовь сменяется отсутствием.

И тогда нервная система делает очень разумный, защитный выбор: я не должна разрушиться. И тогда горе учится оставаться внутри. Появляется зажатость в груди. Дыхание становится поверхностным. Мы учимся глотать слезы, откладывать их или вообще растворять. Сдержанность становится формой безопасности.

Функционирование становится добродетелью. Система учится продолжать жить.

Часто горе возвращается как утомляемость, отсутствие эмоция или едва различимая боль без какой-либо видимой причины. Возникает ощущение, что мы идем по жизни как будто глядя на неё через стекло.

Присутствуя, но не будучи затронутыми. Сильными, но слегка уставшими. Ничто из этого не является признаком слабости.

С соматической точки зрения горе — это не коллапс. Это любовь, которой некуда идти. Это нервная система, которая раз за разом пытается развернуться к тому, что было для нее значимо, но обнаруживает лишь отсутствие.

Не имея достаточно безопасности, вся система организуется вокруг этого отсутствия. Мы продолжаем жить. Продолжаем жить осмысленно. Движемся вперёд. Но что-то сущностно важное остаётся неоплаканным.

Вот почему в нашем мире горе так часто неверно интерпретируют. Нас призывают «отпустить это», но наше тело ещё несёт в себе то, что преждевременно призывают отпустить. Нас призывают переосмыслить потерю раньше, чем мы успеваем её переварить. Подняться над горем вместо того, чтобы позволить ему пройти через нас.

Горе, с которым мы не встречаемся, никуда не исчезает. Оно превращается в закрытость. В сложность принимать. В тихий отказ от любви, но не потому что сердце закрыто, а потому что оно слишком хорошо помнит, как много было потеряно.

Работа горя — это не погружение в грусть и печаль. Это восстановление способности тела чувствовать любовь без страха уничтожения.

Когда мы встречаемся с горем медленно, выстраиваем с ним отношения в безопасной среде, часто оно смягчается и превращается в преданность — любовь, уже не связанную формой, изменившуюся, но не менее реальную.

Горе — не противоположность любви. Это любовь, которая хочет быть полностью прожитой.

(перевела Наташа Пресс, касаясь)

На фото: иллюстрация из книги Алана Уотса «Книга о табу на знание о том, кто ты. Психотерапия, восток и запад».

Инопланетный и очень земной. Думаю, уж кто-то кто-то, а Боуи сейчас точно стал сиянием. Делюсь в честь годовщины прекрасным текстом Валеры Веряскина🤍

СИЯНИЕ ДЭВИДА БОУИ

Я не могу назвать себя чьим-либо фанатом (даже Будды, Чжуан-цзы, Христа, Раманы или Догэна, и уж тем более каких-нибудь рок-звёзд). Но есть люди, которых я люблю, не будучи с ними знакомым и не будучи их фанатом. Ведь между любовью и фанатизмом есть разница, не правда ли? Любовь для меня — это про резонанс, а фанатизм — про поклонение. В этом и разница.

Вчера был день рождения человека, которого я люблю с самого детства. Завтра — день его смерти. Сегодня я праздную его жизнь.

И вот несколько слов, которые я написал, памятуя о своей любви: Сияние Дэвида Боуи

Пусть я смогу:

увидеть то, что готова увидеть
услышать то, что готова услышать
узнать то, что готова узнать и быть такой,
какая я есть

(Джанет Адлер, из книги «Близость в пустоте»)

Только что закончился четырехдневный ритрит Дисциплины Аутентичного Движения в нашей постоянной группе. С большой благодарностью Ане Гарафеевой и всем моим учителям и друзьям на этом пути, я чувствую, что пришло время и мне пригласить желающих познакомиться или глубже погрузиться в эту практику на встречу.

Дисциплина Аутентичного Движения – практика присутствия,которую я для себя называю embodied vipasana. Основа формы, рожденной Джанет Адлер, очень проста: есть Движущиеся и есть Свидетель. Движущиеся закрывают глаза и на заранее определенное время погружаются в замечание телесных импульсов, рождающегося движения (или неподвижности), эмоций, образов, переживаний, позволяя процессу разворачиваться спонтанно. Свидетель остается с открытыми глазами, дает движущимся свое полное внимание, свидетельствуя то, что видит и ощущает в пространстве движения. После окончания движения Движущиеся говорят о своем опыте, стараясь говорит не об опыте, а из опыта. Свидетель свидетельствует каждого Движущегося, не оценивая ине интерпретируя его процесс.

Аутентичное Движение – движение в глубину, движение к себе,к тому, что важно в каждый момент времени. Для меня это путешествие к большей соединенности с собой и Другим, путь к соприсутствию и состраданию.

Если вы чувствуете интерес и желание познакомиться с практикой вместе со мной, приглашаю на две открытые встречи в январе (22 января с 11.00 до 13.00 или 29 января с 19.00 до 21.00). Предварительная запись на встречи обязательна. После этого вы сможете принять решение об участии в постоянной группе, которая стартует в феврале.

Занятия будут проходить оффлайн, в Петербурге, недалеко от станции метро Петроградская. Также есть возможность индивидуальной работы со мной (оффлайн и онлайн).

Подробности, ответы на вопросы и запись в личных сообщениях в тг.

МЭРИ ОЛИВЕР

О ТОМ О СЁМ

Когда я выхожу в мир раздраженная или вся в себе, птицы бросаются врассыпную.
Я бы хотела, чтобы люди меня запомнили неутомимой в своей осознанности.
Унесет нас ураганом или нет, таков путь, и другого не будет.
С моим Шелли я чувствую телесное переживание воображения.
Можно ли вообще представить себе человека, который «просто» верит?
Мой друг сказал: «Вот что я узнал за годы бытия собой».
Ты всегда будешь любить меня.
Насчет Бога: как он мог выдать все свои секреты и все равно остаться Богом?
Если тебе показалось, что в облаках появилось лицо, помаши ему рукой.
Вреда не будет.

(перевела Наташа Пресс, приложив фото Мэри Оливер с Шелли)

МЭРИ ОЛИВЕР

из сборника «В ЧАСЫ ЗИМЫ»

«Идите по пути благодати», говорит наш друг — монах и епископ; и улыбается широкой, сияющей улыбкой.

Воистину, нет темы, интересующей всех нас больше, чем вопрос о том, существует ли благодать, существует ли душа? А если душа существует, следовательно, есть и целый мир неподкупных сил, а может даже источник, почти осязаемая другая Вселенная? Мир, недоступный нашему разуму?

Вера в существование души — причем вера такая же глубокая и нерушимая, как вера, скажем, в существование ногтя, который у нас прямо под носом, или горы — только представьте себе, что это означает! Какой масштаб, настоящее чудо! Ведь тогда все пронизано ею, всё меняется! Просыпаешься утром — а душа существует, твои губы поют её, твой ум принимает её.

И тогда воспринимаемый, тактильный мир вдруг оказывается лишь половиной мира!

С какой легкостью мне удается пройти примерно половину такого пути. Я верю в душу — мою, вашу, в души голубой сойки и гринды. Я верю, что у каждого летящего над спящим полем щегла есть душа, и у поля, и у каждого растения, и у камешков, скрытых под землей, и у самой земли. Я верю в это не романтически, не поэтически, не эмоционально, не иносказательно — если, конечно, не думать о том, что вся реальность — одно большое иносказание — а твердо, неуклюже и без оглядки.

Огромные морские просторы и бледные дюны, в небе над которыми парит на ветру ястреб — для меня всё это формальные пространства, которые во время литургии охватывает молитва, песня, проповедь, тишина, священное писание, сама архитектура храма.

Как и у молитвы, капли которой стекают в свет, есть последствия и у внимательности к самой траве, к самому небу, к парящей в нем птице. И я тоже оставляю суету и узость своей жизни. И я тоже стремлюсь окунуться в неизмеримое.

Сейчас зима — та зима, о которой я пишу — идёт на спад. И что же определилось, выбралось, прояснилось? Таков урок возраста — события приходят и уходят, все меняется, травма меркнет, случаются удачи, неудачи, а потом снова удачи, но уже по-другому.

Когда тебе двадцать, насколько я помню, все это длится вечно. А мне уже давненько не двадцать!
Солнце катится на север, и я с благодарностью вижу, как оно пылает на небе, ещё и ещё раз.

Где-то в мире продолжаются страдания, с которыми мы пока ничего не можем поделать. Где-то ветер носит те слова, которые я напишу в следующем году, и в следующем, а пока они зреют на лугах Провинсленда.

Как-то раз я пошла в лес и нашла редкую птицу — голубую гуираку. Её не найти, а я нашла: яркая, синяя, почти черная, с массивным клювом; она выклевывала бледно-зеленую гусеницу из листьев раскидистого зеленого дерева. Потом скрылась в тени листвы, и в этот же самый момент из кроны дерева вспорхнула западная сиалия — маленький голубой дрозд, обитающий в горах за сотни миль отсюда Непередаваемый момент, но я рискну.

Как-то раз я встретила двух ангелов. Они молчав стояли около машины. Из них струился свет, а у их ног тихо полыхал огонь. Что делать с такими моментами, с такими воспоминаниями, если не хранить их в своем сердце? Кто знает, что скрывается за известным и понятным? И если вы думаете, что в любой момент можете встретиться с тайной света, то почему бы не подготовить к этому дом своего ума? Почему бы не выкинуть из своего кабинета все дешевое и заурядное?почему бы не жить в постоянной надежде, удовольствии и радостном ожидании?

(перевела Наташа Пресс, думая об обычных чудесах и простых ангелах)

Андреа Гибсон по-чеховски безжалостно и сострадательно точна в формулировках:

АНДРЕА ГИБСОН

ДИАГНОЗ

Страдаю от несчастной любви к себе.
То есть я-то себя люблю,
но это не взаимно.

(перевела Наташа Пресс, разминая семечко кардамона)

Тёплая темнота в ладонях
обращает смотрение
в себя
Льющаяся густая темнота
прикасается ко всему

к полям тишины
к пустошам мёртвых
детей
к выжженным равнинам к самым противоестественным вещам

Что делать в местах,
где мёртвые матери хоронят мёртвых детей

Это земли беззвучных рыданий:
всё так бесплотно,
что бежит касаний,
и остаётся стать землёй
– сухой, растрескавшейся,
всё ещё живой,
найти верное место застелить покровом
укутать снегом
искупать в тишине
стать белым огнём
пылающим прозрачно

ничего, кроме
густой кромешной
тьмы
белого прозрачного
огня

О какой эквивалентности перевода можно говорить, если английское soul этимологически связано с солнцем по одной версии, и с жизнью — по другой (или же это одно и то же?), а spirit — с дыханием? Где в русском найти слово для «души», которое сияет? И живет скорее в движении крови, чем в движении дыхания?

Продолжаю перечитывать Джона О’Донохью, Divine Beauty: The Invisible Embrace, пытаясь понять, какому издательству можно было бы предложить эту книгу. Одновременно думаю о своей личной практике и читаю:

«Тело никогда не является просто одним объектом из множества. Пребывание ума в теле каким-то образом наделяет тело сиянием. Самое простое движение всегда больше, чем оно есть, и становится языком нашего скрытого, внутреннего мира. Поразительно, как наши тела говорят за нас, говорят на уникальном языке индивидуальных различий. Мы все движемся так по-разному».

На ретрите по Дисциплине Аутентичного Движения, будучи в роли Свидетеля, телесно ощущаю этот огромный подарок — свидетельствовать движение другого. Сложно описать это ощущение: в нем точно есть восхищение, благодарность, сопричастность и глубокое спокойствие. И что-то ещё, для чего у меня нет слова, но оно напоминает плазму.

ДЕРЕК УОЛКОТТ

СЕЗОН ФАНТОМНОГО МИРА (1981)

И тогда все нации птиц подняли ввысь
огромную сеть теней этой земли,
миллионом диалектов, щебечущих языков, сшивая и пересекая всю планету.

Они поднялись ввысь,
над длинными тенями сосен на дремучих склонах,
над тенями стеклянных башен вечерних улиц,
над тенью хрупкого цветка на подоконнике города —
сеть поднялась беззвучно словно ночь,
птицы кричали беззвучно,
пока сумерки не ушли,
пока не кончился сезон, или погода,
пока не остался лишь коридор фантомного света,
покой, что не осмелится нарушить бледнейшая из теней.

Люди смотрели в небо и не понимали,
что рисуют дикие гуси,
какой след серебристых нитей оставляют скопы, сверкая в ледяных лучах солнца.

Люди не слышали мирные крики батальонов скворцов, когда те несли сеть выше, накрывая ею весь мир,
опутывая лозой как палисадник,
как мать, нежно прикрывающая подрагивающие веки ребёнка подрагивающей марлей, когда тот готов упорхнуть в сон;
такой свет бывает желтыми октябрьскими вечерами на склонах холмов, и никто из слышащих не знал,
что изменились в карканье воронов,
в криках зуйка, в порхании галок.

Бескрайняя, беззвучная забота о полях и горлах, где птицам место.
Вот только то — пролёт сезонный.

Любовь сезонов не имеет и принадлежит им по праву рождения,
сияет ярче, чем жалость к нам, бескрылым,
что копошатся там внизу, в каких-то норах с окнами, в своих жилищах,
чем выше они поднимали сеть беззвучным пением, тем выше она возносилась над всеми переменами,
предательством упавших солнц,
и это время длилось лишь одну секунду,
как момент между сумерками и темнотой,
между яростью и покоем —
учитывая состояние нашего мира,
секунда — это очень много.

(перевела Наташа Пресс, на секунду открывая глаза)

МЭТТ ЛИКАТА

Наступает момент, когда старые карты уже не работают.
Когда растворяется то, что когда-то имело смысл.
Когда распадается идентичность. Когда будущее кажется туманным.
Умирает старая мечта: о себе и о том, какой должна была быть моя жизнь, об уверенности, что именно так все и будет.

Часто именно в этот момент начинает проявляться горевание — не только по тому, что было утрачено, а по тому, что так и не было прожито.

Телу хорошо знакома эта территория. Оно несет в своих тканях непрожитую жизнь. Невыплаканные слезы. Невыраженный гнев. Желания, которые пришлось похоронить, чтобы выжить.

И когда эти слои начинают размягчаться, мы можем быть дезориентированы и даже напуганы. Нас всегда учили бежать из таких мест — исправлять, прорабатывать, превосходить. Но ведь именно в этих местах пытается проявиться нечто сущностно важное.

Боль, дрожь, ощущение незнания — не признаки поражения. Это признак того, что психика реорганизуется вокруг своей правды.

Это проявления союзника, ранние знаки эмиссаров целостности, которые стремятся к перестраиванию.

Это горе как инициация. Не патология. Не разрушение.

Это точка входа.

Войти в эту дверь — дело любви, дикой, безудержной любви, которая говорит: «Моя жизнь важна. Я важен, и важно то, что значимо для меня».

Произносить эту молитву телом, позволяя её расходиться кругами по воде, позволяя ей перестраивать все.

Отпускать фантазию о том, что когда-нибудь мы наконец «придем» к любви — понимая своим телом, своими тканями, своими фасциями, своей душой, что любовь уже перестраивает нас.

(перевела Наташа Пресс, вспоминая произнесенной подругой в практике слово «печаль»).

Дорогие, кто в Петербурге: на встречу по практике Аутентичного Движения с опорой на Дисциплину 29.01 19-21 есть одно место — если оно ваше, напишите мне в личку.

МЭРИ ОЛИВЕР
СТРАНСТВИЕ

Я наслаждалась всем: дождём, дорожкой,
куда бы она ни вела, первыми движениями корней земли.
Даже не собиралась думать о Боге,
но так уж вышло.
Вполне понятно, почему Бог,
или божества, невидимы.
Священное, наоборот, видимо.
Как замечательно идти вот так,
без цели, без поиска ответа,
просто странствовать.
Подобно облакам, как будто невесомым,
но на самом деле нет.
Они важны.
Важны невероятно.
И они точно не для красоты.
На следующей неделе расцветут фиалки.
Вот так я наслаждалась прогулкой под дождем.
О чем она была на самом деле?
А что пытается сказать нам музыка?
Вот что-то в этом роде.

(перевела Наташа Пресс, вспоминая закат)

Иногда тексты приходят неожиданными парами. Сегодня так.

ВЕНДЕЛЛ БЕРРИ, 1970
Манифест: освободительный фронт безумного фермера

Люби быструю выгоду, ежегодный прирост, оплаченный отпуск.
Желай больше полуфабрикатов.
Бойся знакомиться с соседями и умирать.
И в голове появится окно.
Даже будущее перестанет быть тайной.
Твой ум запишут на карту и уберут в ящик.
 Когда они захотят, чтобы ты что-то купил — тебе просто позвонят.
Когда захотят, чтобы ты умер за деньги
— тебе сообщат.

Поэтому, друзья, каждый день делайте то, что нельзя учесть в расчетах.
Любите Бога. Любите мир.
Работайте просто так.
Отдавайте все и будьте нищими.
Любите тех, кто этого не заслуживает.
Откажитесь от правительства, примите флаг в надежде жить в свободной стране, символом которой он стал.
Одобряйте то, что не понимаете.
Восхваляйте неведение, ибо то,
с чем человек не встречается,
он не может разрушить.

Задавайте вопросы,
на которые нет ответов.
Инвестируйте во время. Сажайте секвойи.
Говорите, что ваш главный урожай —
лес, который вы не сажали,
что вы живете не для сбора урожа.
Говорите, что урожай листьев собран,
когда они сгнили.
Вот это и есть выгода. Предрекайте такой заработок.

Верьте в десять сантиметров почвы,
которые нарастают под деревьями за тысячу лет.
Слушайте падаль — прижмитесь ухом,
и услышьте тихие, ещё нерожденные песни.
Ожидайте конца света. Смейтесь.
Смех — бесценнен. Радуйтесь,
несмотря на понимание фактов.
Если женщины не продаются ради власти,
заботьтесь о них больше, чем о мужчинах.
Спросите себя: а это порадует женщину,
которая рада носить дитя?
А это не нарушит сон женщины,
которой скоро рожать?

Идите со своей любовью в поля.
Прилягте в тени. Положите голову ей на колени. Поклянитесь в верности
своим близким и мыслям о них.
Как почувствуете, что генералы и политики могут предсказать движение вашего ума, сразу сходите с него.
Оставьте ум как знак, как ложную наводку на путь, которым не пойдете.
Будьте как лиса, которая петляет,
сбивая охотников со следа.
Практикуйте воскресение.


ЧАРЛЬЗ РАФФЕРТИ, 2026

ЧТО НЕ ТАК С ТРЕВОЖНЫМИ ЗВОНОЧКАМИ

Никто не хочет уходить с вечеринки,
если, конечно, не начинается пожар.
Но и тогда, если пламя достаточно далеко, чтобы красиво мерцать, сначала допьют свои коктейли и ещё раз сходят за закусками.
Мы никогда не понимаем,
как такое вообще могло произойти. Почему федеральные агенты вдруг в масках.
Мои соседи пока не произносят слово «фашизм».
Мы ведь не нарушаем закон, говорят они,
это ведь едут не за нами.

(перевела Наташа Пресс, обводя взглядом комнату)