Начинается как тихая мелодрама, а заканчивается как фигурно выточенный памфлет. Кино о власти (не)зрелого мужского эго, которой необходимо поставить границы.

Маша привязана к Серёже как жвачка. Пространство, в котором обитают ребята, оператор превращается в замкнутый аквариум. Персонажи в нём не люди, экспонаты — более выразительны, чем в жизни, но местами статичны. Монтаж то разгоняет повествование, то сбавляет обороты, любуясь актёрами.

Марина Калецкая — такая узнаваемая Маша, будто её списали с созависимых соседнего двора. Отнюдь не простодушная виновница торжества, а представительница поколения, сформированного не социальным, а прежде всего Интернет-капиталом. Когда (не)добровольно пришёл к психологу и отправился на эмоциональную мобилизацию.

За Анастасией Куимовой в качестве режиссёра совершенно точно стоит наблюдать.

Апокалипсис грядёт, предстоит принять новые обстоятельства. Правда?

Иллюстрация выматывающего нетворкинга с собственной едва ли наполеннной чем-то жизнью. Мир трещит по швам, а Женя, зерно расщепляемой цивилизации, застряла в лимбе как критики на российских кинофестивалях.

С одной стороны родители, улетевшие на море. С других стороны бывший, телефон которого не заблокирован, бутылка белого сухого под рукой и случайный сосед, с которым 5 лет не были знакомы. Короче многоугольник стабильности по Маслоу.

Марина Калецкая (краш этого канала) демонстрируют, что последний день человечества не похож на праздник жизни в Голливуде. Скорее это семейный чат, где все пишут большими буквами, но без цели. Оператор умело держит напряжение — крупные планы вместо пустых глобальных катаклизмов.

Мир, который давно отдали на аутсорс богоспасаемым цифровым приблудам. Когда перелезть через балкон — уже героический поступок (обаятельный Роман Евдокимов). Что если в конце света просто оставаться человеком и как следует повеселиться? Попробуем когда-нибудь!

Когда корпоративное кино о славном прошлом приобретает обаяние ироничного научпопа.

Федорченко с помощью анимационных зарисовок и закадрового голоса миксует греческий миф о хромом боге-кузнеце с Олимпа и историю студотряда. Выглядит грубо и плоско, будто 58-минутный ролик из «говорящих» голов, прибауток о комарах и непробивших то голову, то ногу гвоздях заказал сам Зевс в обличие крепкого хозяйственника в костюме.

Всё максимально прозрачно и прозаично, что в случае с творчеством Алексея Федорченко не идёт фильму на пользу. Хриплые отповеди ветеранов, оживлённые нейросетевыми «задниками» словно вырезали из презентацию для юбилейного корпоратива.

Вроде бы ностальгический гимн труду. Но все монологи о былых подвигах и радостях быта сегодня считываются как социальная реклама. Романтика так удобно замещает элементарную технику безопасности, что становится тревожно.

На фоне разговоров о пользе ручного труда история стройотряда звучит как аккуратная агитационная проповедь. Причём без права голоса у тех, кому она адресована сегодня.

Федорченко старается балансировать между поэзией и агитпропом. Но здешняя поэзия, увы, проигрывает корпоративной мифологии. То ли красочный урок истории, то ли иллюстрация трудовой романтики, то ли рядовой бренд-контент с весьма прозаичными задачами.

Системы, которая поддерживала бы продюсеров-дебютантов, не существует. Нижняя возрастная граница продюсеров — 40+.

При этом мы любим участвовать в фестивалях. Было приятно получить несколько наград на «Маяке». Важно не останавливаться на этом, фестивали — только первый этап в продвижении.

Практически все мои фильмы сделаны в коллаборации с другими продюсерами. В целом продюсирование — очень одинокий бизнес.

То, что фильм «Сводишь с ума» заработал не 15 млн рублей, а 110 — на 99% заслуга Даши Лебедевой. В начале холдинг не вполне верил в этот проект.

Сейчас время сказок и больших бюджетов холдингов. Я хочу сражаться за молодых режиссёров, сценаристов и других специалистов с видением. Продюсирование — всегда шантаж, манипуляция, обман. Я за стиль, за искусство!

Дебютная исповедь, обманчиво стилизованная под творчество раннего Романа Михайлова, который прошёл соборование. По-своему ироничная, а где-то опрометчивая пощёчина глянцевому благочестию.

Артём Тумаков словно посмотрел с десяток духовных драм и решил снять фильм, который будет выглядеть наперекор всем им вместе взятым. Рамка 4:3, крупные и сверхкрупные планы с кровью и сигаретой, мир живых и мёртвых (ч/б и цвет) — практически праздник жизни.

«А как правильно?» задаёт вопросы, но с ответами не спешит, как и с оправданием чужих ожиданий. Вместо приторного умиления кино терзает тишиной и нелинейностью. Вместо ожидания чуда фильм обращает внимание на тяжёлый труд по его поимке и фиксации красочных деталей.

Марина Лебедева — героиня, утратившая красоту («Теперь я как они»). Опираясь лишь на внешнее, девушка пребывает в поиске новой точки опоры. Мир вокруг неё — место, где внешность решает множество проблем женщины, не разделяющей идеи феминизма.

Неудивительно, что, став «как все» (уродливой, как и мир), девушка уходит в затворничество — в компании одеяла, швейной машинки, загадочной иконы и радиоприёмника «Маяк». Причём скорее от отчаяния, а не за просветлением как юродивые.

Монтаж бередит прошлое и цепляет островки настоящего, выдерживая паузы дольше положенного. В этой неровной (и неловкой) тишине можно вспомнить и о собственных тараканах, истошно грызущих душу.

Чудеса, как и вышеупомянутые ответы, с неба не падают. Зрителю нужно, как в ленте соцсетей, побыть модератором, чтобы откопать сокровище в мешке с удобрениясм. Кино, которое не учит тому, как жить правильно. Можно только п(р)очувствовать, пока всё горит и на душе спокойно.

Коридоры интерната освещают лампы. Вроде бы льётся свет, но не спешите принимать голую монету за метафору.

Артур Соколов снимает кино об интернате для детей из семей старообрядцев. За радушными улыбками и первичной похвалой скрывается миниатюрный ГУЛАГ для маленьких (людей и соблазнов).

Обошлись без вышек и проволоки. Только голые коридоры, уходящие в безвремнье, и робкий идеологический надзор в лице внешне обаятельных нянь. Не замена матерям, скорее спин-офф на полставки.

Это мог быть клип о нежности и беззаботности взрослении, но режиссёр решился на 30-минутный хрон на серьёзной интонации. Немая камера в совокупности с грустной закадровой музыкой следит за воспитателями и подопечными, останавливаясь то на их лицах, то на разбухших висках.

На старообрядческом быту минимум внимания, хотя казалось бы вот он, материал. В контексте фильма это не экзотика, а белый шум — с запретами и ограничениями, которые не испаряются с началом учёбы.

Режиссёр сторонится излишнего драматизма в духе «Россия, о которой мы не догадывались» — как будто это к лучшему. Няни, лишённые ореола святости, витают между соцработником и надзирателем: то погладят, то подгадят. Без пяти минут ПНИ, только без заламывания конечностей.

Док наблюдения, лишённый выраженного конфликта. Взрослые, которые ничего не в состоянии контролировать, по-прежнему ходят по коридору с фонариком и «умным» видом. Вестимо метафора на Россию.

Жили-были студенты и выпускники Киноколледжа, которые захотели снять роуд-муви с закосом в дешёвую философию и цитатами из «Игры престолов» и Хаяо Миядзаки. Ну ок, сняли.

Чёрно-белое турне по нейронным связям поколения, которое разглядело героизм между строк книжки «Мифы древней Греции» и принялось истошно хлопать в ладоши. Интегрировали его в современность посредством пачки удобрений и палок для спортивной ходьбы.

Лента безбожно утомительных юношеских (само)оправданий. Мир трёх друзей, которые отправились в поездку, не делится на свет и тьму. Скорее дробится на тарелку из прокрастинации и бокалы редких вспышек решимости с кислотным фильтром.

Три друга охотятся за мифическим растением, чтобы вернуть одному из ребят обоняние. Аллюзия на аргонавтов, отдающая духотой чуть менее чем полностью. Вместо золотого руна — мемы и шутки о хот-догах с двумя сосисками. Вместо эпической миссии — нейросценарий для ролика в VK Видео.

Подписка у ребят одновременно на Ясона, царя Давида и Жанну д’Арк, причём по промо-коду. Великие подвиги аккуратно раскадрованы, зумерские «мудрости» вылетают как мотивационные скороговорки.

Даниил Меркулов следует формуле «много разговоров, мало действий». Нащупать баланс у режиссёра не получается — скатывается то в сказку о загадочном растении («Это же обычная хурма!»), то в философский трактат в вакууме.

Инфантильность вроде бы высмеивается, но на пол шишечки. Милая растерянность пацанов как будто подкупает, но отдаёт горелой пластмассой. Добивает безжизненная актёрская игра, жонглирующая пресными лицами и бессмысленной декламацией реплик сценария.

Напускной героизм зумеров-бездельников — неумелый росчерк ученического пера, которое забыли макнуть в чернила. Смотреть это тяжело и горько — как глазами, так и сердцем.

Однажды в жизнь врывается большая драма. Причём негаданно-нежданно, с предчувствием, что завтра обо всём пожалеешь. Но завтра — это же так далеко, правда? У нас есть только сегодня.

Елизавета Саввина предлагает историю двух героинь, Насти и Кати. Словно два профиля в соцсети, где реальность давно проиграла цифровым аватарам. Одна лечит расставание новым знакомым. Другая обвиняет подругу в краже мечты. Конфликт предполагаем, но всё-таки цепляет.

20-летние зумерки на экране неожиданно обнаруживают, что окружающий мир не просто жесток, но и забавен в стремлении усугублять без повода. Режиссёрка умело перекручивает драму до масштаба взрослой катастрофы.

Вкрапления нежности украшают и без того чувственные диалоги. Почти каждый взгляд читается как вещественное доказательство жизни на экране. Жизни, которая напрочь отсутствует в половине работ, представленных в конкурсе.

Мужские персонажи — скорее функции, нежели полноценные герои. Ходячие триггеры женских кризисов. Маленькая месть патриархальному миру кино. Местами проговариваемый текст обгоняет изображение. Эта амбиция — показать больше рассказываемого — делает фильм ярким и заметным. Трогательный аудит взросления здесь и сейчас.

В Питер не захотелось, но нельзя не отметить, что Елизавета Саввина — большая молодец.

Упоительный парадокс авторского мокьюментари. Фильм про кастинг в кино о суровых 90-х, снятый на дрожащую ручную камеру, оборачивается кастингом в российскую реальность 2026‑го. Здесь скорее полуживые, чем полумёртвые (все, кроме тошнотворной ностальгии).

Режиссёры приглашают «поразгонять» сценки знаменитых актёров настоящего и прошлого. Примеряют им парики, как у Михалкова в «Жмурках», раздают костюмы Adidas, пошитые армянами, сажают на белых коней и далее по обстоятельствам.

Это нисколько не аккуратная реконструкция съёмочной площадки -цатилетней давности. Скорее следственный эксперимент, акторы которого пытаются ответить на вопрос, в какой момент документальная Россия окончательно стала вымыслом, а грань между реальностью и сценарием стёрлась и стала VHS-хроникой.

Илья Хотиненко, поясняющий за понятия и «цвета» бандитов (кто не понял, тот не понял), разыгрывает маленький Нюрнберг над полуживой эпохой. Актёры одержимы точностью в деталях как прокуроры сил союзников. Их фанатичная тяга к достоверности напоминает медиа-баталии за аутентичность и патриотизм российских блокбастеров.

Режиссёры, распевающие Кипелова в переходе, признают, что берутся поговорить о «пережёванной эпохе». Смеясь, они затирают про суть искусства, подвязывая этот «мусор» под собственную оптику. Авторы вторгаются в кадр собственной картины как чиновники, которые в ужасе обнаруживают себя в ленте подментованного Telegram-канала.

Фильм о картине про 90-е неизбежно становится высказыванием о настоящем. Гангстеры, пробы, лошади, «откровения» о киноиндустрии — миниатюрная модель страны, мастер-копию которой собирают из бэкстейджа, как бы странно ни звучало. Увы, в случае с авторами «Одиссеи» получается не актуальная метафора или параллель, а блеклая тень. Мумия-фрик, сбежавшая из музея посреди ночи, потому что испугалась стагнации.

Казалось бы, что можно выжать из горстки снега и детской непосредственности? Виталий Суслин выжимает притчу да такую, что детский утренник оборачивается колоквиумом по политологии.

Девочка лепит снеговика с глазами-пуговицами. Её бабушка шьёт платье для праздника. Всё кажется предсказуемым до появления крайне занятой сестры, которая задаёт неудобный вопрос «Где морковка?».

Можно ли уберечь хрупкое, если все вокруг убеждены, что ломать веселее, чем строить или пр крайней мере хранить созданное? Девочка сторожит Снеговика, а сестра убеждена, что его всё равно сломают.

Взрослые и праздник готовят, и в то же время казнь Снеговика. Детская тревога живее и выразительнее будней новостника. Снеговик — почти оппозиционер. Существует в стране до тех пор, пока старшие не договорятся о его обмене.

Виталий Суслин снова разыгрывает спектакль в декорациях абсурда с фирменными интонациями нежного лубка. Камера превращает дозор за Снеговиком ни много ни мало в дозор на Стене. Каждый шорох и скрип как сигнал об опасности.

Героиня Эрики Орловой — не обаятельная принцесса с утренника, а маленький диссидент, уверенный, что даже у снега есть права и свободы. Обаятельная сказка о ребёнке с убеждениями. Если с детства объяснять, что ломать — не строить, однажды за Снеговика примут любого, кто выбивается из серой массы. Думайте.

Первый российский фильм, который признаётся, что суперспособности против реальности бесполезны и бессильны.

Верхозин берёт до боли родной, узнаваемый пейзаж с охранниками-простаками, которым легко запудрить мозг. Лёгким движением руки, внушения и шарлатанского телекинеза автор превращает кино в лабораторию по трансформации маленького человека.

Гипотеза проверяется легко: равнодушие сильнее чуда. Антон — не столько герой, сколько ошибка системы. Удобнее, чтобы его таланты и мечты тихо пылились в подсознании, а телом управляла обыденность, далёкая от чудес.

Образ охранника, предсказывающего будущее, но решившего не испытывать судьбу — живописная метафора, которую нетрудно экстраполировать на всех нас. «Кто-то равен, кто-то равнее», — скажет бездарность. «Я всё равно попробую», — перечит Кирилл Верхозин.

Кто мы такие, чтобы этому противостоять, а главное зачем? Супергеройское кино, сжатое до размеров зарплаты российского учителя или врача. Зеркало для каждого, кто любит повторять: «Там всё уже решили без нас».

Когда типовая мужская тревожность искуссно косит под любовь, а чуть позже под раскаяние. Автор будто бы спрашивает у зрителя, какой объём насилия он в состоянии вокруг себя не замечать.

Саня — парень, исповедующий закон силы и злобы. Совсем не похожий на растерянного пацана с добрым сердцем. Человек, способный уничтожать любые намёки на теплоту и чувственность.

Встретив Машу, он получил шанс на перезагрузку. Но привычка владеть и поднимать руку вместо того, чтобы слушать и слышать, оказывается сильнее. Вспышка агрессии подаётся не как роковой эпизод, сопровождаемый тревожной музыкой. Для парня это будничный, типовой жест родом из тяжёлого детства.

Есть соблазн интерпретировать это кино как трагедию о мужике, который прогнулся под грузом патриархальной энергии. Но режиссёр не предлагает терапевтического подтекста. Никакого примиряющего объятия, никакой мантры об осознании. Только голые, дискомфортные последствия.

Когда личная ответственность важнее исторических процессов, а политика проявляется в демонстрации того, как насилие живёт и здравствует в России. Всё как всегда — почти всех устраивает.