Когда долго живёшь в какой-то стране, перестаёшь замечать её маленькие странности — они становятся частью воздуха. Для меня «Холодный душ» оказался встречей с одной из таких странностей. Летом в России отключают горячую воду, чтобы проверить трубы перед зимой. Простая вещь. Настолько, что никто уже не задаёт вопросов.

В этом есть что-то похожее на жизнь. Перед долгой зимой испытывают трубы. Перед любовью, кажется, испытывают сердца, чтобы понять, способны ли они сохранить тепло, когда вокруг становится холодно.

Фереште Амани

Лето новое, деревня старая, вызов нетипичный — любовь внимание внука.

Максим Колиганов под художественным руководством Владимира Котта снимает семейное кино с перебором слащавости. Фильм выглядит как репортаж RTVI с переговоров на Аляске. В этой русской деревне, как в Анкоридже, до мира можно дотянуться рукой, но поверить в то, что он наступит, невозможно.

В дом к деду Юре приезжает внук, и всё вроде бы радушно. Но гармонию нарушает Витя — бывший дипломат и, о ужас, ещё один дед (по папиной линии). В отличие от героя Стоянова, Фёдор Добронравов отыгрывает человека, который и с окружающими, и с родным внуком говорит так, будто снимается в политическом ток-шоу.

У деда Вити и улыбка (американская), и дорогие подарки (приставка Play Game вместо PlayStation), и дивные рассказы о далёких странах. Не обходится без ощущения, что тебя обходят по флангу — дед Юра проигрывает новоиспечённому деду, кажется, во всём. Начинается противоборство не на жизнь, а на смерть, словно два кандидата в депутаты сражаются за голос последнего неопределившегося избирателя в своём округе.

Если отбросить мишуру, останется тривиальное противоборство — мягкая сила капиталистических благ VS суровый опыт человека, который знает цену и жареной картошке, и заточенному лобзику, и беспочвенным, но красивым обещаниям. Колиганов и Котт стараются превратить монтажный балаган из шуток и проявлений безответственности в сатиру на весь взрослый мир, который готов торговаться даже за внимание ребёнка.

«На деревню дедушке 2» проигрывает первой части, смотреть сиквел местами утомительно и больно. Два поколения советских дедов «продают» пацану субъективные варианты его будущего. Юный Владик прилежно учится обманывать обоих, и это по-настоящему страшно.

Смотреть: с 16 июля в прокате.

Будто семейно-подростковая драма, а по факту триллер, где чувства выдают по талонам и не более трёх в руки.

Света Владимирова не давит на жалость, интегрируя героя с особенностями. Её кино разрезает тишину как беззвучный режим на телефоне, который включён раз и навсегда.

История о том, как подросток пытается удержать мать, оперативно трансформируется в приговор. Любовь на экране не спасает, лишь аккуратно обрамляет катастрофу.

Мария Волкова и Иван Дячук не «страдают» на камеру. Актёры медленно уходят в «закат» — и это выглядит эффектнее, нежели каждый стал бы кричать о беспомощности.

Маленький островок жизни, в которой страшнее всего услышать слова «обуза» и «надо жить дальше».

Есть фильмы, которые бьют по зрителю кувалдой. Есть те, которые тычут в него ножом, который стоило бы заточить. «Тихие смыслы» обитают где-то между.

Главное орудие картины — подводный то ли шёпот, то ли шелест. Форма диалога слепых и глухих людей с внешним миром, который только на первый взгляд кажется манифестом. Для них это ежедневная обыденность.

Документалисты заходят на территорию, где легко скатиться то в манипуляцию, то в заигрывание. Но выдерживают пограничное состояние. Труппа нижегородского ТЮЗа репетирует «Сотворившую чудо», наблюдая за поведением слепого и глухого подростка Пети.

Казалось бы, идеальные декорации для фестивального миксера. Но авторы вовремя сбавляют градус драмы, оставляя воздух для вкрапления жизни и ситуационного юмора.

Актёры примеряют текст пьесы, пока Петя бьёт себя книгами с разноцветными обложками. На фоне закрадывается неудобный вывод — «чудо» весьма нетривиального воспитания в России ложится на плечи одной-единственной матери-благоволительница.

Камера разрывается между театральными буднями и тернистым путём адаптации Пети к жизни. Местами картина слишком опирается на моральную чистоту героев, не впуская в историю мало-мальких конфликтов.

Из-за отсутствия драмы фильм выглядит благочестивым, почти глянцевым. Впрочем, это можно оценить как плюс. Во времена манипулятивной патетики выходит кино, которое не пихает в рот зрителю ложку сочувствия и не орёт «Жуй, глотай, подпишись на ежемесячные донаты благотворителей».

Кино, которое планомерно напоминает, что чудо — не сказка с хэппи-эндом, а тяжёлый ежедневный труд. Увы, разговор об этом получается скорее душным, нежели располагающим к рефлексии.

Начинается как тихая мелодрама, а заканчивается как фигурно выточенный памфлет. Кино о власти (не)зрелого мужского эго, которой необходимо поставить границы.

Маша привязана к Серёже как жвачка. Пространство, в котором обитают ребята, оператор превращается в замкнутый аквариум. Персонажи в нём не люди, экспонаты — более выразительны, чем в жизни, но местами статичны. Монтаж то разгоняет повествование, то сбавляет обороты, любуясь актёрами.

Марина Калецкая — такая узнаваемая Маша, будто её списали с созависимых соседнего двора. Отнюдь не простодушная виновница торжества, а представительница поколения, сформированного не социальным, а прежде всего Интернет-капиталом. Когда (не)добровольно пришёл к психологу и отправился на эмоциональную мобилизацию.

За Анастасией Куимовой в качестве режиссёра совершенно точно стоит наблюдать.

Апокалипсис грядёт, предстоит принять новые обстоятельства. Правда?

Иллюстрация выматывающего нетворкинга с собственной едва ли наполеннной чем-то жизнью. Мир трещит по швам, а Женя, зерно расщепляемой цивилизации, застряла в лимбе как критики на российских кинофестивалях.

С одной стороны родители, улетевшие на море. С других стороны бывший, телефон которого не заблокирован, бутылка белого сухого под рукой и случайный сосед, с которым 5 лет не были знакомы. Короче многоугольник стабильности по Маслоу.

Марина Калецкая (краш этого канала) демонстрируют, что последний день человечества не похож на праздник жизни в Голливуде. Скорее это семейный чат, где все пишут большими буквами, но без цели. Оператор умело держит напряжение — крупные планы вместо пустых глобальных катаклизмов.

Мир, который давно отдали на аутсорс богоспасаемым цифровым приблудам. Когда перелезть через балкон — уже героический поступок (обаятельный Роман Евдокимов). Что если в конце света просто оставаться человеком и как следует повеселиться? Попробуем когда-нибудь!

Когда корпоративное кино о славном прошлом приобретает обаяние ироничного научпопа.

Федорченко с помощью анимационных зарисовок и закадрового голоса миксует греческий миф о хромом боге-кузнеце с Олимпа и историю студотряда. Выглядит грубо и плоско, будто 58-минутный ролик из «говорящих» голов, прибауток о комарах и непробивших то голову, то ногу гвоздях заказал сам Зевс в обличие крепкого хозяйственника в костюме.

Всё максимально прозрачно и прозаично, что в случае с творчеством Алексея Федорченко не идёт фильму на пользу. Хриплые отповеди ветеранов, оживлённые нейросетевыми «задниками» словно вырезали из презентацию для юбилейного корпоратива.

Вроде бы ностальгический гимн труду. Но все монологи о былых подвигах и радостях быта сегодня считываются как социальная реклама. Романтика так удобно замещает элементарную технику безопасности, что становится тревожно.

На фоне разговоров о пользе ручного труда история стройотряда звучит как аккуратная агитационная проповедь. Причём без права голоса у тех, кому она адресована сегодня.

Федорченко старается балансировать между поэзией и агитпропом. Но здешняя поэзия, увы, проигрывает корпоративной мифологии. То ли красочный урок истории, то ли иллюстрация трудовой романтики, то ли рядовой бренд-контент с весьма прозаичными задачами.

Системы, которая поддерживала бы продюсеров-дебютантов, не существует. Нижняя возрастная граница продюсеров — 40+.

При этом мы любим участвовать в фестивалях. Было приятно получить несколько наград на «Маяке». Важно не останавливаться на этом, фестивали — только первый этап в продвижении.

Практически все мои фильмы сделаны в коллаборации с другими продюсерами. В целом продюсирование — очень одинокий бизнес.

То, что фильм «Сводишь с ума» заработал не 15 млн рублей, а 110 — на 99% заслуга Даши Лебедевой. В начале холдинг не вполне верил в этот проект.

Сейчас время сказок и больших бюджетов холдингов. Я хочу сражаться за молодых режиссёров, сценаристов и других специалистов с видением. Продюсирование — всегда шантаж, манипуляция, обман. Я за стиль, за искусство!

Дебютная исповедь, обманчиво стилизованная под творчество раннего Романа Михайлова, который прошёл соборование. По-своему ироничная, а где-то опрометчивая пощёчина глянцевому благочестию.

Артём Тумаков словно посмотрел с десяток духовных драм и решил снять фильм, который будет выглядеть наперекор всем им вместе взятым. Рамка 4:3, крупные и сверхкрупные планы с кровью и сигаретой, мир живых и мёртвых (ч/б и цвет) — практически праздник жизни.

«А как правильно?» задаёт вопросы, но с ответами не спешит, как и с оправданием чужих ожиданий. Вместо приторного умиления кино терзает тишиной и нелинейностью. Вместо ожидания чуда фильм обращает внимание на тяжёлый труд по его поимке и фиксации красочных деталей.

Марина Лебедева — героиня, утратившая красоту («Теперь я как они»). Опираясь лишь на внешнее, девушка пребывает в поиске новой точки опоры. Мир вокруг неё — место, где внешность решает множество проблем женщины, не разделяющей идеи феминизма.

Неудивительно, что, став «как все» (уродливой, как и мир), девушка уходит в затворничество — в компании одеяла, швейной машинки, загадочной иконы и радиоприёмника «Маяк». Причём скорее от отчаяния, а не за просветлением как юродивые.

Монтаж бередит прошлое и цепляет островки настоящего, выдерживая паузы дольше положенного. В этой неровной (и неловкой) тишине можно вспомнить и о собственных тараканах, истошно грызущих душу.

Чудеса, как и вышеупомянутые ответы, с неба не падают. Зрителю нужно, как в ленте соцсетей, побыть модератором, чтобы откопать сокровище в мешке с удобрениясм. Кино, которое не учит тому, как жить правильно. Можно только п(р)очувствовать, пока всё горит и на душе спокойно.

Коридоры интерната освещают лампы. Вроде бы льётся свет, но не спешите принимать голую монету за метафору.

Артур Соколов снимает кино об интернате для детей из семей старообрядцев. За радушными улыбками и первичной похвалой скрывается миниатюрный ГУЛАГ для маленьких (людей и соблазнов).

Обошлись без вышек и проволоки. Только голые коридоры, уходящие в безвремнье, и робкий идеологический надзор в лице внешне обаятельных нянь. Не замена матерям, скорее спин-офф на полставки.

Это мог быть клип о нежности и беззаботности взрослении, но режиссёр решился на 30-минутный хрон на серьёзной интонации. Немая камера в совокупности с грустной закадровой музыкой следит за воспитателями и подопечными, останавливаясь то на их лицах, то на разбухших висках.

На старообрядческом быту минимум внимания, хотя казалось бы вот он, материал. В контексте фильма это не экзотика, а белый шум — с запретами и ограничениями, которые не испаряются с началом учёбы.

Режиссёр сторонится излишнего драматизма в духе «Россия, о которой мы не догадывались» — как будто это к лучшему. Няни, лишённые ореола святости, витают между соцработником и надзирателем: то погладят, то подгадят. Без пяти минут ПНИ, только без заламывания конечностей.

Док наблюдения, лишённый выраженного конфликта. Взрослые, которые ничего не в состоянии контролировать, по-прежнему ходят по коридору с фонариком и «умным» видом. Вестимо метафора на Россию.

Жили-были студенты и выпускники Киноколледжа, которые захотели снять роуд-муви с закосом в дешёвую философию и цитатами из «Игры престолов» и Хаяо Миядзаки. Ну ок, сняли.

Чёрно-белое турне по нейронным связям поколения, которое разглядело героизм между строк книжки «Мифы древней Греции» и принялось истошно хлопать в ладоши. Интегрировали его в современность посредством пачки удобрений и палок для спортивной ходьбы.

Лента безбожно утомительных юношеских (само)оправданий. Мир трёх друзей, которые отправились в поездку, не делится на свет и тьму. Скорее дробится на тарелку из прокрастинации и бокалы редких вспышек решимости с кислотным фильтром.

Три друга охотятся за мифическим растением, чтобы вернуть одному из ребят обоняние. Аллюзия на аргонавтов, отдающая духотой чуть менее чем полностью. Вместо золотого руна — мемы и шутки о хот-догах с двумя сосисками. Вместо эпической миссии — нейросценарий для ролика в VK Видео.

Подписка у ребят одновременно на Ясона, царя Давида и Жанну д’Арк, причём по промо-коду. Великие подвиги аккуратно раскадрованы, зумерские «мудрости» вылетают как мотивационные скороговорки.

Даниил Меркулов следует формуле «много разговоров, мало действий». Нащупать баланс у режиссёра не получается — скатывается то в сказку о загадочном растении («Это же обычная хурма!»), то в философский трактат в вакууме.

Инфантильность вроде бы высмеивается, но на пол шишечки. Милая растерянность пацанов как будто подкупает, но отдаёт горелой пластмассой. Добивает безжизненная актёрская игра, жонглирующая пресными лицами и бессмысленной декламацией реплик сценария.

Напускной героизм зумеров-бездельников — неумелый росчерк ученического пера, которое забыли макнуть в чернила. Смотреть это тяжело и горько — как глазами, так и сердцем.

Однажды в жизнь врывается большая драма. Причём негаданно-нежданно, с предчувствием, что завтра обо всём пожалеешь. Но завтра — это же так далеко, правда? У нас есть только сегодня.

Елизавета Саввина предлагает историю двух героинь, Насти и Кати. Словно два профиля в соцсети, где реальность давно проиграла цифровым аватарам. Одна лечит расставание новым знакомым. Другая обвиняет подругу в краже мечты. Конфликт предполагаем, но всё-таки цепляет.

20-летние зумерки на экране неожиданно обнаруживают, что окружающий мир не просто жесток, но и забавен в стремлении усугублять без повода. Режиссёрка умело перекручивает драму до масштаба взрослой катастрофы.

Вкрапления нежности украшают и без того чувственные диалоги. Почти каждый взгляд читается как вещественное доказательство жизни на экране. Жизни, которая напрочь отсутствует в половине работ, представленных в конкурсе.

Мужские персонажи — скорее функции, нежели полноценные герои. Ходячие триггеры женских кризисов. Маленькая месть патриархальному миру кино. Местами проговариваемый текст обгоняет изображение. Эта амбиция — показать больше рассказываемого — делает фильм ярким и заметным. Трогательный аудит взросления здесь и сейчас.

В Питер не захотелось, но нельзя не отметить, что Елизавета Саввина — большая молодец.

Упоительный парадокс авторского мокьюментари. Фильм про кастинг в кино о суровых 90-х, снятый на дрожащую ручную камеру, оборачивается кастингом в российскую реальность 2026‑го. Здесь скорее полуживые, чем полумёртвые (все, кроме тошнотворной ностальгии).

Режиссёры приглашают «поразгонять» сценки знаменитых актёров настоящего и прошлого. Примеряют им парики, как у Михалкова в «Жмурках», раздают костюмы Adidas, пошитые армянами, сажают на белых коней и далее по обстоятельствам.

Это нисколько не аккуратная реконструкция съёмочной площадки -цатилетней давности. Скорее следственный эксперимент, акторы которого пытаются ответить на вопрос, в какой момент документальная Россия окончательно стала вымыслом, а грань между реальностью и сценарием стёрлась и стала VHS-хроникой.

Илья Хотиненко, поясняющий за понятия и «цвета» бандитов (кто не понял, тот не понял), разыгрывает маленький Нюрнберг над полуживой эпохой. Актёры одержимы точностью в деталях как прокуроры сил союзников. Их фанатичная тяга к достоверности напоминает медиа-баталии за аутентичность и патриотизм российских блокбастеров.

Режиссёры, распевающие Кипелова в переходе, признают, что берутся поговорить о «пережёванной эпохе». Смеясь, они затирают про суть искусства, подвязывая этот «мусор» под собственную оптику. Авторы вторгаются в кадр собственной картины как чиновники, которые в ужасе обнаруживают себя в ленте подментованного Telegram-канала.

Фильм о картине про 90-е неизбежно становится высказыванием о настоящем. Гангстеры, пробы, лошади, «откровения» о киноиндустрии — миниатюрная модель страны, мастер-копию которой собирают из бэкстейджа, как бы странно ни звучало. Увы, в случае с авторами «Одиссеи» получается не актуальная метафора или параллель, а блеклая тень. Мумия-фрик, сбежавшая из музея посреди ночи, потому что испугалась стагнации.